Женщина стояла в дверях студии и ждала ответа.

Верещагин стоял на полшага позади. Бледный, в мятом пиджаке. Смотрел куда-то в пол, на коврик у входа. Живой, целый и даже не связанный.

Я отметил это и сделал вывод.

Если бы Наследники решили, что с ним делать, они бы не привезли его сюда. Заложника не возят на переговоры в собственной машине. Значит, они не знают, как поступить. И для меня это хорошая новость.

— Проходите, — сказал я. — На пороге разговаривать неудобно.

Женщина чуть удивилась, но вошла. Верещагин шагнул следом.

Из подсобки выглянул Михаил, увидел незнакомых людей и застыл с лупой в руке.

— Михаил Аркадьевич, — сказал я. — Закройте, пожалуйста, дверь и продолжайте работать.

Он тут же кивнул и юркнул назад в подсобку.

Шут проснулся на стойке, поднял голову и уставился на женщину. Потом зевнул и улёгся обратно.

— Меня зовут Тамара Викторовна, — представилась женщина. — Хотя мы с вами уже пересекались, Артём.

— Я помню, — кивнул я.

— Я повторю условие, — сказала Тамара Викторовна. — Вы передаёте нам Иглу. Мы отпускаем Аристарха Павловича. Никто никому больше ничего не должен.

— Нет, — просто сказал я.

— Вы понимаете, что стоит на кону?

— Понимаю, — ответил я. — Я понимаю это гораздо лучше, чем вы. Поэтому и говорю вам нет.

Тамара Викторовна закинула ногу на ногу.

— Артём Сергеевич, кажется, вы ничего не поняли. Аристарх Павлович был у нас. Ел с нами, ездил с нашими людьми. И всё это время передавал вам сведения. У нас есть основания поступить с ним очень плохо.

— Есть, — согласился я.

Верещагин побледнел.

— И вас это не смущает?

Я аккуратно сел напротив них.

— Слушайте меня внимательно, Тамара Викторовна. Я скажу это один раз, повторять не буду. Если с Аристархом Павловичем что-то случится, я уничтожу Иглу.

В студии повисла тишина.

— Это невозможно, — сказала она.

— Проверим?

— Осколки нельзя уничтожить, — повторила она. — Они пережили пожар в мастерской, войну, революцию. Их топили, их закапывали.

— Их закапывали люди, у которых не было других Осколков, — сказал я. — Да, владея одним Осколком, его не уничтожить. Но не забывайте, что у меня их несколько. И да, Осколки можно уничтожить, ведь именно этого и добивается Хранитель.

Правда, технологию я в самом деле не знал. Возможно, для этого нужно иметь все Осколки, ведь зачем-то же он собирает их в одном месте.

Но точно она знать не могла. Ни у кого за эти годы не было сразу четырёх Осколков на руках. Кроме меня.

Тамара Викторовна посмотрела мне в глаза.

Я не отвёл глаз. Мне за пятьдесят лет придворной службы приходилось выдерживать взгляды похуже. Императрица умела смотреть так, что министры теряли дар речи и роняли бумаги.

— Вы блефуете, — сказала она.

— Возможно, — ответил я. — Но проверять будете вы, а не я. И если я не блефую, вы потеряете Осколок навсегда. А может, и не один Осколок, если я войду во вкус. И что тогда делать с идеалами Наследников?

Она заёрзала.

— Хорошо, — сказала Тамара Викторовна. — Допустим. Тогда поговорим о другом. Завтра вечером вы едете к Гордееву.

— Откуда вы знаете?

— У нас есть человек в его окружении, — спокойно ответила она. — Не в доме, но близко. Мы знаем про три предмета. Знаем про условия вашего пари.

— И что? — спросил я.

— И мы можем помочь, — сказала Тамара Викторовна. — У Наследников сохранились записи Цеха. Не все, конечно, часть погибла. Но описания предметов есть. Подробные, с рисунками. В том числе Чаши.

Она открыла сумку и достала папку.

— Здесь копии. Вы посмотрите сегодня ночью, а завтра поедете и выиграете то самое пари. Тогда у вас будет Чаша, а нам достанется Игла.

