В последнее время вокруг Осколков начался ажиотаж. Когда я только оказался в этом мире, всем было всё равно на мой монокль. А теперь…

— Вы ещё в ломбарде? — спросил я.

— Да, ещё не закрылся, — отозвался Семён Маркович.

— Тогда сейчас приеду, — я повесил трубку.

Вероятно, решение можно посчитать опрометчивым. Ведь если эти двое только что ушли, они могли установить наблюдение за ломбардом Семёна Марковича. Но я их не боялся. Если встречусь лично — то поговорю тоже сам.

Однако в ломбард я вошёл без каких-либо препятствий. Семён Маркович сидел за прилавком и при виде меня заметно оживился.

— Артём, проходите, — он выглянул за дверь, убедился, что улица пуста, и запер замок. — Разговор не для чужих ушей.

Мы прошли в подсобку. Ломбардщик налил чаю в два гранёных стакана с подстаканниками.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Начну издалека, — Семён Маркович отхлебнул чаю. — Я, как и многие коллекционеры, состою в закрытом чате антикваров. Место проверенное, посторонних туда не пускают. И вот когда-то давно я выставил там фотографию вашего монокля. Просто похвастаться необычным предметом, у нас так принято. Это было ещё до того, как вы его выкупили, и я просто забыл о том сообщении.

Он помолчал, покрутил стакан в руках.

— А сегодня ко мне пришли двое молодых людей, — продолжил он. — Один высокий, в очках, второй более коренастый. Вежливые, обходительные. Но мне они совершенно не понравились. Начали спрашивать «Откуда у вас этот монокль? Где он сейчас?» Я решил вас не выдавать. Сказал, что монокль тот у меня украли во время налёта. Вы же помните, как это было. Грабители и правда вламывались, все документы есть. Эти вроде бы поверили, потоптались и ушли. Я подумал, вам стоит знать.

Я кивнул. Вот и объяснение слежке за студией. Кто-то ищет монокль. И этот кто-то действует организованно, закрытый чат, опросы антикваров, наблюдение. Становится всё интереснее.

Как же невовремя пропал Хранитель. Уж он-то мог бы знать, кто эти люди. Из той ли они фракции Цеха, что хотела использовать Осколки для власти? Или это кто-то третий, о ком мы ещё вообще ничего не знаем?

— Семён Маркович, у меня просьба, — сказал я. — О моём монокле больше никому не говорите. Понимаю, вещь интересная, но не хочу ни вам, ни себе проблем. А если эти двое появятся снова, лучше сразу сообщите мне. В любое время дня и ночи.

— Обещаю, — кивнул ломбардщик. — Артём, вы уж поосторожнее. Я старый человек, я много кого повидал. И помыслы у этих людей явно были не самые лучшие.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Допил чай и вышел из ломбарда. За Осколками охотятся больше людей, чем я думал. Что ж, игра продолжается.

* * *

Вышел на улицу и сразу позвонил Валере. Он сбросил и перезвонил сам через десять минут. Видимо, был занят с клиентом.

— Артём, привет! — как обычно оптимистично проговорил он. — Что-то случилось?

— Случилось, — я коротко пересказал ему разговор с ломбардщиком. — В Саратове появились люди, которые ищут Осколки. Про монокль они уже знают, вышли на след через фотографию в чате коллекционеров. Валера, тебе тоже стоит быть осторожнее. Твоё Зерцало это такой же Осколок. Если кто-то охотится за ними, ты можешь стать следующей целью.

Казанский мастер немного помолчал.

— Понял, — наконец сказал Валера. — Спасибо, что предупредил. Правда, моё зеркало в третьи руки не попадало, но буду за ним следить. Я тут, кстати, тоже не сижу сложа руки. У меня для тебя новость, я решил приехать на чемпионат по татуировке в Саратов. В следующую субботу, да? Я уже зарегистрировался, номинация «Этника и орнамент». Мой стиль как раз подходит.

Неожиданно.

— Отличная новость, — сказал я.

— А то, — хмыкнул Валера. — Заодно и увидимся, обсудим всё лично, а не по телефону. А то с этим Цехом вопросов продолжает быть больше, чем ответов. Верещагин что-то нашёл?

— Вроде как вышел на след ещё одного Осколка, но там всё непонятно, — сказал я. — Он в последний момент отказался от сделки. Теперь я думаю, не могли ли у него перекупить эту иглу те, кто тоже охотится за Осколками.

Хотя Верещагин явно мог предложить больше. Насколько же там должны быть неограниченные ресурсы?

