Похоже, я оказался перед самым важным выбором в этой жизни. Кто бы знал в самом начале моего пути, когда я только нашёл свой монокль, что в итоге это приведёт меня сюда. В эту ночь возле Кирхи и к этому выбору.

Однако выбирать я не спешил. Вместо этого надел монокль, а рука нащупала брошь в кармане. Я активировал «Анализ слабых звеньев».

Первым делом я посмотрел на наследников мастеров Цеха. Они не лгали. Их намерения читались ясно, они искренне верили в свою правоту. Но под этой верой был и другой слой. Они говорили о сохранении Осколков, а сами хотели ими обладать. Говорили о служении ремеслу, а сами мечтали о контроле. Не ложь, а недоговорённость. Как же это знакомо.

К тому же они явно следили за мной. Иначе как бы они вообще вышли на эту встречу.

Я перевёл взгляд на Хранителя.

Старик тоже верил в свою правоту. Но и здесь скрывался второй смысл. Ильдар Тагирович говорил о защите мира, но причиной этих слов был страх. Застарелый страх перед тем, что он не может контролировать. И он толкал его на уничтожение.

При дворе я видел таких людей с обеих сторон. Одни рвались к власти, прикрываясь служением. Другие рушили всё вокруг, прикрываясь заботой. И те и другие искренне считали себя правыми.

— Вы оба недоговариваете, — произнёс я. — Вы оба не говорите мне всего. И я не встану ни на чью сторону.

Повисла пауза. Потом вперёд вышел высокий мужчина в очках, до этого молчавший.

— Артём Сергеевич, — сказал он. — Такой ответ мы принять не можем, увы. Мы тщательно изучили всю информацию о вас. Вы ведь даже не потомок мастеров Цеха. Вы случайный человек, которому в руки попал монокль. Вы не имеете права владеть Осколками. Мы же являемся наследниками традиции. Хранить Осколки должны мы.

— Право владения — это очень интересная тема, — ответил я. — Особенно из уст людей, которые скупают чужие артефакты через подставных лиц. Я понял, что это вы за мной наблюдали. Это нанятые вами люди приходили в ломбард. Это вы следили за моей студией. И все эти факты не помогут вам заполучить моё доверие.

Мужчина в очках не успел ответить. Из тени у стены кирхи выступила ещё одна фигура. Я заметил его сразу же, хоть он и пытался скрываться.

— Аристарх Павлович, — проговорил я.

Верещагин выглядел иначе, чем обычно. Ни суетливости, ни коллекционерского азарта в глазах. Передо мной стоял собранный, жёсткий человек.

— Артём, простите, — сказал он. — Но вам нужно принять эту сторону. Единственно правильную, как это сделал я. Я сын Хранителя, и я хочу, чтобы Цех возродился. Этот старик просто хотел меня использовать, но теперь мне открыли глаза.

«Он гораздо глупее, чем может показаться», — невольно вспомнил я слова Соколовского. И был с ними абсолютно согласен. Верещагин не понимал, что его и тут просто используют.

Удивления я не почувствовал. Кусочки мозаики, которые давно не складывались, встали на свои места. Верещагин слишком легко отказался от идеи немедленно ехать в Москву за Иглой. Перестал давить, перестал торопить. И я сразу догадался, что тут что-то нечисто. Коллекционер просто уже получил то, что хотел, и тянул время.

— Это вы выкупили Иглу, — констатировал я. — И придумали эту историю, что коллекционер отказался от встречи.

Я понял это сразу, но подыграл ему, сделав вид, что поверил в его историю.

— Игла принадлежит потомкам мастеров Цеха, — ответил Верещагин. — Таким же, как и я. А этот старик просто мечтает всё уничтожить.

— Я знал, что вы что-то скрываете, — хмыкнул я. — С самого начала. В нашу первую встречу вы показали мне не все бумаги. «Анализ слабых звеньев» отметил это сразу.

— Эта брошь — моё упущение, — сокрушённо сказал Верещагин. — Хотя я и считаю, что вы обязаны её мне вернуть.

— Нет, — спокойно ответил я. — Брошь перешла ко мне честно. В пари. Вы сами объявили его условия и сами проиграли. Это не долг, который можно требовать назад. Это сделка, которую вы заключили по своей воле.

