Первого ноября я избавился от прожженной рубашки, потому что нам выдали зимнюю форму. Куртку-бомбер с подкладкой и крупной надписью «Полиция» на спине, более плотные брюки, больше напоминающие рабочие штаны, рубашку с длинным рукавом, галстук. И фуражку. Летом можно было ходить без нее, да и зимой тоже — строго заставляли надевать ее только вместе с парадной формой. Даже несмотря на то, что чисто формально носить ее в пешем патруле регламент, вроде бы, все же предписывал. Я вот не носил, потому что непривычно после работы в штатском. Но в этот раз решил надеть.

В этот раз дежурный в комнате выдачи снаряжения обошелся без обычных подколок. Видимо у него настроение было не такое плохое, как обычно, или дошла история о том, как я наркоторговца взял. У меня в целом было такое ощущение, что если раньше ко мне относились просто как к любителю шлюх, то теперь — как к любителю шлюх, который, тем не менее, умеет ловить преступников.

Я оделся, получил рацию и пистолет, прошел брифинг, получив несколько ориентировок. Я ни разу никого по этой ориентировке не встретил за все время, так что подозреваю, что мой участок беглые преступники обходили специально. Потому что знали, что там работает самый крутой, отважный и бескомпромиссный коп в городе.

Утро выдалось прохладным, если так можно назвать двенадцать градусов по Цельсию, но замена легкой рубашки с короткими рукавами действительно произошла вовремя. Потому что дождить начинало. Я так понял, что зима в Лос-Анджелесе — это что-то вроде нашей осени. Плюс десять градусов и постоянные дожди.

Патрулирование пошло своим чередом. Пара штрафов, потом я проверил подозрительный шум в переулке, на который меня вызвали. Оказалось, что просто кошка залезла в мусорный бак и стала орать, не в силах выбраться из-под захлопнувшейся крышки. Я ее достал и отпустил гулять дальше.

Около десяти утра рация снова ожила.

— 12-Адам-34, у нас четыреста пятнадцать домашнего характера на перекрестке Семьдесят Пятой и Бадлонг. Звонивший — несовершеннолетний, сообщил о насилии в семье. Код два, выдвигайтесь.

Домашнее насилие, да еще и звонок от ребенка. Я сорвался с места и перешел на бег. За годы работы, что в прошлой жизни, что из памяти Соко я понимал, что звонок ребенка о насилии дома — это едва ли не худшее, что может случиться на маршруте.

Дети редко звонят просто так, они любят даже самых жестоких родителей. И если уж решились, значит, происходит что-то действительно серьезное. И счет идет на минуты.

Воображение нарисовало пьяного отца, который избивает мать и уже успел схватиться за нож. В общем, жуткие картины.

До нужного адреса я добрался минуты за три. Это оказался небольшой одноэтажный домик с аккуратным крыльцом и цветочными горшками у входа. Я подбежал к двери, положил руку на оружие и прислушался. Если услышу крики, удары, бьющуюся посуду — значит, имею право вломиться без ордера. И арестовать кого надо.

Удивительно, но нет, все было тихо. Только телевизор едва слышно бубнил что-то, но больше ни звука. Черт, неужели опоздал?

Я постучал в дверь, продолжая держать ладонь на рукоятке пистолета. Прошло около минуты, потом послышались шаги, и дверь открылась. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти в домашнем халате и с мокрым полотенцем в руке. Наверное, посуду мыла и вытирала — я тоже так делал, потому что мне ее разложить на сушку было некуда.

Увидев меня, запыхавшегося, да еще и с рукой на оружии, она отступила на шаг.

— Господи, офицер, что случилось? — встревоженно спросила она.

— Мэм, поступил звонок о домашнем насилии по этому адресу, — ответил я, стараясь отдышаться.

Никаких следов побоев я на ней не заметил, тетка и тетка, и выглядит спокойно, а не так, как будто у нее сейчас дома произошел скандал. Она удивленно моргнула и спросила:

— Насилии? У нас? Офицер, я понятия не имею, о чем вы говорите. У нас все в порядке, никто никого не бил.

Я внимательно оглядел ее с головы до ног в поисках хоть каких-нибудь признаков побоев. На самом деле женщины зачастую выгораживают своих мужей, даже если их мордуют жесточайше, лишь бы не выносить сор из избы.

