Как и ожидалось, второй день слежки прошел безынтересно. Наружное наблюдение — вообще крайне скучное занятие, и я еще с прошлой жизни его не слишком любил. Но это было необходимо — я не мог просто заявиться к Митчелл домой и предложить ей свидетельствовать против своего шефа. Потому что в самом лучшем случае она просто пошлет меня в пеший эротический путь. А в худшем, очевидно, доложит Гольдбергу, и мне проломят голову в какой-нибудь подворотне.

А голова мне была еще нужна — я в нее ел, да и вообще уже как-то к ней привык. Так что если я хочу что-то нарыть на помощницу Гольдберга, действовать придется осторожно. И не повторять ошибку с Краузом.

Однако пока наблюдение ничего мне не дало. Митчелл с самого утра уехала куда-то на своем «БМВ», вернувшись ближе к вечеру. Не делала ничего подозрительного, ни с кем не встречалась. Я, разумеется, и не ждал, что она проколется в первый же день слежки. Но не могу отрицать, что надеялся на это — времени у меня в запасе было не так уж много. Потому что если внутреннее расследование по мне закончится раньше, чем я соберу достаточно доказательств… То дело примет совсем скверный оборот.

Но пусть выходные и закончились без видимых достижений, я не отчаивался. Просто планомерно работал над тем, чтобы двигаться к цели. Один раз я уже наворотил дел из-за собственной неосмотрительности, и повторять этот опыт мне не слишком хотелось.

Сегодняшний день начался с того, что сержант во время брифинга сообщил, что ночью в Централе выросла активность угонщиков, и развесил на доске целую пачку ориентировок. Надо смотреть в оба — уж кому, как не мне, знать, что в нашем районе машину в большинстве случаев или находят в первые двадцать четыре часа, или не находят совсем.

Так что я шел по своему привычному маршруту, вращая головой на триста шестьдесят градусов. Но пока что в поле зрения попадали только неправильно припаркованные машины. Похоже, народ тут еще не привык к тому, что у них в районе появился пеший патрульный, вот и ставили свои авто как попало.

Выписывая очередной штраф, я поежился от холодного ветра. Ночью прошел дождь, и на улице ранним утром было промозгло. Все-таки летняя форма уже изживала себя в этом году. Днем в ней было вполне комфортно, но вот утром — уже прохладно. Надо будет спросить, когда ее поменяют на зимнюю.

Решение пришло само собой — я свернул с широкой и открытой всем ветрам Вермонт-авеню вглубь района. Лучше пройдусь пока по переулкам, там хоть ветра нет, ему не позволяют разгуляться дома и заборы. А как солнышко начнет греть как следует — так и на главные улицы выйду.

В утреннем освещении переулки казались сильно менее приветливыми. Но во многом спасал перевод часов на зимнее время — если бы не он, моя сегодняшняя смена началась бы еще до рассвета. А так время перевели на час назад, так что рассветало теперь в начале седьмого.

Хотя из-за этого же перехода у меня были сегодня все шансы притащиться на работу на час раньше — ну откуда ж я знал, что у них в последнее воскресенье октября часы переводят? Благо вчера перед сном включил телевизор и услышал об этом в новостях. Так что сидеть лишний час в участке не пришлось.

Погруженный в свои мысли я едва не упустил момент, когда в утренней тишине послышалась какая-то возня, а затем раздались крики. Их источник был где-то совсем недалеко от меня, так что я сорвался с места и рванул на звук.

Вбежал в уже знакомый переулок и увидел четверых мужчин бомжеватого вида. Двое из них стояли возле железной бочки, в которой что-то горело. И где они только ее взяли — еще в пятницу тут ничего не было, кроме мусорных баков. Но интересовали меня сейчас не они.

Источником шума оказалась вторая пара мужчин: первый — белый старик лет шестидесяти с неопрятной седой бородой в длинном затасканном пальто с заплатками и шапке, второй — латинос лет сорока в толстой куртке с капюшоном, явно слишком теплой для сегодняшней погоды.

И прямо сейчас дед, будучи почти на голову выше латиноса, заставил того прижаться к забору и активно лупил кулаками, выкрикивая грязные, но нечленораздельные ругательства. Латинос отмахивался, и даже пару раз заехал противнику по морде, но движения его были вялыми и неуверенными. Как, впрочем, и у деда.

Я подбежал к дерущимся и заорал:

— Стоять! Полиция Лос-Анджелеса!