Верещагин хотел поспорить, но возразить ему тут было нечего. Он сам предложил то пари. Сам поставил брошь. И требовать её назад теперь означало признать, что вся его игра в добродушного коллекционера была спектаклем от начала до конца.

Пока он молчал, заговорил Ильдар Тагирович.

— Артём, — голос старика звучал устало. — Я скажу вам то, чего не говорил никому. Я с самого начала собирал сведения об Осколках не для того, чтобы возродить Цех. Я хотел найти их и уничтожить. Потому что никто из вас не понимает, насколько они опасны.

Он тяжело опёрся на трость.

— Соколовский понял, — сказал старик. — Лев Маркович тоже является потомком мастеров Цеха. Монокль достался ему по наследству. Но он испугался. Побоялся принимать решение и просто передал Линзу в чужие руки. Он трус. А теперь Осколки пробуждаются, и у нас нет времени ждать, пока кто-то наберётся смелости.

Соколовский. Вот откуда у него монокль. Вот почему он знал так много и говорил так мало. Не искусствовед, случайно купивший диковинку на аукционе. Наследник Цеха, отказавшийся от своего наследия. Человек, который переложил выбор на чужие плечи.

Про него я тоже знал, что он что-то недоговаривает. Так что снова совершенно не удивился новой информации.

— Встаньте на мою сторону, — сказал Хранитель. — Пока не поздно. Вы должны понять, как опасны все эти Осколки!

Я покачал головой.

— Я не встану ни на чью сторону, — повторил я. — Вы говорите правду, но не всю. Они говорят правду, но не всю. Вы хотите уничтожить Осколки. Они хотят их контролировать. А я хочу просто работать. Делать татуировки и помогать людям. И я не позволю никому решать за меня, что делать с моими артефактами.

Я обвёл взглядом обе группы.

— Силой мы вас не возьмём, — покачала головой женщина из Цеха. — Но отпускать не намерены. Поэтому мы даём вам три дня на размышления.

— Три дня, — кивнул головой старик. — За которые вы должны сделать правильный выбор.

— Три дня, — сказал я. — Хорошо, пусть будет так.

Я не собирался менять своего мнения. Но мне нужна была эта отсрочка, чтобы всё обдумать.

Я развернулся и пошагал прочь от старой Кирхи. За спиной молчали две группы людей, каждая из которых была уверена, что будущее Осколков должно решаться без меня.

Три дня. Я прекрасно понимал, что эти три дня ничего не изменят в их позициях. Хранитель не перестанет бояться, наследники не перестанут хотеть. Но за три дня многое мог успеть я. Найти союзников. Собрать информацию. Понять, чего на самом деле стоят слова каждой из сторон. При дворе меня учили, если не можешь выиграть партию сейчас, то тяни время и меняй доску. Так я и собирался поступить.

* * *

Мне срочно нужно было обсудить полученную информацию с кем-то. И я знал только одного человека, с которым можно было бы об этом поговорить.

Поэтому, даже не дожидаясь утра, позвонил Валере. Который, будучи жаворонком, уже давно крепко спал.

— Алло, — раздался в трубке сонный голос. — Артём, что случилось?

— Валера, случилось, — отозвался я. — Ты мне нужен в Саратове раньше. Сможешь приехать не в субботу, а послезавтра, например?

Валера помолчал пару секунд. Явно пытаясь проснуться и сообразить, что вообще происходит.

— Смогу, — отозвался он. — У меня там один день окно, с другого клиентов перенесу. А что случилось-то?

Я рассказал всё, что произошло. О поезде и попутчике Михаиле, о встрече у кирхи, о Хранителе и его настоящих планах, о Верещагине, оказавшемся сыном Хранителя, о наследниках Цеха и перекупленной Игле. Валера слушал молча, не перебивая ни разу. В процессе моего рассказа он явно окончательно проснулся.

— Значит, Игла у наследников, — подытожил он. — Перстень, судя по всему, у старика. Монокль и брошь у тебя. Зерцало у меня. Остаются два Осколка, про которые мы вообще ничего не знаем. В списке Верещагина было что-то про Цепь и Чашу, но даже описания размытые. Никто не знает, где они и у кого.

— Это если список Верещагина вообще полный, — добавил я. — После сегодняшнего я не уверен, что он рассказал нам всё.

Хотя я и до этого ему не доверял. Хотя Ильдар Тагирович тоже упоминал только про семь Осколков, но мало ли…

— Логично, — хмыкнул Валера. — Слушай, а у тебя можно остановиться? А то я отель только на даты турнира бронировал.

