Вика резко осознала, что мы ничего не говорили попутчику про нашу конечную точку назначения. А он откуда-то её уже знал. И с волнением посмотрела на меня.

Усатый попутчик заметил нашу реакцию, широко улыбнулся и поднял ладони в примирительном жесте.

— Да вы не пугайтесь так, ребята, — добродушно улыбнулся он. — Просто случайно догадался. Тут многие так ездят, через Ртищево до Пензы. Маршрут известный и удобный, хоть и с пересадкой. Я сам в Пензу вообще направляюсь, к родственникам.

Вика выдохнула и облегчённо рассмеялась.

— А, ну логично, — сказала она. — Просто вы так неожиданно… Я и запереживала, как такое вообще возможно.

— Пустяки, — отмахнулся тот. — Меня, кстати, Михаил зовут. Будем знакомы.

— Артём, — коротко кивнул я. — А это Виктория.

Внутренне я не расслабился ни на секунду. Слишком гладко всё вышло. Слишком быстро он объяснил свою догадку. Человек, который угадал случайно, не спешит оправдываться, он скорее удивится, что его заподозрили, начнёт переспрашивать, что не так. А этот выдал объяснение мгновенно, как будто заранее его заготовил. При дворе таких людей я научился распознавать с первых фраз. Заготовленный ответ это первый признак заготовленного разговора.

Вика, успокоившись, достала телефон и принялась листать программу на завтра. Михаил вёл себя совершенно естественно, расспрашивал, откуда мы, чем занимаемся, посетовал на цены в вагоне-ресторане. Узнав, что я тату-мастер, оживился.

— Надо же! — заявил он. — А я думал, вы художник. Руки у вас такие… точные.

— Одно другому не мешает, — спокойно ответил я.

Я отвечал вежливо, коротко, не давая лишней информации. И наблюдал за Михаилом сам. У него были ухоженные руки, цепкий внимательный взгляд и деланно простоватые манеры. И он мне совершенно не внушал доверия.

Поездка шла своим чередом. Мы с Викой посмотрели какой-то фильм с телефона, перекусили. За полчаса до Ртищево она вышла в туалет.

Дверь купе закрылась. И атмосфера изменилась. Михаил перестал улыбаться. Простоватый попутчик исчез, и напротив меня сидел собранный, серьёзный человек.

— Артём Сергеевич, — сказал он совершенно другим голосом. — У нас мало времени. Я не просто попутчик. Меня послал Ильдар Тагирович.

Хранитель. Тот самый старик, который исчез из Казани. Другого Ильдара Тагировича я не знал.

— Почему я должен вам верить? — спросил я.

— А я и не прошу верить, — ответил Михаил. — Я прошу выслушать. Хранитель не мог выйти на связь обычным способом. За ним следят. За вами, кстати, тоже следят, и вы уже знаете. Поэтому он выбрал такой путь. Поезд — это самое безопасное место. Замкнутое пространство, случайные люди, никаких прослушек.

— И как вы вообще узнали, что я буду в этом поезде? — спросил я.

— У Цеха остались связи, — махнул рукой Михаил. — Всё это не так важно. Важно, чтобы я передал вам послание Хранителя.

Я не верил ему, однако не спешил перебивать. С Цехом он явно как-то связан, раз в принципе знает, что это такое.

— Что он просил передать? — спросил я.

— Он будет ждать вас после возвращения в Саратов, — ответил Михаил. — В понедельник, в четыре часа ночи. На Немецкой улице, у старой кирхи.

Давненько же мне не назначали подобных встреч.

— Почему именно там? — поинтересовался я.

— Это связано с историей Цеха, — ответил Михаил. — Кирху строили немцы-колонисты. Среди них были мастера Цеха. Они оставили там кое-что. Хранитель всё объяснит при встрече. Я больше ничего не знаю, моё дело просто передать послание.

В коридоре послышались шаги. Михаил преобразился в одно мгновение, на лице снова появилась добродушная улыбка.

— … так что в Пензе обязательно сходите в музей, — сказал он. — Оно того стоит.

Вика вернулась на место, а через несколько минут Михаил, сославшись на внезапно найденного знакомого в соседнем вагоне, забрал сумку и вышел.

— А чего он ушёл-то? — спросила Вика, оглядываясь на опустевшее место.

— Знакомого встретил в соседнем вагоне, — спокойно ответил я. — Бывает.