Была у меня история — поехали на вызов, соседи позвонили и сказали, что в квартире выше кого-то избивают. Приехали, а жена сказала, что все в порядке, и что она упала. Заявлять о чем-либо отказалась. Пришлось уехать, несолоно хлебавши.

А через полчаса приехали туда же по повторному вызову и обнаружили труп женщины и мужа с руками по локоть в крови. А не молчала бы — была бы жива.

— Мэм, вы уверены? — спросил я и понизил голос, чтобы услышала только она. — Если кто-то заставляет вас говорить, что все в порядке, вы можете просто моргнуть дважды, и я все пойму.

Она уставилась на меня, и теперь в ее взгляде было еще больше удивления.

— Офицер, я правда не понимаю, о чем вы, — сказала она. — У меня муж на работе, дома только я и сын, он приболел и не пошел сегодня в школу. Заходите, если хотите, убедитесь сами, что тут никого не бьют.

Я подумал секунду, а потом кивнул — раз уж меня приглашают, то я имею право войти. Может быть, в диспетчерской адрес перепутали, черт его знает. Но вроде действительно все спокойно.

Но хотя бы проверю.

— Хорошо, — кивнул я. — Могу я поговорить с вашим сыном?

— Конечно, — она пожала плечами и чуть отодвинулась. — Проходите.

Я вошел. Чуть по привычке обувь не снял, но вспомнил, что тут так не положено. Это я дома обувь снимаю и у всех этого требую, а здесь не принято.

— Марк! — позвала женщина. — Марк, иди сюда!

Я подождал несколько секунд, и из глубины дома вышел светловолосый мальчик лет семи в пижаме с Микки Маусом. Он посмотрел на меня, потом на мать. По его лицу было видно, что сейчас произойдет что-то не то, чего он ожидал.

— Марк, — обратилась к нему женщина. — Этот офицер говорит, что кто-то позвонил в полицию и сказал, что у нас дома насилие. Ты ничего об этом не знаешь?

— Это я звонил, офицер, — сказал он, глядя на меня.

Женщина повернулась к нему и спросила:

— Что? Марк, зачем ты это сделал?

— Потому что ты заставляешь меня учить математику, несмотря на то, что я не пошел сегодня в школу, — ответил он с абсолютно серьезным лицом. Похоже, что с его точки зрения эта претензия была абсолютно логичной и обоснованной. — И не разрешаешь смотреть мультики, пока я не сделаю все примеры. Значит, ты заставляешь меня страдать, а это насилие.

Я не выдержал и улыбнулся. Хотелось расхохотаться, больше от облегчения. Я-то думал, тут черт-те что творится, а оказывается — просто мальчика заставляли учить математику. Это хотя бы не страшно.

Женщина же, судя по всему, не увидела в этой ситуации ничего смешного. Ее лицо мгновенно покраснело, а руки вцепились в полотенце с такой силой, что даже костяшки побелели.

— Марк Энтони Джексон, — сказала она громким голосом. — Ты позвонил в полицию, потому что я заставляю тебя делать домашнее задание?

Мальчик, кажется, только сейчас понял, что именно сделал, потому что его уверенность мгновенно испарилась, и он тут же попятился к стене.

— Ну да… — пробормотал он уже не так уверенно. — По телевизору сказали, что если тебя заставляют делать что-то, чего ты не хочешь, надо звонить девять-один-один.

— Это про настоящее насилие, а не про уроки математики! — воскликнула женщина, всплеснув руками. — Как ты мог?

Да. А я ведь чуть с пушкой наголо сюда не ворвался. Кто ж мог подумать, что такое случится?

— Мэм, — проговорил я, привлекая внимание матери. — Учитывая обстоятельства, я думаю, что ситуация ясна. Реального насилия тут нет, ложный вызов произошел из-за непонимания ребенка относительно того, что считается чрезвычайной ситуацией.

— Мне так неловко, офицер, — она повернулась ко мне, все еще красная от злости и стыда. — Простите, что потревожили вас из-за такой ерунды.

— Ничего страшного, — ответил я. На самом деле я испытал облегчение из-за того, что вызов оказался всего лишь ложной тревогой, а не чем-то реально страшным. Но внушения ситуация все-таки требовала — мало ли, пока я сюда бегал, кого-нибудь поблизости могли убивать или насиловать. — Вам стоит объяснить сыну разницу между настоящей чрезвычайной ситуацией и воспитанием.