Заодно я рассказал Валере про раскол Цеха на две фракции, и про записи отца Верещагина. Которые он мне отправил, но пока я больше ничего не смог расшифровать.

— Наследники тех самых мастеров из Цеха, которые хотели использовать его для своей выгоды, могли найти упоминания об Осколках в бумагах и включиться в игру, — высказал я предположение. — И теперь тоже начали искать их.

Версия была логичной. Картина складывалась всё яснее. Кто-то планомерно, методично собирал наследие Цеха. И этот кто-то уже работал и в Саратове, и в Казани.

— Тогда оба будем начеку, — сказал Валера. — Будем держать друг друга в курсе.

— Договорились, — сказал я. — В субботу тогда увидимся на Чемпионате.

Я убрал телефон. Чемпионат из профессионального соревнования постепенно превращался в нечто большее. Два носителя Осколков в одном месте. Оставалось надеяться, что там соберутся только татуировщики.

* * *

После всех этих дел я всё-таки позвал Вику прогуляться по набережной. Это стало моим любимым местом в городе. Волга поражала своей красотой.

Вика нервничала. Завтра у неё был экзамен по пирсингу, после которого она должна была стать сертифицированным пирсером. И это её сильно волновало.

— А вдруг я провалю? — взволнованно проговорила она. — Вдруг забуду что-то важное? Там же и теория, и практика. Вдруг рука дрогнет, и пирсинг сделать ровно не получится.

— Вика, — я повернулся к ней. — Ты уже делала прокол на живом человеке, и вышло отлично. Асептику и антисептику знаешь хорошо. И латекс весь издырявила. Ты справишься! Экзамен — это просто формальность.

— Формальность, на которой можно завалиться…

— Можно, — согласился я. — Если начать думать о провале вместо работы. Ты просто будь собой. Той Викой, которая делает ровные проколы и у которой не дрожат руки. И всё получится.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Мы продолжили нашу прогулку.

Я смотрел на Волгу и вспоминал другую реку. В моём мире она называлась Нева. И одну фрейлину, которая страшно боялась позировать для портрета. «Я некрасивая. У меня нос слишком длинный, глаза слишком маленькие. Вы меня только испортите». Я писал её портрет три сеанса. На первом она сидела как на казни. На втором начала разговаривать. А на третьем уже смеялась, глядя на почти готовую работу. «Вы нарисовали не лицо. Вы нарисовали душу».

Страх перед оценкой, одинаковый во все века. И лечится одним и тем же, делом.

— О чём задумался? — Вика посмотрела на меня.

— О том, как важно верить в себя, — ответил я. — И о том, что у тебя всё получится.

Вика улыбнулась и взяла меня под руку. Дальше мы снова пошли молча.

У спуска к воде играл уличный музыкант, мужчина с гитарой. Вика остановилась послушать.

— Знаешь, что я подумала? — сказала девушка, когда мы пошли дальше. — Вот он играет, и ему хорошо. Не важно, сколько людей слушает. А я весь день трясусь из-за экзамена, как будто от него зависит, умею я делать проколы или нет. Хотя я и так знаю, что умею.

— Вот именно, — сказал я. — Экзамен не делает тебя мастером. Он просто выдаёт бумагу, где будет написано то, каким мастером ты уже стала.

— Умеешь же ты сказать, — фыркнула Вика.

Мы ещё немного погуляли, а затем я проводил её до дома и отправился к себе.

* * *

В субботу практики у меня не было, и я с утра отправился в студию. Обстановка там сегодня была напряжённой. Лёха с самого утра тренировался на латексе, а в перерывах зубрил биологию, подготовка к медколледжу шла полным ходом.

Шут, которого я снова принёс из дома, активно помогал. Помощь заключалась в том, что котёнок ложился прямо на латекс и мурчал.

— Шут, имей совесть! — Лёха аккуратно переложил его на стул. — Мне тренироваться надо!

Котёнок выждал полминуты и снова улёгся на латекс.

— Он считает, что ты перерабатываешь, — прокомментировала Марина. — Кот плохого не посоветует.

Я только усмехнулся. На одиннадцать утра у меня был записан клиент. Мужчина лет сорока по имени Григорий.

Он сел в кресло и сложил руки на коленях. Как обычно, я дал клиенту время, чтобы собраться с мыслями и самому начать говорить. Лёха вертелся рядом, запоминая каждый шаг.

— Год назад мне пересадили сердце, — сказал Григорий. — Донорское. Я ждал его полтора года. Жил от обследования до обследования, с телефоном под подушкой, ждал звонка. И дождался.