Вика пожала плечами и снова уткнулась в телефон. Через минуту она уже забыла о попутчике — её ждала Пенза и целый день вдвоём.

А я продолжал думать о произошедшем. Правда ли этого Михаила прислал Хранитель? И зачем тому приезжать тайно в Саратов и встречаться со мной?

И если это правда Хранитель, то можно ли ему доверять? Он исчез, ничего не объяснив. Верещагин только потом нашёл информацию о расколе в Цехе. Кто на самом деле этот старик? Хранитель знаний или один из охотников, надевший маску хранителя?

Одно я знал точно, на встречу я пойду. Это единственный шанс получить хоть какие-то ответы.

* * *

Ночью была пересадка в Ртищево. Ждать там не пришлось совсем, просто перейти из одного поезда в другой, на такие же места. Вика сразу же уползла спать на верхнюю полку, я же спал плохо, просыпаясь на каждой остановке по старой привычке.

В Пензе мы были рано утром.

Город оказался меньше Саратова, тише и как будто уютнее. Так как это было воскресенье и довольно ранний час, людей почти не было. Старые купеческие дома, река Сура, блестевшая внизу.

Утро мы начали с завтрака в кофейне, которую нашли недалеко от вокзала. Там Вика деловито озвучила план.

— Сначала мы идём в музей, — объявила она. — Сеанс в десять утра, мы как раз успеваем.

— Музей одной картины? — уточнил я.

— Ага, — улыбнулась Вика. — Тебе понравится.

Музей одной картины имени Мясникова занимал небольшой особняк на улице Кирова. И он поразил меня сразу же.

Целый зал. И в нём одна-единственная картина.

Сеанс длился сорок минут. Сначала нам рассказывали о художнике, о его эпохе, о судьбе полотна. А потом занавес раскрылся, и мы увидели картину.

В моё время такого точно не существовало. Картины висели в галереях десятками в несколько рядов. Зрители скользили по ним взглядом, не успевая сфокусироваться ни на одной из них. Даже при дворе, где искусством гордились, к нему относились как к обстановке. А здесь целый музей был отдан одному произведению. Сорок минут подготовки к встрече с одной картиной.

Это было настоящее уважение к искусству.

Нас сорок минут готовили к встрече с полотном. И когда занавес раскрылся, картина действительно заговорила. Я рассматривал её с восторгом.

— Я так и знала, что тебе понравится, — шепнула мне Вика.

— Это… необычно, — признал я. — Но действительно интересно.

— Единственный такой музей в мире, между прочим, — с гордостью сказала она.

После музея мы вышли гулять в парк, где среди деревьев были расставлены современные скульптуры. Вика фотографировала всё подряд, скульптуры, деревья. Я разглядывал работы. Что-то было любопытным, что-то откровенно надуманным.

А потом я увидел нечто знакомое.

Передо мной стояла абстрактная композиция из металла, переплетение линий, уходящих вверх, будто застывший порыв. И там я увидел знакомые символы.

Те самые, что вились по ободку моего монокля. Те, что Валера описывал на своём Зерцале. Не точная копия, но рука, которая гнула этот металл, знала эти знаки. Не бывает таких совпадений.

— Красивая, — сказала Вика, подойдя и глядя на ту же скульптуру. — Похожа на языки пламени.

— Похожа, — согласился я.

Табличку у постамента я прочитал дважды, имя скульптора, год. Кто-то из мастеров Цеха мог жить и здесь. Или их наследие расползлось шире, чем я думал.

Обедать мы пошли в кафе, которое Вика нашла в интернете, «место с атмосферой», как значилось в отзывах. Атмосферы там оказалось с избытком, подвал старого дома, расписанный от пола до потолка.

Владельцем был пожилой мужчина с длинной седой бородой, в бархатном пиджаке. Он обслужил нас по высшей программе, накормив действительно вкусными блюдами.

Узнав, что мы из Саратова, бородач оживился и принялся расспрашивать про город. Оказалось, в молодости он бывал там не раз, «когда трамваи ещё ходили по Немецкой», как он выразился. Вика слушала его истории, подперев щёку ладонью, а я думал о том, что через сутки сам буду стоять на этой улице. В четыре часа ночи.

После кафе мы вышли на набережную Суры. Я купил нам мороженое, себе рожок с двумя шариками, Вике пломбир в стаканчике.