— Можно, — согласился я. — Буду тебя ждать.

— Ты там осторожнее, — предупредил Валера. — Что-то мне подсказывает, что эти люди не будут ждать твоего решения сложа руки.

— Я знаю, — ответил я. — До встречи.

Добрался до дома, и наконец отправился спать.

* * *

С утра я отправился на практику в поликлинику. Хотя и далось это довольно трудно.

— Краснов, ты какой-то бледный, — Анна Степановна окинула меня цепким взглядом. — Всё в порядке?

— Бессонная ночь, — честно ответил я. — Но работать могу.

— Смотри мне, — проворчала медсестра. — Сегодня идёшь к неврологу, он просил практиканта для помощи.

У невролога я занялся обычной рутиной практиканта. Помогал с оформлением документов, ассистировал при осмотрах.

Одним из пациентов оказался мужчина шестидесяти лет, перенёсший инсульт. У него был частичный паралич правой руки, и он наотрез отказывался от направления на реабилитацию.

— Зачем? — спросил он. — Всё равно не поможет. Я уже и привык левой рукой справляться.

— Но так вы сможете снова делать привычные действия двумя руками, — возразил невролог. — Неужели вам этого не хочется?

— Не хочется, — хмыкнул пациент.

Так-так. Нотации здесь были бесполезны. Этому человеку уже прочитали их десяток.

— Я не врач, я практикант, — сказал я. — Но я знаю много людей, которые себя преодолевали. Например, женщину, которая сначала боялась воды, а потом осилила себя и переплыла Волгу.

Мужчина недоверчиво повернулся ко мне.

— И что? — спросил он. — У неё поди обе руки работали.

— Я к тому, что перед каждым человеком жизнь часто ставит преграды, — сказал я. — И только от самого человека зависит, преодолеть эту преграду или испугаться её.

— Хотите сказать, что я испугался? — буркнул пациент.

Я понял, что попал в точку.

— Всё выглядит именно так, — кивнул я. — Испугались своей беспомощности. Испугались, что не сможете совладать с собственным телом. И предпочли сдаться.

— Ну уж нет, — мужчина повернулся к неврологу. — Давайте ваше направление. Ещё не хватало, чтобы всякие размалёванные мальцы говорили, будто я сдался.

Невролог бросил на меня уважительный взгляд, но ничего не сказал.

После смены Анна Степановна догнала меня в коридоре.

— Мне сказали, ты сегодня пациента на реабилитацию уговорил, — сказала она. — Отличная работа.

— Ничего такого, просто он захотел доказать мне, что не слабый человек, — улыбнулся я. — И докажет, я уверен.

Я собрался и отправился в студию.

* * *

На час дня был записан клиент. Сергей, мужчина лет тридцати пяти, программист. Он сел напротив меня и некоторое время рассматривал собственные руки.

— Я хочу татуировку, но не знаю, какую, — проговорил он. — Но я хорошо понимаю, зачем она мне.

Интересно.

— Расскажите, зачем, — кивнул я.

— Я стою перед выбором, — сказал Сергей. — Мне предложили работу в Москве. Работа мечты, большие деньги, всё, о чём я когда-то мечтал. А жена не хочет уезжать. У неё здесь родители, друзья, своя работа. И я не знаю, что делать. Если уезжать, то потеряю семью. Если оставаться, то потеряю себя.

Он поднял на меня глаза.

— Глупо, наверное, идти с этим к тату-мастеру, — хмыкнул клиент. — Но к психологу я уже ходил. Он задаёт вопросы. А мне нужно… не знаю. Что-то, что останется со мной.

Эта история на удивление перекликалась с моей. История выбора, от которого зависело многое. Как же это было знакомо.

— Это не глупо, — сказал я. — Давайте подумаем вместе над эскизом.

Я взял карандаш. Сделал набросок в виде развилки дорог. Два пути, которые расходятся, каждый в свою сторону. Но над обеими дорогами одно небо и солнце. И птица, которая не выбирает ни один из путей.

— Смотрите, — сказал я Сергею. — Выбор есть, и дороги действительно разные. Но есть то, что остаётся неизменным при любом решении. То, кем вы являетесь, останется с вами на любой из дорог.

Сергей посмотрел на эскиз.

— А птица? — спросил он. — Она зачем?