Тут было два варианта. Вариант первый: записи настоящие, и она правда хочет, чтобы я выиграл. Вариант второй: записи подделаны. Я проиграю и отдам Иглу Гордееву.

А Наследники будут забирать её уже у Гордеева, с которым, судя по всему, у них есть свои договорённости.

— Нет, — сказал я.

— Вы даже не посмотрите?

— Нет.

— Артём Сергеевич, — она чуть повысила голос. — Вы отказываетесь от единственного шанса.

— Я отказываюсь от вашего шанса, — сказал я. — У меня есть глаза. Я справлюсь сам.

— Вы очень упрямый человек, — сказала Тамара Викторовна.

— Мне это уже говорили сегодня.

Она поднялась. Верещагин дёрнулся и тоже сделал шаг к двери. Я коротко кивнул ему. Держитесь, Аристарх Павлович.

— До свидания, — сказала Тамара Викторовна. — Верещагин останется у нас. Обещаю, с ним пока что ничего не случится.

— Очень на это рассчитываю, — хмыкнул я.

Дверь закрылась, и они уехали.

Из подсобки снова высунулся Михаил.

— Артём, кто это был?

— Наследники.

Он побледнел.

— И… и что?

— И ничего, — сказал я. — Ушли.

Я запер дверь и опустил жалюзи. Теперь у меня появилась вторая причина выиграть завтра. Не только Игла, и не только студия и мои люди.

Живой человек, которого держат в чужом доме.

Если я выиграю у Гордеева, мои позиции станут другими. Со мной придётся договариваться. И тогда Верещагина придётся отпустить.

Если проиграю, потеряю всё сразу.

Странная штука. Ещё полгода назад я думал только о том, чем платить за аренду.

* * *

Спать я в ту ночь почти не ложился. Мы с Михаилом и Шутом так и остались в студии. После изучения броши он помогал мне готовиться к пари.

— Давайте соберём всё, что мы знаем о Чаше, — сказал я. — По пунктам.

— Так, — Михаил приготовил документы. — Материал медь. Конец восемнадцатого века, как и остальные предметы. И вот описание, которое мы нашли позавчера. Его составлял кто-то из мастеров Цеха, скорее всего для внутренней описи.

Я взял лист.

«Сосуд медный, с внутренней гравировкой, подобной той, что на Линзе и Заколке. Линии переплетены в узел, неразрывный».

Я перечитал дважды.

— Линза — это Монокль, — сказал Михаил. — Заколка — это Брошь. Названия в разных документах разные, но предметы те же, я сверял по размерам.

Один из документов мне показывал Верещагин, там были те же названия.

Гравировка на Монокле шла по внутреннему ободу оправы. На Броши — по обратной стороне, там, где крепится игла застёжки.

Линии действительно переплетались. Узел, который нельзя развязать. И нельзя найти начало.

— Рисунок действительно одинаковый, — заметил я.

— Дайте посмотреть, — попросил Михаил.

Он внимательно осмотрел предметы.

— Артём, вы понимаете, что это значит? Это авторская подпись мастера. Одна на всех предметах.

Я вынул Иглу и посмотрел на неё тоже.

У самого основания, там, где утолщение, шла та же гравировка.

Я вспомнил видение, которое приходило ко мне раньше. Мастерская, окно, свет. Человек за столом держит в руках медную чашу и водит по внутренней стенке чем-то тонким. Я тогда не разобрал, чем именно.

Теперь разобрал. Он гравировал её Иглой.

— Значит, у Чаши гравировка внутри, — сказал я. — По внутренней стенке.

— Так и написано, — кивнул Михаил.

— И подделать её сложно.

— Практически невозможно, — он оживился. — Артём, вы поймите. Гравировка такой тонкости в восемнадцатом веке — это уникальная работа. Сегодня её можно повторить только машиной, лазером или фрезой. А машинная линия имеет одинаковую глубину на всём протяжении. Рука так не может. У руки нажим гуляет.

Мы сидели ещё час, я запоминал изгибы узла. Запоминал его.

Михаил уехал на такси в четвёртом часу, а я лёг прямо в студии на кушетку и проспал три часа.