Вика тут же попробовала и моё, и своё, заявив, что в её детстве мороженое было куда вкуснее.

Мы нашли красивый вид на реку, и Вика поймала прохожего, вручила ему телефон и попросила нас сфотографировать. Прохожий постарался на славу, снял кадров десять. На лучшем из них Вика смеялась, а я улыбался.

Это была наша первая совместная фотография из путешествия. Вика тут же поставила её на заставку телефона.

— Знаешь, — сказала она, когда мы сели на скамейку у воды, — это лучший выходной за весь год.

— Согласен, — ответил я.

— И я рада, что мы вместе поехали, — добавила Вика. — Не просто работаем в одной студии, а вот так, отдыхаем.

— Я тоже рад.

Мы замолчали, глядя на реку.

— А какой ты видишь студию через год? — спросила вдруг Вика.

Я задумался.

— Больше клиентов, — ответил я. — Ещё пара мастеров. И полноценное место пирсера, разумеется.

— Принято, — кивнула она. — А ещё я хочу, чтобы мы когда-нибудь открыли вторую студию. В другом городе. Или хотя бы съездили куда-нибудь ещё.

— Куда? — поинтересовался я.

— В Москву, — отозвалась Вика. — Или в Санкт-Петербург. Я никогда там не была, а ты?

— Я тоже не был, — улыбнулся я.

Я был в Петербурге. Только в том мире, где меня звали Игорем Лариным, где по Невскому ездили экипажи и где я знал каждый переулок от Мойки до Фонтанки. Но об этом Вике я не расскажу никогда.

— Договорились, — сказал я. — Санкт-Петербург. Когда-нибудь мы обязательно там побываем.

* * *

Прогуливаясь по улицам Пензы, мы неожиданно увидели тату-студию. И Вика резко остановилась.

— Артём, — весело сказала она. — А давай сделаем парные татуировки! Прямо здесь, в память о поездке. Ты сделаешь мне, а тебе сделает местный мастер. Уверена, он не будет против!

Я задумался. Сделать татуировку самому себе на руке я не мог, это было неудобно. А довериться чужому мастеру… У Артёма с этим проблем не было, татуировок у него было предостаточно. Но мне в этом мире ещё ни разу не делал татуировку другой мастер.

Однако идея мне всё равно пришлась по нраву.

— Идём, — сказал я.

Мастером оказалась молодая женщина, представившаяся Катей. Я по привычке первым делом осмотрел студию, работы на стенах, автоклав, одноразовые иглы в запаянных упаковках, перчатки, обработка кресла при нас. Всё стерильно, всё по правилам.

— У нас довольно необычное пожелание, — сказал я. — Вы сделаете татуировку мне, а я сделаю такую же своей девушке. Эскиз я набросаю сам.

Катя удивилась. Однако я сказал, что тату-мастер, и выяснилось, что она слышала обо мне. И из любопытства согласилась на этот эксперимент.

Эскиз я продумал и набросал довольно быстро. Для себя несколько пчелиных сот, со строгой геометрией. Для Вики маленькую пчелу, которая летит к этим сотам. Без цвета, только чёрный контур.

— Соты — это структура, — объяснил я Вике. — Порядок, основа всего. А пчела наполняет соты жизнью. Без неё они просто красивая геометрия. Пчела без сот просто странница. А вместе это дом.

Вика улыбнулась.

— Красиво, — сказала она. — И пчела всегда возвращается. Как бы далеко ни улетела.

— А крайнюю ячейку я оставлю незамкнутой, — добавил я. — Соты, которые ждут свою пчелу.

Сначала я сделал татуировку Вике. Катя разрешила пользоваться её материалами, ведь мы обговорили, что оплатим как за две татуировки. Она наблюдала за техникой, а я делал татуировку на запястье через монокль.

«Начертание активно».

Намерение Вики читалось ясно. Татуировку я сделал довольно быстро.

Потом мы поменялись местами. Катя перенесла соты на моё запястье, и включила машинку.

Моя татуировка не могла быть начертанием, но Монокль всё равно считывал все движения. Ведь это была часть от парной татуировки с Викой.

Чувствовать чужую руку на своей коже было непривычно. Я невольно оценивал каждое Катино движение, наклон иглы, скорость, растяжку кожи. Катя работала хорошо, она была хорошим мастером.

