Август 1812 г.

Иван.

На таком ходу, от которого любая кобыла сдохла бы, Иван въехал на «Авроре» в передовой двор. Выбрав у амбара клочок земли потверже, притер машину к стене и лишь тогда отпустил рычаги. Пальцы свело, плечи задеревенели. Выбираться пришлось боком, сначала Иван ткнул в жижу трость, навалился на нее и осторожно отцепился от борта. Со стороны — калека, зато возле раскрытого кожуха он двигался как рыба в воде. За месяцы после ранения Иван изучил машину и по звуку различал, какой узел выдержит еще версту, а какой сейчас разнесет.

Во дворе шумела отступающая армия.

У колодца лекарь на живую латал какого-то поручика. Возле забора обозные хрипло собачились с казаками из-за коней, двое курьеров, застряв в узких воротах, костерили весь белый свет. На лавке у амбара теснились раненые — кто с грязной тряпкой на голове, кто с рукой в лубках. Сгрудившиеся над картой офицеры перебирали ворох записок, пока адъютант монотонно диктовал писарю номера частей, ушедших к Дорогобужской дороге.

Глубоким тылом тут и не пахло. Обычный проходной двор за арьергардом — временная дыра, куда начальство стаскивало людей. Важного пленника здесь еще можно продержать пару часов. Крепостью это место назвал бы лишь идиот, сроду не видевший толковой фортификации.

Следом спрыгнул Фигнер. Его повело; едва не впечатавшись в борт, он выругался и похромал к офицерам. Старшинство принадлежало ему, а машина и маршрут оставались за Иваном, людей, караул и прочие хлопоты Фигнер забрал себе, что несказанно радовало бывшего телохранителя.

На полу «Авроры» сидел Наполеон. Ремни впились в запястья и лодыжки, рот замотан тряпьем. Злой взгляд оставался властным. Гать вымотала пленника, однако приказной холод из глаз никуда не ушел.

Рустама держали отдельно. Мамелюк молчал, переводя взгляд с императора на Ивана. Один стрелок целился ему в грудь, второй придерживал нож у пояса. Иван спокойно выдержал этот взгляд. Объяснения им обоим были ни к чему: один доставил груз, второй ждал случая расквитаться.

У ворот поднялся ор:

— Чья повозка?

— Кто за старшего? Убирайте раненых, дайте проехать!

Фигнер уже стоял перед майором с перевязанной щекой.

— Вы здесь командуете?

— Я. А вы кто такие?

— Фигнер. Из команды Толстого. Пленного — в дом, двор очистить, к воротам — караул.

Майор набычился:

— Что еще за пленный?

Фигнер наклонился к его уху. Раздражение сошло с лица майора; выпучив глаза, он уставился на машину.

— Вы с ума сошли?

— Можете проверить за закрытыми дверями. И уберите лишних, будьте любезны.

Майор гаркнул адъютанту:

— Казаков к воротам! Дворовых — к сараю! Раненых — в сени. Капитана Ланского сюда. К машине никого не подпускать!

— Нужна закрытая карета, — вставил Фигнер. — Свежие кони. Конвой до штаба.

Адъютант устало сплюнул:

— У нас тут не гостиный двор. Подводы под ранеными, за коней артиллеристы горло перегрызут.

— Тогда посылайте верховых к почтовому двору, — приказал майор. — Пусть ищут там. Карету, коляску — плевать. И сменную пару.

Иван уже вскрыл кожух, и спиртовой пар ударил ему в лицо. Уперевшись бедром в борт, он ткнул тростью в нижнее крепление, затем подцепил крюком деталь, показывая трещину и мокрый след спирта у стыка. Шестерню уже перекашивало. Майор во все глаза глядел на Бонапарта.

— Прикрыли бы ему лицо что ли, али в форму нашенскую переодели, — бросил он.

Фигнер задумчиво махнул головой, соглашаясь. Он буркнул, указывая на автомобиль:

— Дальше не пойдет. Протянет версту и сдохнет. Встанем прямо на тракте со всем этим добром.

Теперь майор смотрел на машину.

— Телега?

Фигнер мотнул головой:

— Слишком на виду. И так слишком заметно, а в телеге через час об этом будут знать все обозы, через два — французы.

— Свободных телег все равно нет, — вставил адъютант. — Начнем снимать раненых — шум поднимется, привлечет внимание. Дескать французскому императору нужнее, чем нашим.