* * *

Утром позвонил Соколовский.

— Артём Сергеевич, я всё обдумал, — заявил он вместо приветствия. — Я еду с вами.

— Куда?

— К Гордееву. И не спорьте. Я тридцать один год работаю с предметами материальной культуры. Я на ощупь отличу медь конца восемнадцатого века от новодела. По патине, по весу, по звуку, наконец.

— По звуку?

— По звуку, — с достоинством подтвердил он. — Старая медь звенит иначе.

Я улыбнулся. Соколовский искренне хотел помочь. Он чувствовал себя неловко из-за того, что столько времени сидел в тени. И теперь искренне предлагал свою помощь.

Но…

— Нет, — сказал я.

— Что значит нет⁈ — удивился он.

— Условие было приехать одному. И пари есть пари. Если я нарушу правило, он получит право отменить всё.

Соколовский засопел в трубку.

— Артём Сергеевич, вы отдаёте себе отчёт, что он вас переиграет?

— Отдаю.

— И всё равно едете один.

— Еду.

Пауза.

— Вы знаете, кого вы мне напоминаете? — сказал профессор. — Одного моего аспиранта. Он тоже всё делал сам, никого не слушал и защитился блестяще. А потом спился.

— Учту, — улыбнулся я.

Он отключился первым.

* * *

Студия начинала свою жизнь. Первым пришёл Лёха. Обычно он сразу же накидывался на меня с разговорами, рассказывал новости Саратова и всё прочее.

Сегодня он вошёл молча. Прошёл через зал, сел за свой стол, положил руки на колени и стал смотреть в стену.

— Лёха, — окликнул его я.

Он повернул голову.

— А, — сказал он. — Привет.

Так, с ним явно что-то не так.

— Тренироваться будешь?

— Не знаю, — сказал он.

— Лёха, ты вчера что делал?

— Не помню, — равнодушно ответил он. — Да и какая разница.

Так, ну-ка посмотрим. Я достал Монокль.

«Внимание».

«Обнаружено внешнее воздействие».

«Тип: подавление воли».

«Носитель: Алексей».

«Воздействие наложено напрямую».

«Характер: угасающая инициатива. Снижение желания действовать. Сохранение базовых функций».

«Источник: внешний оператор. Класс воздействия: Перстень».

Я медленно опустил Монокль. До этого Хранитель нанёс печать на мою татуировку, а теперь переключился на мою команду.

Ильдар Тагирович показывал, что может дотянуться до любого.

— Иди за мной в подсобку, — сказал я Лёхе.

Он пожал плечами и пошёл. Ему было всё равно.

Я запер дверь и достал Иглу. Ей можно было расплетать Начертания. А можно ли снять воздействие Перстнем? Сейчас и проверим.

Надел Монокль, взял в руки Иглу.

«Инструмент активен».

«Задача не определена».

Ясно. Ей нужно намерение. Я закрыл глаза.

Чего хочет Лёха? Я стал вспоминать наше первое знакомство. Как он загорелся идеей стать тату-мастером. А был просто курьером в одной посредственной фирме. Как я продумал схему, как его обучить. Как он начал тренировки. Сделал первую татуировку, сам себе.

Аккуратно повёл Иглой над его кожей, не касаясь.

«Намерение считано: возврат воли».

«Обнаружено чужое воздействие. Плотность средняя. Крепление поверхностное».

Игла в пальцах потяжелела.

«Воздействие снято».

Лёха дёрнулся всем телом. И уставился на меня.

— Эй, ты чего⁈ — воскликнул он. — Что за шаманские обряды в подсобке⁈

Я выдохнул.

— Всё нормально.

— Какое нормально! — он выдернул руку и уставился на неё. — Ты меня иголкой тыкал?

— Не тыкал. Лёха, скажи, чего ты хочешь прямо сейчас.

Он захлопал глазами.

— Жрать хочу, — сказал он. — Дико. Утром не позавтракал, хотел поскорее потренироваться прийти перед сегодняшним клиентом. Надо Вике звякнуть или новенькой этой, пусть похавать принесут.