Когда Катя закончила и вытерла последнюю линию, перед глазами развернулось системное окно.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: строить общий дом, оставляя друг другу свободу полёта».

«Оценка: Превосходно».

«Парный знак согласован: пчела и соты составляют единый образ. Присвоено два свойства».

«Свойство: „Путь к улью“. Носитель пчелы всегда чувствует направление к носителю сот, как пчела чувствует дорогу домой. На расстоянии приходит ощущение, что близкий человек в порядке».

«Свойство: „Полные соты“. Общее дело носителей спорится: то, что они строят вместе, наполняется быстрее и держится крепче».

«Прогресс к следующему рангу: 27/50».

Несмотря на то, что мою татуировку делал не я, она была оценена в итоговом свойстве. Видимо, потому как это было частью парной работы.

Свойство нам подходило идеально.

— Спасибо, — сказал я Кате. — То, что нужно.

Она заклеила нам татуировки, и мы вышли из студии.

На улице Вика тут же приложила своё запястье к моему, и пчела почти коснулась незамкнутой ячейки.

— Смотри, она долетела, — довольно сказала Вика. — Красиво вышло. И будет нам на память об этой поездке.

— Надеюсь, мы так не в каждой поездке будем делать, — усмехнулся я. — А то у меня точно кожи не хватит.

Вика счастливо улыбнулась, и мы отправились в сторону вокзала.

* * *

Вечером мы сели на обратный поезд. Снова ночь в дороге, снова пересадка в Ртищево. Попутчиков в купе на этот раз не было, и я был этому рад.

В Саратов поезд прибыл в третьем часу ночи. Я проводил Вику до дома на такси, довёл до подъезда и поцеловал на прощание.

— Мне нужно ещё кое-что сделать, — сказал я.

— В четвёртом часу ночи? — удивлённо спросила Вика.

— Обещал встретить одного человека, — ответил я. — Не переживай, всё в порядке.

— Поняла, — девушка уже привыкла не задавать лишних вопросов.

Она скрылась в подъезде. Я подождал, пока в её окне загорится свет, и вызвал такси.

Пока ехал через спящий город, коснулся пальцем свежей татуировки под плёнкой. «Путь к улью». Если этой ночью что-то пойдёт не так, Вика почувствует первой. Эта мысль одновременно и успокаивала, и заставляла быть осторожнее вдвойне.

Машину я отпустил за квартал до места. Остаток пути прошёл пешком, по ночной Немецкой улице. Здесь время будто остановилось, брусчатка, кованые решётки, лепнина, потемневшая от десятилетий. Мне, человеку из прошлого века, эта улица была ближе и понятнее любого проспекта.

Кирха оказалась мрачным, полуразрушенным зданием с острым шпилем.

Я замедлил шаг. У входа стояло несколько людей.

Трое мужчин и женщина. Они не прятались и не нападали, а просто ждали. И явно ждали они меня.

Один из мужчин шагнул вперёд.

— Артём Краснов, — сказал он. — Мы знаем, кто вы. Знаем про монокль, про Осколки, про Цех. И мы здесь, чтобы рассказать вам правду, которую Хранитель от вас скрывал.

Я остановился в десяти шагах. Угрозы я не чувствовал, но и расслабляться не собирался. Ловушки редко выглядят как ловушки.

— Какую правду? — спросил я.

Вперёд вышла немолодая женщина.

— Ильдар Тагирович хочет уничтожить Осколки, — сказала она. — Все до единого. Включая ваш монокль. Он считает, что сила Цеха должна умереть вместе с последним Хранителем. А мы так не считаем. Мы наследники тех мастеров, которые хотели сохранить Осколки и использовать их мудро. Не для власти, а для ремесла. Для искусства и для людей. Мы вам не враги, Артём.

Я молчал. В голове проносилось всё, что я знал о Хранителе. Его исчезновение без единого слова. Его странные недомолвки в разговоре с Валерой. Его слова о том, что Осколки нужно «найти и обезвредить».

Неужели они говорят правду?

И тут из тени у стены выступила пятая фигура.

Ильдар Тагирович, я узнал его сразу.

— Не слушайте их, Артём, — сказал Хранитель. — Это они привели Цех к расколу. Они охотятся за Осколками, чтобы копить силу. И они убьют любого, кто встанет у них на пути.

Мне явно стоило принять одну из двух сторон. Только какую? Сохранить или уничтожить?