Майор принял решение:

— В дом его. В боковую комнату, окна заколотим, двойной караул и ждем карету.

К «Авроре» подошли трое офицеров. Старший долго всматривался в лицо Наполеона, затем стащил фуражку, перекрестился и торопливо надел ее обратно, словно устыдился собственного испуга.

— Он, — выдохнул он.

Наполеон резко бросил что-то, но через ткань было не понятно, зато тон поняли все. Майор сразу подобрался.

— Поднимайте. Аккуратно. Ремни проверить.

Тяжело опираясь на саламандру, Иван подошел к пленнику. Стрелки подхватили Наполеона под локти, а Иван собственноручно проверил узлы на запястьях. В таких делах халтура стоила жизни; уважения к императорскому титулу у него не было. Рустама повели следом. У порога Фигнер придержал майора:

— Мамелюка заприте отдельно, но рядом.

— Зачем?

— Во дворе вокруг него соберутся любопытные. Уведете далеко — начнет рваться к хозяину. Пусть сидит под ружьями и видит хозяина. Так спокойнее.

В боковой комнате воняло сыростью, на столе валялись хлебные крошки, в углу стоял мешок. Стол вынесли, оставив одну лавку. Наполеона посадили так, чтобы караул видел каждое движение его рук, и забили окно доской. Рустама устроили у стены, потуже затянув путы; между пленниками встали два стрелка.

Вскоре привели Пахомова.

Его берегли и собирались при первой возможности отправить в тыл. Пока подводы не нашлось, двое вели раненого под руки, третий нес чехол с пневматикой. Выглядел Пахомов паршиво: мокрое от пота лицо, перетянутая рука, ноги едва волочатся.

Окинув взглядом распотрошенную «Аврору» и охрану у дверей, он спросил:

— Где встать?

Майор хотел отослать его к лекарю, однако Фигнер вмешался:

— В амбар его. К щели, что на гать выходит. Если кто из французов сунется — бить по командирам.

Пахомов радостно потер пневматику. У узкой щели ему подложили под ствол мешки, рядом стрелок занялся баллоном. Устроившись боком и почти не пользуясь раненой рукой, Пахомов осмотрел мокрую низину.

Иван вернулся к машине. Получив кружку воды, выпил пару глотков, остатком смочил тряпку и прижал ее к раскаленному металлу. При попытке дать малый ход — тряхнуло, в передаче взвизгнуло железо. Все, приехали. «Аврора» свое отслужила. Он размышлял о том надо ли уничтожать машину или ее удастся оттянуть вглубь.

Во дворе работали на износ. Одни латали забор, другие оттаскивали раненых. Казаки ушли в дозор за ворота, верховые поскакали за каретой. Фигнер расставлял людей, отдавая команды коротко, по делу. В эту суету Иван не лез, занимался только распоротым боком машины и все же то и дело поглядывал на дверь, за которой заперли «корсиканское чудовище».

Карета задерживалась. Другие «Авроры» сюда уже не приедут, телега выдаст пленника. Ударь французы сейчас, двор придется держать горстке казаков и раненому Пахомову. Да еще и Ивану.

Иван сжал рукоять ножа.

Если французы ворвутся раньше, чем приведут коней, Иван оставит машину и пойдет в дом к пленнику, чтобы самому поставить точку в этой истории.

* * *

Даву.

У разбитой изгороди Даву собирал сведения. Жандармы держали в оцеплении пленных и раненых, а к маршалу по одному подводили тех, кто успел заметить русскую машину.

Драгун с рваной раной на щеке твердил о железной повозке, скрывшейся за гатью. Пехотинец клялся, что разглядел связанного человека в сером сюртуке. Егерь упомянул мамелюка рядом с пленником, раненый сержант повторял странное слово «Саламандра», которым русские называли своего предводителя. Еще один солдат бормотал о странных звуках, после них офицеры падали в грязь, хотя ни дыма, ни грохота никто не замечал. Наконец двое свидетелей подтвердили, что раненого начальника русских стрелков вывезли по воде.

Отсекая горячечный вздор, Даву оставлял совпадающие подробности. В бою страх дорисовывает людям всякую чертовщину.

Железная повозка ушла за гать, пленника охраняли с особым тщанием, рядом находился мамелюк.