Я улыбнулся. Вот и возвращение Лёхи.

— Ну так позвони, — кивнул я.

Он хлопнул себя по лбу и умчался. Получилось, подавление воли было снято Иглой и Моноклем.

Но Ильдар Тагирович совсем уж переходил все границы. Так что я твёрдо решил после пари с Гордеевым им заняться.

* * *

В двенадцать часов ко мне пришёл клиент. Мужчина лет пятидесяти пяти, сухощавый, в очках. Пальцы у него были тонкие, с коротко подстриженными ногтями.

— Аркадий Семёнович, — представился он и слегка поклонился.

Поклонился. Давно же я такого не видел! Полгода назад я привыкал к тому, что люди не кланяются. Привык, а он внезапно взял и поклонился.

— Артём, — кивнул я. — Присаживайтесь.

Он сел, аккуратно поставив портфель у ноги.

— Я реставратор, — сказал Аркадий Семёнович. — Живописи. Работаю в мастерской при музее, ну и частные заказы беру.

— Давно?

— Тридцать четыре года.

Солидный срок! Снова жизнь столкнула меня с кем-то близким мне по профессии.

— Я всю жизнь возвращаю краски на выцветшие холсты, — сказал Аркадий Семёнович. — Приносят картину, а на ней ничего не видно. И ты сидишь над ней три месяца. И появляется небо, например.

Забавно, ведь мои картины он тоже вполне мог реставрировать. Только вот Игорь Ларин в этом мире был другим, это был не я.

Я слушал и понимал, что этот человек мне нравится.

— Я хочу татуировку про это, — сказал он. — Только не знаю какую. Жена говорит, кисточку набей. Но это глупо и совсем не отразит суть!

Я взял карандаш. Что тут главное? Не кисть, не палитра, не холст. Главное — это граница. Момент, когда мёртвое становится живым.

Значит, надо рисовать именно границу.

Кусок старого холста, натянутого на подрамник. Уголок отогнут, видна изнанка, кракелюр по всей поверхности. Слева — выцветшая часть. Изображения почти не разобрать, угадываются только контуры.

И через центр композиции идёт рука с ватным тампоном на палочке, как реставраторы и работают.

А там, где тампон касается холста, начинается правая половина. И она в цвете. Единственное цветное пятно на всей работе. Синее небо, кусок облака, край крыла.

Граница между половинами проходит наискось, живой неровной линией. Так, как она и идёт на настоящей расчистке.

Я рисовал минут двадцать. Аркадий Семёнович сидел молча и не мешал.

Потом я развернул к нему эскиз.

— Это оно, — сказал он. — Делайте.

Место выбрали на левом предплечье.

«Начертание активно».

Я работал в гравюрном стиле. Серую часть вёл жёстко, наращивая плотность. Кракелюр прописывал отдельно, тонкой иглой.

А правую сторону делал цветом.

Часа через полтора я задал важный вопрос.

— Аркадий Семёнович, можно у вас спросить по вашей части?

— Спрашивайте.

— Вот представьте. Перед вами три старинных предмета. Все одного возраста, все похожи, все выглядят подлинными. Но настоящий один, а два — подделка. Хорошая подделка, дорогая. Что вы будете смотреть?

Он думал долго, секунд двадцать.

— Я не буду смотреть на предмет, — сказал он.

— А на что?

— На износ, — сказал Аркадий Семёнович. — Молодой человек, подделать можно всё. Но износ подделать нельзя.

— Почему?

— Потому что он неравномерный, — он чуть повернул руку, чтобы мне было удобнее. — Вещь живёт, и на ней остаётся история. Здесь потёрто до блеска, а в двух сантиметрах нетронуто.

— А у подделки?

— А у подделки износ делают, — сказал он. — Кислотой, песком, щёткой. И всегда перебарщивают. Потому что фальсификатор боится, что не поверят. У него получается ровное старение по всей поверхности. Красиво, но неубедительно.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что, — он усмехнулся. — Вы что, собираетесь подлинность определять?

— Собираюсь.