— О, поверьте, я объясню, — сказала она, бросив на мальчика такой взгляд, что он попятился назад еще сильнее и попытался слиться со стеной.

— Только, пожалуйста, обойдитесь без насилия, — все-таки не смог не сказать я. — Это ребенок, он просто многого не понимает.

— Конечно, офицер, — она выдохнула, и краска наконец-то схлынула с ее лица. — Я просто испугалась. К тому же мне стыдно, что мы вас отвлекли.

— Ничего страшного, — я наклонился к пацану и сказал. — А ты — слушай маму и хорошо учись. И тогда сможешь стать тем, кем захочешь. Кем ты хочешь быть?

— Человеком-пауком, — ответил он.

Я чуть не заржал, но с огромным трудом удержал на лице серьезную мину и проговорил:

— Ну так он тоже хорошо учился, и тоже умный, — я попытался вспомнить хоть что-то о человеке-пауке, но кроме фильма с Тоби Магуайром и нескольких серий мультика по телевизору, на которые я случайно натыкался, ничего в голову не пришло. — Он ведь изобрел все эти штуки, которые паутину пускают. Которые вот сюда крепятся, — я потрогал себя за запястья. Он тоже хорошо учился.

— Вот и правильно, послушай офицера, — сказала женщина.

— Хорошо, — сказал я, выпрямился и попрощался с женщиной. — Всего доброго, мэм.

Я кивнул им и вышел, поправил фуражку на голове. Двинулся прочь, дальше патрулировать участок, но при этом улыбался. Надо же, семилетний пацан позвонил в полицию из-за домашнего задания по математике. И за то, что ему не дают смотреть мультики.

Отрапортовал по рации, что тревога была ложной, и что никаких признаков домашнего насилия не обнаружено. И продолжил свое дежурство.

Больше ничего интересного не случилось. Так что в конце смены сдал оружие, рацию и наручники, переоделся в гражданское, при этом отметив, что другие патрульные тоже переодеваются, но при этом натягивают форменную куртку и разъезжаются так. Так что я тоже решил остаться в ней — все-таки она удобная, да и теплее чем моя тонкая кожаная, а на улице прохладно.

Вышел из участка, сел в машину и понял, что ехать за рулем этой куртке все же будет жарковато. Так что пока снял ее и бросил на заднее сиденье, а взамен накинул кожанку, которую взял с собой — в одной футболке тоже было не очень комфортно. А потом направился на юг, в Карсон. По планам у меня сегодня была поездка в Венецию, но я забыл дома сумку с формой. Ничего, заеду заберу, а заодно покормлю своих животных, а там двину куда надо.

На одном из перекрестков остановился на красный, а рядом притормозила синяя потрепанная «Импала» с приопущенными стеклами. Из нее доносился гангстерский рэп, и я даже подумал, что это снова мои друзья, но нет, это были совсем другие негры.

Меня это никак не касалось — просто парни едут куда-то по своим делам. Может быть и бандитским, конечно, но не факт — большинство членов банд, как я понял, незаконными делами занимались не всегда, а большую часть времени просто понтовались друг перед другом и курили дурь. А кто-то даже работал на нормальной работе.

Так что я продолжил ждать зеленый свет. А потом заметил, что музыка вдруг стихла, и из машины выбрались двое чернокожих парней лет двадцати пяти, оба в широченных штанах, мешковатых куртках и с синими банданами на головах.

Один из них подошел к машине и постучал костяшками пальцев в водительскую дверь.

— Эй, — сказал он. — Вылезай.

Твою ж мать. А этим-то какого черта понадобилось? Я бы мог просто стекло опустить, но оно с водительской стороны так и было заклеено пакетом. Который помутнел, но снять его я не мог — дождь попал бы в салон, и внутри еще и плесенью вонять бы стало.

Я открыл дверь и вышел, встал перед ними. Позади засигналили — загорелся зеленый, и мы мешали людям проехать.

— Чего надо? — спросил я.

— Это что за хрень у тебя на тачке? — спросил он, кивая на тег. — Какого хрена наши цвета красуются на этом ржавом куске дерьма?

Второй, он был пониже и покрепче, подошел с другой стороны, скрестив руки на груди.