В студии стало очень тихо. Даже Шут перестал издавать звуки.

— Я осознал это не сразу, — продолжил Григорий. — Я живу с сердцем незнакомого мне человека. Так положено, что я ничего про него не знаю. Каким он был человеком, что он делал, чем занимался. Только знаю, что его больше нет, а его сердце во мне. Это никогда не получится понять до конца. И я хочу татуировку, которая будет это отображать.

Я кивнул и взял в руки альбом. Идея пришла почти сразу.

— Смотрите, — я начал рисовать. — Сделаем две линии кардиограммы. Первая будет означать вашего донора. Она начнётся спокойными пиками, потом ритм станет реже, пики ниже… и линия оборвётся.

Григорий наклонился над альбомом. Я продолжил:

— Дальше идёт разрыв. Несколько миллиметров чистой кожи. Это пауза, миг между двумя жизнями. И потом начнётся вторая линия. Подхватит ритм, сама будет сначала тонкой, а потом всё толще и уверенней. Первый пик повторит форму последнего пика. Эхо прошлого человека в вашем сердце. И вот здесь напишем точную дату операции.

Он долго смотрел на эскиз. Потом молча кивнул. Слова здесь были не нужны.

Мы выбрали место, слева на груди, вдоль послеоперационного шрама. Я предложил пустить линию так, чтобы один из пиков аккуратно перешагнул через шрам, включая его в рисунок. Григорий согласился сразу же.

Я сбрил волосы на груди у мужчины, перевёл эскиз и надел монокль.

«Начертание активно».

Я работал предельно аккуратно. Это была простая работа, без теней, одна только линия. Но в этой линии и был весь смысл. Работать надо было медленно, кожа над грудиной была чувствительная, и работа требовала безупречного исполнения.

— Вы знаете, что самое странное? — в перерыве сказал Григорий. — Первые месяцы после операции я боялся своего сердца. Прислушивался к нему, и мне было как-то не по себе. А потом жена сказала одну вещь. Она сказала «Оно выбрало жить. Оно могло остановиться вместе со своим хозяином, а оно выбрало жить дальше с тобой. Так что не бойся его, а поблагодари». И я перестал бояться. Теперь мы с ним… договорились. Звучит странно, согласен. Но так оно и есть.

Я молча кивнул. За две жизни я слышал много рассуждений о душе и теле. Так что хорошо понимал смысл таких высказываний.

Последним я поставил крошечную точку в самом разрыве между линиями. Момент операции. Подписал дату, которую мне сказал Григорий.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: благодарность за дар чужой жизни и принятие нового ритма».

«Оценка: Отлично».

«Образ замкнут в круг. Оборванный ритм подхвачен и продолжен, пауза между двумя линиями стала новым началом».

«Свойство: „Подхваченный ритм“. Сердце носителя работает ровно и устойчиво даже под нагрузкой и в моменты сильных волнений. Тело принимает дар без сопротивления».

«Свойство: „Эхо донора“. В трудные минуты носитель ощущает тихую поддержку, словно рядом есть кто-то, кто уже прошёл через самое страшное».

«Прогресс к следующему рангу: 25/50».

Григорий встал перед зеркалом и долго смотрел на свою грудь. Провёл пальцем вдоль линии, задержался на разрыве.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь этот образ будет со мной. Оба ритма.

Он расплатился и ушёл. В студии ещё некоторое время стояла тишина. Даже Шут сидел смирно.

— Вот это история… — наконец выдохнула Марина.

— Да, — сказал я. — Такие истории напоминают, зачем мы вообще этим занимаемся.

* * *

Следующей была записана девушка двадцати трёх лет. Юля, дочка Анны Степановны, моей старшей медсестры.

— Здравствуйте, — улыбнулась она. — Я записана к вам на сегодня.

— Проходите, — кивнул я. — Всё-таки мама отпустила?

— Не просто отпустила, — Юля засмеялась. — Мама сначала была категорически против. Мы даже ругались из-за этого. А потом вы с ней поговорили, и она… изменилась. Теперь она сама дала мне ваш адрес. Сказала «Если делать, то только у лучшего».

Приятно.

— Что вы хотите? — спросил я. — В голове есть уже образ?

— Ласточку, — сразу ответила Юля. — Маленькую ласточку. Я год назад переехала от родителей, живу отдельно. И знаете, я долго думала, как объяснить это чувство… Ласточка ведь свободна и летает где хочет. Но она всегда возвращается домой. Дом — это то место, куда хочется возвращаться. К маме.