Положил руку на кобуру, но латинос вдруг замер на месте, посмотрев на меня мутными глазами. Дед воспользовался моментом и хорошенько дал ему по зубам, после чего тоже замер, глядя на меня. Латинос посмотрел на деда недоумевающим взглядом, но снова начинать драку не стал. И по их движениям, речи, да и просто по характерному запаху было несложно понять, что стало причиной конфликта — эти двое были мертвецки пьяны.

Дед повернулся ко мне, держа руки на виду, а латинос за каким-то хреном отдал честь, приложив к непокрытой голове левую руку, после чего потерял равновесие и неуклюже упал на жопу.

— Вы что тут устроили? — спросил я. — На часах семь утра, а вы уже нарушаете общественный порядок, еще и пьяные. Вы чего не поделили-то?

— Он сказал, что Буш — козел, — пьяным, но вполне вменяемым голосом вдруг ответил дед, недовольно кивнув на пытающегося подняться латиноса.

— А ты, стало быть, с этим не согласен? — понимающе кивнул я.

— Почему не согласен? — удивился дед. — Согласен. Из-за него я живу на улице и жру всякую дрянь. Конечно он козел.

Я завис на несколько секунд.

— Так, а подрались-то вы из-за чего? — не понял я.

— Да потому что Буш позволил легализовать его мексиканскую жопу и поселить ее в лучшей стране в мире, а он его еще и оскорбляет. Я патриот, только я могу оскорблять своего президента.

Я кивнул и чуть было не заржал в голос из-за его оригинальной логики, но сдержался — надо было сохранять серьезный вид. Поймал взгляд третьего бездомного — невысокого негра в джинсовой куртке и черной шапке. Он тоже внимательно слушал, что я скажу, поглядывая с опаской. Никак не реагировал только четвертый — черный парень в жутко грязном бомбере какой-то школы или спортивной команды. Явно с чужого плеча — одежда висела на нем, как на вешалке. Размера на три больше, как минимум. Он продолжал стоять и тупо пялиться на костер в бочке.

— Еще и огонь в черте города разожгли. Не знаете, что ли, что это запрещено? — не хотелось мне арестовывать их по такой ерунде, так что я решил, что просто сделаю им внушение и отпущу на все четыре стороны.

— Холодно, офицер… — пожаловался дед. — Ночью дождь шел, пальто промокло. Вот я и разжег огонь, подсушиться. А потом как-то собрались все… у Дейва вот оказалась бутылочка, мы и погрелись ей под утро.

Дед махнул рукой в сторону черного парня в джинсовке, и тот закивал, мол, так и было. А мне как-то резко стало их жаль. Нелегкая жизнь у бездомных, тем более в таком возрасте. Так что я вздохнул и сказал:

— Ладно. Давайте тушите огонь, тащите бочку к помойке и расходитесь. Сделаем вид, что я вас не видел. Но больше общественный порядок не нарушайте, иначе придется задержать всех четверых и оштрафовать.

Дед кивнул, как и негр в джинсовке. Латинос наконец справился с гравитацией и поднялся с земли, посмотрев на меня чуть потеряно. Кажется, он все прослушал, но, оглядевшись вокруг, въехал в ситуацию и тоже быстро закивал. Не отреагировал только четвертый.

— Эй, парень, ты слышал, что я сказал? — обратился я к продолжающему стоять ко мне боком и пялиться в огонь негру.

Никакой реакции, словно меня тут и не было. Я прошел между дедом и латиносом и положил ему руку на плечо.

— Эй, ты меня слышишь? — слегка тряхнул его я.

В этот момент парень резко повернул голову и посмотрел мне прямо в лицо выпученными глазами. И в них я увидел только холодную черноту бесконечного космоса — радужки не было видно совсем, даже несмотря на то, что он только что смотрел на огонь. Сплошной черный зрачок. Наркоман.

Я все понял мгновенно, но среагировать уже не успел. Занес ногу, делая резкий шаг назад, рука опустилась на кобуру.

И в этот момент лицо негра изменилось, он резко сунул руку в бочку и заорал что есть мочи:

— А-А-А-А! КОП!

После чего невероятно быстрым движением выхватил что-то из огня и обрушил на меня.

Я рванулся назад, но выйти из зоны поражения не успел — слишком длинным оказался предмет. А поскольку правая рука уже лежала на кобуре, то и вскинуть ее для полноценного блока тоже не успел. Все, что я смог — вжать голову в плечи и чуть изогнуться, поднимая правое плечо и прикрывая им висок.