Значит, в передовом дворе русского арьергарда держали именно Наполеона.

Саламандра попался. Толстой находился у жандармов. Фигнер вместе с возчиком успел прорваться на первой машине.

Для решения Даву этого хватало.

Отправив последнего солдата к врачам, маршал подозвал адъютанта.

— В лазарет. Русского мастера беречь. Не бить, не допрашивать, даже не пугать без моего личного слова. Пусть русский переводчик не отходит от пленных ни на шаг.

Адъютант козырнул.

— И за бабой, которую нашли с ними, — добавил Даву. — Проследите до русских.

Говорил маршал канцеляритом и сжато, хотя внутри неприятно саднило. Русская женщина в мужском платье рядом с Саламандрой и Толстым сулила еще одну неприятность. Поползи по армии слух, что девки добрались до самого Наполеона, позора не оберешься.

В лазаретном фургоне сидели связанные с Саламандрой, случайным сбродом такая компания быть не могла. Пленных надо было разделить, выслушать каждого и сохранить живыми, особенно русского ювелира-мастера.

Саламандра требовался живым, да. Из него можно было вытянуть секрет машины, тактику стрелков, имена людей Толстого и маршрут «Авроры». При нужде Даву допустил бы пытки мастера. Но пока калечить пленника было рано. Истерзанный русский мало годился в подарок следующему императору; целый и разговорчивый мог послужить оправданием, ключом к тайне и главной добычей. Он понадобится всем в Париже, кто захочет понять, каким образом русские сотворили невозможное.

Вернувшись к карте на крышке ящика, Даву восстановил положение русских: мокрые подступы, узкая гать, за ней почтовый двор на линии отхода. Долго они там не просидят. Им кровь из носу нужно время, чтобы надежно передать драгоценного пленника. Пока русские мешкали, у французов оставался шанс.

Мюрат уже закинул ногу в стремя. Среди адъютантов он нетерпеливо терзал луку седла, всем видом давая понять, что пехоту ждать не станет. Этот час загнал короля Неаполя в личный тупик. С исчезновением Наполеона его корона, маршальский жезл и весь золоченый блеск превращались в милость, которую сегодня дали, а завтра отобрали.

У штабного ящика держался Бертье, стягивая к себе офицеров. К гати он пока не рвался. Плен Бонапарта означал для него еще и армию, внезапно лишившуюся единой воли. Корпуса станут ждать, маршалы потянут каждый в свою сторону, а любой слух развалит дисциплину.

Даву показал на карте два направления удара.

— Пехоту направляем сюда. Артиллерию — на фланг. По этому дому не бить. Кавалерии за гать не соваться, пока точно не поймем, где император.

Мюрат все же вскочил в седло.

— Ваша пехота опоздает.

— Кавалерия просто утонет в этой гати.

— Значит, поедем быстрее ветра!

Даву поднял на него тяжелый взгляд. Мюрат давно принимал всякое предупреждение за личный вызов. Его безрассудство порой спасало сражения.

— Ваш рывок даст русским время, — отрезал Даву. — Ворветесь во двор беспорядочной толпой, и живым они его не отдадут.

Мюрат вспыхнул:

— Пока мы будем наводить порядок, его увезут к Барклаю!

Бертье поднял голову от бумаг.

— Или к Багратиону. Тогда речь пойдет уже о плененном государе и переговорах между монархами.

Эти слова заставили офицеров у карты задуматься. Стоило русским генералам официально принять Наполеона, и дорожная катастрофа становилась политическим фактом.

Мюрат слушать не стал. Пришпорив коня, он поднял руку к эскадронам:

— Первые эскадроны — за мной! Кто готов — в атаку! Остальные пусть догоняют.

Даву сцепил зубы. Крик при подчиненных превратил бы последние минуты в цирк, поэтому он обернулся к Бертье:

— Вам нельзя идти с первой волной.

Бертье аккуратно сложил записку и передал адъютанту.

— Когда найдут императора, Мюрату понадобится голова штаба. Иначе он положит людей у ворот и ничего не добьется.

— Дождитесь хотя бы пехоты.

— Тогда мои приказы потеряют всякий смысл.

Начальник штаба говорил с усталостью. У гати ему надо было за секунды решать, куда выводить императора, чем прикрывать отход и как удержать солдат от шальной пули по дому.

— Русские бьют по старшим офицерам, — вполголоса напомнил Даву.