— Белый чувак катается с нашим тегом на своем ведре, — сказал он. — Это неуважение, чувак, серьезное неуважение.

— Парни, — сказал я. — Я был бы рад узнать, почему этот тег красуется на моей машине, и кто из вас, гопников, это сделал.

— И что? Что ты нам сделаешь-то? — визгливым тоном спросил первый.

Я достал жетон и показал ему.

— Полиция Лос-Анджелеса, — сказал я. — Садитесь в машину и валите отсюда, быстро.

Оба на мгновение замолчали, явно не ожидали такого ответа. А потом один из них сказал:

— Да плевать, что ты коп, — сказал тот, что покрепче. — Это тег нашей банды, и он не должен красоваться на такой рухляди, на которой еще и рассекает белый легавый.

— Хорошо, — я развел руками, и убрал значок в карман, после чего засунул руку за край куртки, нащупав воображаемый пистолет. Которого у меня, естественно, не было, потому что я его сдал. — Еще одно слово, и я прострелю вам обоим колени, парни. А потом в рапорте напишу, что вы напали на офицера при исполнении.

Оба мгновенно замерли. Я же продолжал держать руку, вытянув указательный палец «пистолетиком». Будет, конечно, печально, если кто-нибудь из них сейчас достанет оружие, но они на расстоянии вытянутой руки. Если действовать быстро, то успею остановить и разоружить.

Правда, по их лицам было видно, что ничего они делать не будут. А все, что мне нужно делать — это продолжать держать лицо.

— Ладно, офицер! — сказал тот, что повыше, поднимая руки в примирительном жесте и делая шаг назад к своей «Импале». — Мы просто спросили, без обид.

Я невольно улыбнулся. Надо же, как быстро они забыли про неуважение.

— Вот и валите отсюда, — сказал я.

Они быстро забрались обратно в машину и рванули с места. Да уж, работа детективом, когда табельное всегда было под рукой, меня расслабила. Нужно покупать личное оружие — так дальше жить нельзя. Благо у меня уже есть кое-какие мысли по поводу того, как лучше это сделать.

Я сел обратно в тачку, посмотрел на светофор и увидел, что он снова горит красным. Вот ведь идиоты, теперь из-за них дальше стоять придется.

Подождал. Доехал до Карсона, там забрал форму, покормил собаку и петуха, поел и двинул в сторону Венеции. Добрался за час, переоделся и пошел качаться.

Вот что было хорошо в спортивном зале — так это то, что никто не обращал на меня особого внимания. Если в участке я частенько терпел насмешки из-за той истории с газетой, и практически то же самое происходило в квартале, который я патрулировал, тут ничего такого не было.

Спортивный зал — это лучшее место, где можно спрятаться от суеты. Вокруг такие же мужики, и единственная их задача — это сделать свое тело лучше. То есть они реально занимаются самосовершенствованием. Кто-то в гараже прячется из-за домашних проблем, машину свою ковыряет, кто-то на работе в офисе задерживается дольше, чтобы не видеть жену и детей.

А ты пойди в спортивный зал. И ни одна жена ведь не будет против, чтобы ее муж в качалку ходил.

В прошлой жизни я частенько видел в интернете жалобы людей, которым ничего не приносило удовольствия. Мол, все развлечения достали, и стало просто скучно жить. Так и хотелось сказать каждому из них — возьми и пойди в качалку, пусть вместе с потом все уныние уходит. Да и когда ты выглядишь хорошо, а не просто как жирный кусок дерьма, жить становится гораздо легче. К тебе люди иначе начинают относиться.

Да уж. Как все-таки хорошо жить во время, когда кризис маскулинности еще не наступил. Как в двадцатые годы, когда везде пропагандировали, что классическая маскулинность — это токсично, что мужиком быть уже не круто, что старая мужская роль устарела… А новой мужской роли никто никому предложить не мог, вот молодежи и оставались только «альфы» и «сигмы» из тик-тока.

Наверное, это даже неплохо, что я попал в это время, когда нормальные мужики еще в цене. По семье скучаю, правда. Но думаю, что свой шанс вернуться к ним я еще не потерял. Несмотря на все усилия Гольдберга.

Эта мысль придала мне сил, и я стал работать еще жестче. А потом, оттрубив свою программу, принял ледяной душ, переоделся и поехал обратно в Карсон.