А дальше я почувствовал в плече, прикрытом только тонкой тканью форменной рубашки, острую боль. Вскрикнув, я все же разорвал дистанцию и взглянул на противника, чтобы понять, чем же он меня так больно отоварил. И увидел в его руке полуметровый обрезок доски. Почти полностью объятый пламенем.

— А-А-А-А! — снова заорал наркоман, несколько раз неуклюже взмахнув перед собой горящей доской, как световым мечом, оставляя в воздухе огненный шлейф.

Движения его были дергаными и неловкими. Как этот гребаный джедай в таком состоянии вообще умудрился меня ударить так, что я не успел среагировать? Я бросил взгляд на рукав форменной рубашки и увидел, что он немного тлеет. Быстро смахнул искры — стало полегче, но не намного.

Положил было руку на кобуру, но снова взглянул на неуклюжие движения наркомана и понял, что справлюсь и так. Да и очень уж хотелось дать выход внезапно вскипевшей в груди злости. Так что чехол покинула дубинка. Сейчас я тебе устрою месть ситхов, мудила.

Сделал шаг в сторону парня, и он тут же с криком сорвался мне навстречу, размахивая перед собой уже потухшей на ветру, но все еще активно тлеющей доской. А поскольку замахи у него были длинными и долгими, предсказать траекторию удара было проще простого. Так что я просто поднырнул под доской во время очередного взмаха, на всякий случай прикрывшись дубинкой.

Но мозгов на то, чтобы изменить траекторию, наркоману не хватило — мне вообще показалось, что он во время удара смотрел не на меня, а на светящиеся красным угли. Так что я легко сместился влево, повернул корпус и от всей души влупил ему дубинкой по тыльной стороне кисти, которой он держал доску.

Наркоман заверещал практически на ультразвуке и бросил свое оружие. Надо же, а я думал, что они боли не чувствуют, иначе так сильно не бил бы — прекрасно знаю, какую боль причиняет даже слабый удар по тыльной стороне ладони.

Хотя кого я обманываю? Эта сволочь ударила меня горящей доской!

Я поднял дубинку и с размаху рубанул наркомана по спине. Он сделал два шага вперед, продолжая вопить, но не упал, так что я добавил ему ногой в голень, выполнив импровизированную подсечку.

Он с криком повалился на землю, а я не смог отказать себе в том, чтобы еще пару раз как следует ударить его дубинкой, окончательно лишая возможности и желания сопротивляться. Он визжал, не прекращая, а я краем глаза заметил, что остальные бомжи уже почти добежали до конца переулка. Вот говнюки, а кто будет бочку тушить?

Еще раз ударив его по выставленным рукам, я воспользовался моментом и кинулся сверху, выкручивая одну из кистей наркомана и переворачивая его на живот. Он заверещал еще громче, хотя казалось, что это уже невозможно. Я с трудом справился с этой акустической атакой, но все же бросил дубинку, достал наручники и защелкнул браслет на одном запястье негра. Он забился, замахал ногами, так что я добавил ему кулаком по ребрам, после чего все же перехватил вторую руку, которой он яростно размахивал, заломил за спину и тоже заковал в наручники.

Но выдохнуть мне наркоман не давал — он продолжал вопить и дергаться, как будто я разделывал его заживо, а не просто стоял коленом у него на спине. Я тяжело вздохнул и вызвал патрульную машину. Повторить пришлось несколько раз, потому что из-за визга наркомана меня не слышал диспетчер. Очень захотелось ударить урода дубинкой по голове, чтобы вырубить, но побоялся — убью еще, чего доброго.

Через пять минут в переулок въехала патрульная машина, и я был чертовски рад ее видеть — за эти пять минут ублюдок не затыкался ни на секунду. Я передал наркомана прибывшим патрульным, заполнил бумаги. А когда они его увезли, наконец смог выдохнуть с облегчением.

Осмотрел свою руку — ничего критичного, покраснение сантиметров пять в диаметре, в центре маленький волдырь, кожа на небольшом участке чуть повреждена. Пройдет, хоть и неприятно, конечно. А еще на рукаве форменной рубашки теперь красовался черный след от сажи и маленькая дырочка с обожженными краями. Совсем небольшая — даже мизинец толком не пролезал. Один в один, как если бы сигаретой прожгли.