Я набросал эскиз, ласточка с расправленными крыльями. Юля сразу одобрила и выбрала место под ключицей.

«Начертание активно».

— А мама знаете что вчера сказала? — проговорила девушка. — «Только пусть сделает так, чтобы красиво было, а то я перед девочками в отделении уже похвасталась, что дочь у лучшего мастера города делает». Представляете? Месяц назад она слово «татуировка» произносила, как диагноз. А теперь хвастается.

— Ваша мама очень умный человек, — сказал я. — Умные люди умеют менять мнение. Это редкое качество, между прочим. Большинство держится за свои убеждения до последнего, даже когда сама жизнь показывает обратное.

— Это вы сейчас про маму или вообще?

— Вообще, — улыбнулся я. — Но и про маму тоже.

Работа заняла меньше часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: свобода без разрыва связи, любовь к дому».

«Оценка: Отлично».

«Свойство: „Свобода и дом“. Носитель чувствует себя уверенно и в путешествиях, и дома. Где бы он ни был, он знает, что его ждут».

«Прогресс к следующему рангу: 26/50».

Юля рассмотрела ласточку в зеркале и улыбнулась.

— Маме покажу первой, — сказала она.

Расплатилась и ушла.

В этот раз Система даже не стала мне ничего говорить про половину пути до нового ранга, интересно.

* * *

В четыре часа дня в студию влетела счастливая Вика.

— Сдала! — она взмахнула сертификатом.

— Поздравляю! — улыбнулся я. — Умница!

— Теория была без единой ошибки! — тараторила Вика. — А на практике мне достался прокол хряща, я так боялась именно его, и представляешь, сделала идеально! Комиссия даже спросила, где я училась!

Команда тут устроила маленький праздник. Марина торжественно извлекла из-под стойки припасённый сухой тортик. Лёха аплодировал. Шут гордо лёг на стойку администратора.

— Итак, у нас в студии официально появился сертифицированный пирсер, — объявил я. — Теперь нужно оборудовать тебе рабочее место. Кушетка, отдельный набор инструментов, витрина для украшений. На неделе всё закажем.

— Спасибо, — Вика прижала сертификат к груди. — Я так долго этого ждала!

Марина уже стучала по клавиатуре:

— Анонс готов «Услуги пирсинга в „Лачуге Должника“ теперь официально! Мастер Виктория, сертифицированный специалист. Запись откроется в ближайшее время». Публикую?

— Публикуй, — кивнул я.

Мы весело отпраздновали сертификат Вики, а затем разошлись по домам.

* * *

Вечером у нас с Викой был поезд в Пензу. Поездка была с пересадкой в Ртищево, а утром мы должны были оказаться в Пензе. И также ночь путь домой.

Это придумала Вика, чтобы был целый день на прогулку по городу. Мне особо собираться было не надо, Шута временно определили Лёхе домой, а сам я ждал, когда соберётся Вика. Та суетилась, всё не зная, в чём ехать.

Поездка на поезде в этом мире мне предстояла впервые.

Программу Вика тоже уже частично продумала.

— В Пензе есть музей одной картины, — заявила она. — Представляешь, целый музей, а в нём одна картина! Сеанс идёт минут сорок, сначала рассказывают про художника, потом открывают занавес.

— Любопытный формат, — признал я. — Одному произведению отдают всё внимание целиком.

— Ещё парк скульптур и старая мельница, — добавила девушка. — И набережная. Всё, программа готова! Покушаем ещё где-то, и вообще отлично будет!

На вокзал мы приехали за полчаса. Ночной вокзал жил своей жизнью, и в этом была какая-то романтика.

Я поймал себя на том, что осматриваю зал. Спокойно, без суеты, как учил когда-то мой секундант перед дуэлями. Вроде бы никого подозрительного.

Возможно, я становился параноиком. А возможно, просто возвращались старые привычки, из тех времён, когда внимательность стоила жизни.

Поезд подали на третий путь, мы заняли свои места. Это был купейный вагон, Вика взяла нам верхнюю и нижнюю полки. Я с интересом знакомился с внутренним убранством поезда. Довольно необычно всё придумали…

— Добрый вечер, — на нижнее место напротив нас уселся усатый незнакомый мужчина. — Тоже в Пензу едете?

— Да, — весело кивнула Вика. — А вы откуда знаете? Мы же с пересадкой…

Она осеклась и посмотрела на меня. Я продолжил смотреть на мужчину.

Он явно знает нашу конечную точку… И это явно не просто так.