— Значит, нас там уже заждались.

Даву прекратил спор. Мюрат увлекал людей вперед, Бертье собирался удержать этот рывок хоть в каких-то рамках. Оставалось придать безумной атаке подобие порядка.

Маршал стал отдавать команды:

— Батальоны — за мной к боковой дороге. Саперов — к изгороди. Артиллерии бить только по забору и укрытиям, по дому не стрелять! Курьера к Нею. Пехоте держать строй. Кавалерия забьет гать — обходите справа по болоту!

Офицеры помчались исполнять приказ. У гати строй неизбежно смешается, особенно рядом с Мюратом, который всякую атаку умел превратить в свалку.

Последним тронул коня Бертье. Вокруг него собрались адъютанты и штабные. В авангард он не полез: начальник штаба нужен только после прорыва. Даву сомневался, позволят ли русские прорваться.

Мюрат сорвался с места, увлекая эскадроны и «охотников». Все уже почуяли, что впереди решается судьба империи. Имени Наполеона вслух не произносили, одного вида Мюрата и Бертье солдатам хватало, чтобы оценить масштаб заварухи.

Когда первая волна скрылась за поворотом к мокрой дороге, Даву вскочил в седло и бросил последний взгляд на лазарет с Саламандрой. При катастрофе мастер останется единственным оправданием. А в случае спасения императора он станет ключом к его будущему.

Пришпорив коня, Даву двинул пехоту следом. Впереди летел Мюрат, за ним ехал Бертье со штабом, и теперь маршалу предстояло превратить общий приступ отчаяния в подобие военной операции.

* * *

Фигнер.

Трижды Фигнер требовал новостей о карете и трижды слышал что верховые ушли, на почтовом дворе глухо.

Ругаться смысла не было, в боевой суматохе крепкое словцо помогало не всегда. Пока Наполеон сидел под охраной в боковушке, а Иван караулил дверь, майор лихорадочно расставлял пехоту вдоль забора. Казаки уходили в обход низины по левому флангу. Каждый занимался своим делом, и все же с каждой принесенной доской, с каждым торопливо заряженным ружьем французы получали еще несколько драгоценных мгновений.

Доставить Бонапарта к своим и запереть под замок оказалось половиной дела. Свежих коней и конвоя не было, поэтому весь успех стоил не дороже дырявого сапога. На войне такая малость частенько решает итоги боя.

У самой двери на лавке сидел Иван. Трость он прислонил к плечу, ладонью накрыл рукоять ножа. Гонка по гати выжала его досуха: плечо мелко подрагивало, лицо осунулось и потемнело. Спокойствие во взгляде доходило до жути. В разведке Фигнер ценил такое хладнокровие.

Подойдя вплотную, Фигнер понизил голос, чтобы не смущать караул:

— Рано.

Иван медленно поднял глаза.

— Пока держим двор, он нужен нам живым, — повторил Фигнер. — Если припрет совсем — я дам отмашку.

Ответа не последовало. Иван и прежде говорил мало; сейчас словно весь затвердел. Убрав ладонь с ножа, подвинул трость ближе к себе. Отлично, приказ услышан, до пленника Иван пока не доберется.

В комнате Наполеон сидел на лавке, стянутый ремнями. Путы проверяли дважды. Рустама устроили у стены: руки впереди, через локти пропущен ремень, прикрепленный к железной скобе в полу. Так мамелюка было легче держать под ружьем. Фигнер лично дернул узел на плече пленника и обернулся к солдату:

— Гляди в оба. Рукой шевельнет — бей прикладом.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— На Бонапарта не глазей. В Петербурге на него насмотришься. Твоя забота — вот этот черт.

Смутившись, караульный перевел ствол на Рустама. До того он слишком часто косился на императора, чем мамелюк наверняка собирался воспользоваться.

За щелястыми досками амбара лежал Пахомов. Заглянув к нему напоследок, Фигнер увидел знакомую работу: раненый стрелок дышал часто и неглубоко, придерживая перетянутую руку, двое парней из Отряда готовили пневматику. Ствол покоился на мешках, в баллоне держалось нужное давление, патроны лежали под рукой.

— Увидишь кого из маршалов — решай сам, — бросил Фигнер. — Но главный выстрел побереги.