Я тяжело вздохнул. Неделя с прошлой стирки еще не прошла, а я хорошо помнил слова дежурного по комнате выдачи снаряжения о том, что больше он мне так часто форму менять не будет. А три рабочих дня — это часто, жары-то не было, так что форма не пропитывалась потом.

Потратил десять минут, чтобы отряхнуть и оттереть хотя бы сажу. Получилось сносно — форма темно-синяя, и остатки гари на ней почти не видны. А вот дырка — это плохо. Так ходить не стоит — мало того, что это нарушение, так еще и выглядит несолидно — я ведь все-таки полицейский, а не оборванец какой. Оставалось надеяться, что сегодня будет другой дежурный — черт их знает, что у них за график вообще.

Бочка тем временем прогорела сама, так что я вышел из переулка и встал на тротуаре, чтобы перевести дух.

— Урбанизм поглощает души, — вдруг раздался совсем рядом со мной чужой голос.

Я вздрогнул и повернул голову, рефлекторно положив руку на кобуру. Рядом со мной стоял тот самый городской сумасшедший в плаще. Как его там называл Ник? Лестер, кажется. И откуда вообще взялся? Только что ведь не было никого, и вот — уже стоит со мной плечом к плечу, руки заложил за спину, смотрит на проезжающие машины.

Лестер повернулся ко мне и медленно кивнул, судя по всему, в знак приветствия. Я осторожно кивнул ему в ответ. Он отвернулся и продолжил смотреть на дорогу.

— Мужаемся, офицер, — проговорил он. — Сила — не пшено, ее не клюют голуби.

Я покосился на него, но он все так же наблюдал за проезжающим транспортом со спокойным лицом. Вроде и вправду безобидный. А то, что бред несет… ну, он же этим никому не вредит. Со стороны вообще выглядит, как будто хочет что-то сказать, но не может. Как мой Рэмбо, ей богу.

— Пойду, — вдруг сказал он, как совершенно обычный человек. А потом добавил: — Скобы требуют благоговения.

И в действительности развернулся и медленно пошагал по улице прочь.

— Пока, Лестер, — зачем-то сказал я ему вслед. Но он ушел, не оглянувшись.

Я же вернулся к патрулированию, и остаток смены, к счастью, прошел спокойно. Так что я отправился в участок, переоделся, сдал оружие. А войдя в комнату выдачи снаряжения, понял, что мне все-таки не повезло — дежурный был тот же самый. Я протянул ему рацию и аккуратно свернутую форму.

Он недовольно посмотрел на меня и взял только рацию.

— Я же сказал, что Департамент не будет стирать тебе форму каждый день. Завязывай валяться в ней где попало. Или помадой испачкал? — спросил он, скривившись.

Я сжал кулаки, но на конфликт не пошел — это себе дороже. Мало того, что он сейчас формально выше меня по званию, так еще и проблем с экипировкой мне может устроить выше крыши. Например, начать выдавать разряженную рацию.

— У меня внештатная ситуация, — пояснил я сквозь зубы.

— Какая? Шел по улице, споткнулся и случайно упал на проститутку? — осклабился он.

— Нападение на офицера. Форму прожег задержанный, — показал я на дырочку на рукаве.

Дежурный посмотрел и выпалил:

— Да кого ты лечишь? Видно же, от чего след. Сам и прожег сигаретой. Так что теперь где прожег, там и ищи новый комплект. Все, иди, не мешай работать.

— Да в смысле? — не выдержал я. — А работать мне как? В форме с дыркой?

— А мне какое дело? — фыркнул дежурный. — Попроси своих подруг зашить, когда в очередной раз к ним пойдешь. Ты же у нас никогда не обделен женским вниманием.

Он мерзко ухмыльнулся, а потом сказал:

— Все, иди, я сказал. Пока я на тебя рапорт за намеренную порчу снаряжения не написал.

Мне вдруг стало очень обидно. Вот ведь гнида. Каждая собака в этом участке считает своим долгом меня уколоть или вовсе открыто полить дерьмом из-за той гребаной статьи. А я ведь никому из них слова плохого за всю жизнь не сказал, и того, что про меня написали журналисты, тоже не делал. Но им насрать — зачем верить какому-то детективу, если можно поверить желтой газетенке. И плевать им, что даже расследование по мне продлили, потому что там не все так однозначно. Двуличные ублюдки.

Я развернулся и вышел из комнаты выдачи снаряжения. Вернулся в раздевалку, швырнул форму обратно в шкафчик, запер его на ключ и вышел из участка. Нужно было поехать домой и успокоиться.