— А птица — это вы сейчас, — ответил я. — Пока вы не выбрали, вы видите обе дороги целиком. И можете окинуть взглядом путь и понять, какой вам ближе.

— Делаем, — выдохнул Сергей.

Работал я на предплечье.

«Начертание активно».

Намерение Сергея считалось не сразу, попытки сделать правильный выбор.

В процессе работы, с разрешения клиента, я позволил сделать несколько штрихов Лёхе. У него отлично получилось.

Через два часа татуировка была завершена.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: выбрать путь, не потеряв себя и близких».

«Оценка: Отлично».

«Присвоено два свойства».

«Свойство: „Верный выбор“. Носитель интуитивно чувствует, какой путь приведёт к меньшим потерям».

«Свойство: „Единое небо“. При любом выборе носитель ясно помнит о том, что остаётся с ним навсегда».

«Прогресс к следующему рангу: 28/50».

Сергей внимательно рассмотрел татуировку.

— Знаете, — сказал он, — я пока не решил. Но мне почему-то кажется, что решение будет правильным. Какое бы оно ни было.

— Так и будет, — ответил я.

Он расплатился и ушёл. Забавно, свойство «Верный выбор» пригодилось бы и мне. Жаль, что нельзя дублировать чужие свойства на свою кожу.

* * *

После ухода Сергея у меня в расписании было окно. И я решил продумать себе эскиз для чемпионата по татуировке.

Я выбрал сложную гравюрную композицию, аллегорию своего ремесла. Руки мастера держат иглу, а из-под иглы рождается не просто линия, а целый мир. Деревья тянутся ветвями вверх, между ними проступают звёзды, а в переплетении линий угадываются лица. Тех, кто носит на коже чужую работу. Тех, для кого она стала частью жизни.

Лёха крутился рядом, заглядывал через плечо и задавал вопросы.

— Это же сколько часов чистой работы? — он присвистнул, разглядывая штриховку.

— Много, — ответил я. — Гравюра ошибок не прощает. Поэтому мне и нужна тренировка.

— Думаю, у тебя все шансы на первое место, — заявил тот.

— Не знаю, там будет много сильных мастеров, — ответил я. — Но я покажу лучшее, на что способен. Остальное не в моей власти.

Я разложил лист и начал прорабатывать композицию в деталях. В студии шла своя жизнь. Нам пришла часть мебели для рабочего места Вики, и девушка сегодня полдня занималась его оформлением. Шкаф под украшения ещё не пришёл, но всё остальное было готово.

Мы с Лёхой помогли собрать тяжёлую мебель, но за обустройство девушка отвечала сама. Сейчас она застелила кушетку, разложила по лоткам инструменты, включила лампу и отступила на шаг.

— Ну как? — взволнованно спросила она. — По-моему, отлично.

— По-моему, тоже, — улыбнулся я.

— Сегодня первый клиент на пирсинг, — объяснила Вика. — Настоящий, Марина мне ещё с утра сказала. Девушка записалась на прокол хряща. Это сложнее, чем мочка.

— Справишься, — сказал я. — Ты уже всё умеешь.

— Умею, — кивнула она, но видно было, что волнуется.

Я взял её за руку. За ту самую, на запястье которой красовалась маленькая пчела.

— Помнишь, что я говорил тебе перед экзаменом? — сказал я. — Экзамен не делает тебя мастером. Он просто выдаёт бумагу. А ты уже мастер. Просто будь собой.

Вика посмотрела на наши запястья, на пчелу и соты, и улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Убедил.

* * *

Клиентка на пирсинг пришла в семь вечера. Это была милая девушка лет двадцати, с ярко-розовыми волосами. Настроена она была решительно, много улыбалась и шутила.

Вика лично встретила её, провела на своё место, подробно рассказала про процедуру. Затем показала стерильные инструменты, поставила точку на хряще, показала в зеркало.

Когда девушка одобрила, Вика приготовилась к проколу.

Я в это время работал с вечерним клиентом, парнем, который захотел себе строчку из какой-то песни на предплечье.

Вика как раз взяла иглу. Она выдохнула, наклонилась к клиентке…

И свет погас.

Резко и во всей студии. У меня перестала работать машинка, музыка перестала играть, и в студии стало темно.

— Ого, — раздался голос Лёхи. — Это по всему району, похоже, вырубили.

Приехали…