Пахомов, не отрываясь от щели, едва заметно кивнул:

— Если кто полезет на рожон — его и без меня уберут. Вы за теми смотрите, к кому курьеры липнут. Тщеславных тут много.

Угол рта у Фигнера дрогнул. Даже после потери крови Пахомов соображал за двоих.

С края низины донесся истошный казачий крик.

Фигнер выскочил во двор. Он все же выругался — грязно, многоэтажной конструкцией. По мокрой низине к ним катилась серая масса всадников; впереди мелькали перья и золото мундиров. Разведывать подступы французы не собирались. Они шли прямо к цели.

У ворот майор коротко перекрестился и вскинул руку:

— К забору! Подпустить в упор! По моей команде!

Фигнер остался у крыльца. Пехотой командовал майор, за людьми Саламандры и комнатой с пленником отвечал он. Падет забор — дверь придется держать до последнего патрона.

Справа ударили первые залпы, после которых низину затянуло пороховым дымом. Пришпоренные кони сразу увязли в мочажине. Всадники орали, офицеры вытаскивали передних на сухую полосу, по флангам стрелки били из пневматики. В ружейном грохоте ее работу почти никто не различал, зато люди падали один за другим: трубач выронил горн, адъютант ткнулся лицом в гриву, офицера в синем мундире затоптали в сутолоке.

Майор быстро понял, как использовать стрелков Отряда, и велел пехоте выбивать остальных. Казаки огрызались с флангов, избегая рубки.

Французы продолжали переть.

Они шли за своим богом, и каждая потеря добавляла ярости. Обычный отряд уже откатился бы в ожидании пушек; эти лезли напролом. Приказ гнал их вперед ведь, если упустят императора — рухнет весь знакомый мир.

Вперед вылетел Мюрат.

Короля Неаполя выдавали ослепительный мундир и отчаянная храбрость, которая прекрасно заменяла его солдатам здравый смысл. Он лез в самое пекло и тащил эскадроны за собой.

— Его! — гаркнул майор стрелкам. — По коню бейте!

Три ружья грохнули разом, сбоку хлестко щелкнула пневматика. Конь под Мюратом споткнулся, адъютант рядом свалился замертво. Свита облепила короля, пытаясь оттащить назад, однако вскоре его мундир снова показался в дыму: Мюрат уже сидел на другом скакуне и гнал людей к самому двору.

Теперь били отовсюду: от забора, из-за телеги, от колодца. Мюрата тряхнуло, он качнулся в седле. Один из офицеров бросил повод и ухватил короля за плечи. Яркие перья исчезли среди мундиров; раненого то ли выносили, то ли старались закрыть телами.

Французы взвыли. А к избе начали подходить русские из тылов.

Часть французов бросилась выручать Мюрата, остальные с удвоенной яростью рванули к дому. Майор начал отводить людей ко второй линии. За забор уже цепляться не имело смысла. Пехотинцы пятились, стреляя почти в упор, а у ворот повалили телегу, выигрывая еще минуту.

Фигнер рванул к двери.

У сарая прорвались трое. Первый полез в пролом, второй выстрелил в солдата на крыльце и кинулся к боковой комнате. На ступенях Фигнер перехватил его. Сабля мазнула по плечу, рука онемела, однако удар прикладом снизу вверх швырнул француза затылком в косяк.

Дверь в комнату рванули сразу с двух сторон.

Один караульный отвлекся на шум снаружи, второго сшибло створкой, когда в нее врезался француз. Солдат отлетел, висевший у пояса нож звякнул об пол и скользнул к лавке.

Рустам ждал такого случая. Путы мешали развернуться, скоба в полу оставляла несколько вершков свободы. Мамелюк дернул руку, раздирая кожу на запястье, и дотянулся до ножа упавшего конвоира. Поднявшись на одно колено, он приготовился к прыжку.

Иван уже решил, что защита пала. Французов вокруг словно не существовало: «водитель» направлялся к Наполеону, чтобы оборвать его жизнь.

Фигнер пошел наперерез, однако в дверях снова сцепились люди. Француз просунул руку с пистолетом, русский стрелок перехватил запястье, и оба покатились по косяку. Выстрел опалил Фигнеру ухо.

В комнате Рустам метнулся между Иваном и императором.

Оставив путы натянутыми до предела, Рустам закрыл Наполеона собой и умело вогнал нож Ивану под ребро. Иван пошатнулся, выронил трость, удержался на здоровой ноге и ответил коротким ударом. Нож вошел мамелюку в грудь. Сцепившись, оба осели у стены.