— Тогда ещё совет, — сказал Аркадий Семёнович. — Не смотрите долго. Первое впечатление у глаз самое честное. Дальше начинает работать голова, а она хочет найти то, что ищет. Я так однажды двое суток убеждал себя, что передо мной Айвазовский.

— И?

— И это был не Айвазовский.

Я закончил работу через пять часов.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: возвращение утраченного. Право вещи и человека быть увиденными заново».

«Оценка: Отлично».

«Свойство: „Расчистка“. Носитель видит в испорченном и заброшенном то, чем оно было изначально. Свойство распространяется на предметы и на людей».

«Прогресс: 40/50».

Аркадий Семёнович подошёл к зеркалу и повернул руку к свету.

— То, что надо, — сказал он. — Благодарю.

Я обработал татуировку, заклеил её.

— Артём, я вам скажу одну вещь, и вы, пожалуйста, не сочтите за лесть.

— Слушаю.

— Вы работаете как мастер старой школы, — сказал он. — Я такого давно не встречал. У вас рука человека, которого учили долго и жёстко. И вы думаете о вещи целиком, прежде чем начать. Так сейчас никто не работает.

Он покачал головой.

— Не ожидал такое увидеть у молодого человека. Вы удивительный мастер. Всего доброго.

Он расплатился и вышел. Я улыбнулся. Мастера сложно обмануть, и он оказался очень близок к правде.

* * *

В семь вечера мне позвонил Валера.

— Артём! Я его нашёл! Живой!

— Громов? — сразу понял я.

— Громов! — воскликнул он. — Живой, здоровый, работает!

— Спокойно, давай по порядку.

— Значит, поехал я к его бывшей жене, — затараторил Валера. — Ирина Павловна. Открывает она, значит, дверь, смотрит волком. «Ничего не знаю, ничего не скажу, до свидания». Я ей ногу в дверь.

— Валера.

— Я культурно. Говорю, у меня к вашему бывшему мужу вопрос по старой сделке, и я готов угостить вас кофе. Ну и подключил своё обаяние.

Ох.

— И сработало! Она всё рассказала. Развелись они три года назад, как раз после сделки. Она говорит, он изменился резко. Начал дёргаться, из дома не выходил, телефон сменил два раза. А потом собрался и уехал.

— Куда?

— В Воронеж, — сказал Валера. — Живёт там. Работает менеджером в строительной фирме, продаёт кровельные материалы. С антиквариатом завязал полностью.

— Она объяснила, почему он сбежал?

— Со слов Громова, — сказал Валера. — Он ей тогда сказал одну фразу, она запомнила. «Я продал вещь не тому человеку».

Я замер.

— Дословно?

— Дословно. Она говорит, покупатель был странный. Приезжал сам, дважды. Немолодой. Не торговался вообще, дал сколько попросили и сверху добавил. А потом расспрашивал Громова, откуда вещь, у кого куплена, кто ещё её видел и не показывал ли он её другим скупщикам.

— И Громов испугался.

— Не сразу, — сказал Валера. — Сначала обрадовался, деньги хорошие были. А потом, говорит, ему звонили ещё месяца три. И почему-то его это напугало, и он сбежал.

Всё интереснее и интереснее.

— Ты едешь в Воронеж?

— Билет уже купил, — гордо сказал Валера. — Завтра в обед буду там. Адрес фирмы у меня есть, встречу его прямо на работе.

— Будь осторожен, — в который раз попросил я.

— Да что мне сделается, — хмыкнул он. — Артём, ты только это… Марине про моё обаяние не рассказывай, ладно?

— Ладно, — улыбнулся я.

Положил трубку и посмотрел на часы.

Без двадцати восемь.

Пора ехать на пари.

* * *

Дорога заняла сорок минут.

Мы въехали в посёлок, машина остановилась у крыльца. Меня встретила та же женщина в строгом платье.

— Добрый вечер, Артём Сергеевич. Пойдёмте.

Мы прошли не в кабинет. Она свернула в другой коридор, и я отметил это сразу же. Внутренне я был готов ко всему.

— Прошу.

Я шагнул через порог, оказавшись в большом зале. В следующее мгновение услышал за спиной шум.

И мне на голову надели мешок.