Наполеон подался вперед, насколько позволяли ремни. Ярость исчезла с его лица. Он только что увидел почти свою смерть на расстоянии вытянутой руки.

Фигнер ввалился в комнату; под мышкой мундир быстро намокал от крови.

— Ремни! — прохрипел он ближайшему солдату. — Проверяй узлы!

Второму он махнул на дверь:

— Держать проход!

Снаружи майор уже прижал прорвавшихся французов к колодцу. Во дворе гремели выстрелы и крики, гарь смешивалась с запахом крови.

У стены затих Рустам, до последнего глядевший на императора. Рядом сидел Иван, зажимая ладонью бок.

Фигнер осел у косяка: ноги больше не держали. Карету так и не привели. Первая волна захлебнулась, подарив защитникам несколько минут.

* * *

Бертье.

К гати Бертье пробился как раз тогда, когда навстречу вынесли Мюрата. Короля Неаполя волокли по грязи двое кирасир и офицер, прижимавший окровавленный плащ к его груди. Сбитые набок перья шляпы цепляли жижу. Солдаты пожирали глазами раненого кумира. Еще минута такой заминки похоронила бы атаку.

Бертье вцепился в рукав ближайшего офицера:

— Лошадей с дороги! Пехота не пройдет через это месиво.

— Но маршал Мюрат…

— Врача к нему! Остальные — к забору!

В грохоте канонады четкий голос Бертье отрезвлял. Адъютанты повезли приказы Бертье: правый край низины занять, пехоту направить в пролом, кавалерию убрать с дороги, освобождая путь штурмовым колоннам. Маршал решил взять количеством.

Подлетевший артиллерист вскинул руку:

— Господин маршал, бить по дому?

Бертье развернул к нему коня:

— Там император. Бейте по забору, воротам, углу амбара. Строение не трогать.

Русские могли держать Наполеона в сенях, каморке или за амбаром. Любое ядро грозило убить человека, которого французы пришли спасать. Бертье посылал курьера за курьером: Даву двигаться левее, саперам идти к изгороди, людям Мюрата освободить проход. Приходилось действовать с точностью хирурга посреди ада — вскрыть оборону, вытащить императора и удержать разгоряченных солдат от ретивости.

В амбаре Пахомов прильнул к щели между досками.

Раненая рука онемела. Рядом один стрелок держал пневматику, второй придерживал баллон. Несколько раз Пахомов пропускал яркие мундиры. После падения Мюрата французы метались, мешали друг другу, орали. Теперь среди этой сутолоки появился человек.

Окруженный адъютантами офицер у гати спокойно указывал направления. После каждого его слова кавалеристы освобождали дорогу, пехотинцы сходились в группы, курьеры мчались к флангам. Еще недавно там царила ярость, теперь возникал строй.

Пахомов подался вперед:

— Вот этот.

— Далековато, — буркнул стрелок, прижимая приклад.

— Держи ровнее. Ветер справа, бери левее на волос.

Пахомов говорил едва слышно. Когда между щелью и целью освободилось пространство, здоровой рукой он сам довел ствол. Француз обернулся к адъютанту и указал в сторону сада. На миг грудь открылась.

— Сейчас.

В громе ружейных залпов никто не услышал всхлип пневматики.

Бертье оборвал фразу. Из горла вырвался шепот. Адъютант подхватил маршала под локоть, и его ладонь сразу намокла от крови. Бертье дернулся, пытаясь закончить приказ, однако тело уже не слушалось.

— Господин маршал!

Перед глазами плыло лицо молодого адъютанта. Бертье хотел приказать ему ехать к Даву и не торчать здесь, но губы не повиновались. Боль почти не занимала его, досаждала мысль, что солдаты снова станут глазеть на раненого начальника и забудут об атаке.

Маршала усадили у обочины, прикрыв от толпы лошадьми. Один адъютант звал лекаря, другой уже выкрикивал его последние распоряжения. Люди успели подхватить приказ и продолжали действовать по намеченному Бертье порядку. Все знали, что есть «лешие», но на фоне пленения императора — на все плевать. Лишь бы вернуть французского владыку.

Пахомов медленно откинулся от досок.

— Лег? — выдохнул стрелок.

— Глянь, как засуетились.

Приникнув к щели, стрелок увидел штабных и врача, бегущих к упавшему французу, и больше вопросов не задал.

— Теперь бейте тех, кто лезет к дому, — приказал Пахомов и закрыл глаза.

Вторая волна ударила еще тяжелее. Французы ломали забор, рубили доски топорами, вытаскивали из прохода раненых коней. Пехота Даву давила с тупым упорством. Майор у дома сорвал голос, отводя своих к дверям, люди Фигнера цеплялись за крыльцо и боковую комнату.

С дальнего въезда показалась карета.

Кучер гнал коней во весь опор, рядом неслись казаки и офицер с окровавленным рукавом. До спасения оставалось меньше минуты, французы уже дрались на крыльце.

Шальная пуля свалила переднюю лошадь. Остальные кони шарахнулись, карету занесло; подмяв кучера, она повалилась в канаву. От удара поднятое колесо еще вертелось в воздухе. Штабной офицер побежал к упряжи, однако французы не оставили ему времени.

Фигнера потащили прочь. Он упирался, хрипел, требовал оставить его у порога, пока ноги не подвели. Следом вынесли Ивана.

Глянув на дверь, за которой оставался император, Иван обмяк. Путь назад отрезала рукопашная: в доме звенела сталь, люди стреляли друг в друга в упор.

На крыше амбара притаился Пахомов. У задней калитки казак прикрыл отход и дал людям Отряда скрыться в густых зарослях сада.

Вышибив дверь плечами, французы ворвались в боковую комнату.

Первый офицер застыл на пороге: на обшарпанной лавке сидел Наполеон, стянутый грубыми русскими ремнями.

— Не стрелять! — заорал он, отбрасывая саблю. — Это император!

Бонапарт медлил, разглядывая спасителей с настороженностью человека, которому мерещится привидение. Лишь когда офицер начал резать ремни, он протянул руки. Пальцы дрожали; Наполеон сжал их в кулак, проверяя, слушается ли тело.

На полу в луже крови лежал Рустам, чуть дальше оставался кровавый след. Наполеон задержал на нем взгляд. До смерти ему оставался один удар, и остановил этот удар мамелюк, закрывший хозяина собственным телом.

— Сюда, сир, быстрее!

Наполеон поднялся. На первом шаге колени подогнулись, пальцы впились в плечо офицера. Через миг император выпрямился, свел губы и расправил плечи, возвращая телу властность, правда глаза еще выдавали пережитый ужас. У дверей грязный, окровавленный солдат вдруг заплакал навзрыд и вскинул руку:

— Vive l'Empereur!

Сотни глоток подхватили крик. Солдаты смеялись, обнимались, тянулись к полам императорского сюртука. Страх и ярость, которые гнали их на штурм, вырвались безумным ликованием.

У разбитого забора Наполеона встретил Даву.

Маршал шел почти бегом. Убедившись, что император жив, он схватил его за плечи и крепко прижал к себе, словно до конца не верил, что держит живого человека. Пальцы Даву дрогнули на сером сукне.

Через секунду маршал отступил, вернул лицу обычную строгость и выговорил:

— Сир.

Наполеон посмотрел ему в глаза. На губах появилась злая, почти мальчишеская улыбка, однако взгляд сразу ушел к неподвижному Бертье у дороги и раненому Мюрату.

— Где Бертье?

— Убит, сир, — тихо ответил Даву.

Император долго смотрел, как люди накрывают плащом тело его начальника штаба. Потом спросил:

— Саламандра?

— В наших руках. Живой. Я велел беречь его.

Наполеон медленно выдохнул, выпрямился еще сильнее и оглядел столпившихся солдат. Голоса вокруг стихали один за другим, армия снова ждала его приказа.

— Уходим. И Даву… Этого русского мастера я допрошу лично.

Вокруг еще кричали «Да здравствует император!». Адъютанты собирали уцелевшие бумаги, врачи латали тех, кому можно было помочь. Даву шел рядом с Наполеоном, оставляя за спиной разоренный двор. В грязи лежали Рустам, сотни французов и русские, которым едва удалось изменить историю. Пахомов все пытался выцепить Наполеона или Даву, но все не получалось, слишком уж мельтешили адъютанты. Он затаился, но все равно улыбнулся довольный собой.

Императора вернули, но цену этому даже Даву не решился бы назвать вслух.