Машина подъехала к студии ровно в 14:30. До этого момента я успел принять пару клиентов и позаниматься делами студии.
В назначенное время вышел на улицу. Водитель тут же выбрался наружу и открыл мне заднюю дверь. Мужчина лет сорока, в костюме. Он не поздоровался и не представился.
— Артём Сергеевич? — только и спросил он.
— Он самый.
Он молча кивнул на салон.
Я сел внутрь, и мы поехали. Забавно.
В прошлой жизни меня тоже вот так возили. Только в карете, а не на машине, и приглашения были во дворец. Но ощущения те же, тебя не спрашивали, хочешь ли приехать, а просто говорили время.
Ничего в мире не меняется.
Мы доехали до здания областного управления. Вахтёр посмотрел на моего водителя и махнул рукой. Никаких пропусков, никаких записей.
Третий этаж, кабинет, приёмная.
— Артём Сергеевич? — женщина встала из-за стола. — Пётр Аркадьевич ждёт. Проходите.
Я прошёл в кабинет, и мне навстречу поднялся сам Гордеев.
Сухой мужчина лет пятидесяти пяти. Серый костюм, дорогие очки в тонкой оправе. Держался вежливо.
— Артём Сергеевич, рад знакомству, — сказал он. — Присаживайтесь. Чаю? Кофе?
— Чай, если можно.
— Разумеется.
Он нажал кнопку, что-то негромко сказал в трубку. Через минуту секретарь принесла чай в стакане с подстаканником. Такие я видел в поездах, когда мы с Викой ездили в путешествие.
Себе Гордеев налил воды из графина.
— Я следил за вашей работой, — начал он. — И должен сказать, что впечатлён.
— Спасибо.
— Не благодарите, — он чуть покачал головой. — Я не комплименты делаю, а констатирую факт. Я тридцать лет смотрю на предметы искусства. У большинства современных мастеров есть техника, но у вас есть замысел. Это разные вещи.
— Согласен, — сказал я.
— Вот видите, — Гордеев отпил воды. — Мы уже нашли общий язык.
Чай оказался крепким и вкусным. Я молчал и ждал. Такие люди всегда начинают издалека, и торопить их бессмысленно.
— Я знаю о вашем маленьком сообществе, — наконец сказал он. — Цех. Осколки. Хранитель. И всё прочее.
Он произнёс эти слова буднично, хотя речь шла о грандиозном тайном сообществе этого мира.
— Не спрашивайте, откуда я узнал про эти ваши сказки, — продолжил Гордеев. — И не переживайте, этого больше никто не знает. Однако я кое-что вижу.
— Что именно?
— Эти предметы, Осколки, как вы их называете, обладают реальной ценностью, — сказал он. — Ценностью для людей. За ними охотятся, из-за них рискуют, за них платят. А то, за что платят, это ресурс. И им можно управлять.
Логично. Отвратительно, но логично.
— Поэтому я и пригласил вас, — Гордеев отпил маленький глоток воды. — Я хочу предложить вам сотрудничество.
— Сотрудничество?
— Я могу обеспечить вам защиту, — сказал он. — От Хранителя, который, насколько я понимаю, хочет уничтожить ваши предметы. От Наследников, которые хотят их забрать. От любых проверок, которые могут внезапно обрушиться на вашу студию.
Интересно. Гордеев знал довольно много.
— А взамен? — спросил я.
Гордеев сделал паузу.
— Мне нужна Игла, — сказал он.
Чай я допил спокойно. А внутри уже перебирал варианты.
Игла, значит. Предсказуемо. Я знал, что ему потребуется какой-то из Осколков. Чаша у него уже была, а теперь понадобилась и Игла.
— У меня её нет, Иглой сейчас владеют Наследники, — сказал я.
Гордеев усмехнулся.
— Артём Сергеевич, мы говорим откровенно. И я прекрасно знаю, что у них Игла пропала. Они тщательно ищут её, но пока не догадались, что в их рядах затерялся шпион.
Значит, он уже и про это в курсе. Неожиданно.
Я поставил стакан на стол. Спорить дальше было бессмысленно и унизительно.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда говорим откровенно.
Гордеев чуть склонил голову. Он не торжествовал, просто отметил, что первый раунд закончился.
Он знает слишком много. Возможно, Чаша как-то даёт доступ к информации о других Осколках. Другого объяснения пока что не было.
— У вас уже есть один Осколок, — я решил тоже показать, что кое-какой информацией обладаю.
Гордеев и бровью не повёл.
— Есть, — кивнул он. — Чаша — это инструмент, который дал мне доступ к людям, желающим её заполучить. К вам в том числе.
Гордееву не нужны были Осколки. Ему нужны были мы. Все, кто за ними охотится. Ему просто хотелось управлять людьми так, как он считает нужным.
Пальцы сами потянулись к броши в кармане.
«Анализ слабых звеньев активен».
«Объект: Гордеев П. А.».
«Ложь не зафиксирована».
«Слабое звено: убеждённость в собственной незаменимости. Объект не рассматривает вариант, при котором система, стоящая за ним, обернётся против него».
«Мотивация: контроль. Страх отсутствует. Личная выгода вторична».
Занятно. Он не соврал ни в одном слове. Он действительно предлагал защиту и действительно её обеспечил бы.
И так же спокойно снял бы её в любой момент.
— Вы не удивлены, — заметил Гордеев.
— А чему тут удивляться? — я пожал плечами. — Я изначально примерно знал, какая у вас позиция. Вы мне её и озвучили. А теперь мне надо её обдумать.
Гордеев чуть прищурился.
— Время — это то, чего у вас, боюсь, не так много, — сказал он. — Хранитель активизировался, Наследники тоже не дремлют. И моё предложение не будет действовать вечно.
— Понимаю, — кивнул я. — И ценю вашу заботу. Но такие решения не принимаются с ходу.
Он смотрел на меня некоторое время, а потом кивнул.
— Разумно, — сказал Гордеев. — Не люблю людей, которые соглашаются сразу. Что ж, даю вам три дня на размышления. Но учтите: если ваш конечный ответ мне не понравится, я могу подружиться и с другими сторонами.
Мне нужно заполучить Чашу. Ему нужно отобрать Иглу. И он ясно дал понять, что знает, у кого она.
Давить не стал, но угрозу обозначил.
Три дня. Значит, часы уже пошли.
К четырём часам я вернулся в студию. На сегодня были ещё записи, и одна из них — та самая Елена, которая почти выиграла в нашем конкурсе, но потом снялась с участия. И сделала татуировку сама.
Я набил ей волну на запястье. Стилизованную, без лишних деталей, с маршрутом, угадывающимся в изгибе. Точка на одном берегу, точка на другом, и линия между ними. Система тогда присвоила два свойства — «Преодоление» и «Своя вода».
На этот раз Елена решила продолжить татуировку выше, на предплечье, и мы принялись обсуждать варианты.
— Артём, я, наверное, глупость скажу, — внезапно проговорила она.
— Говорите.
— После той татуировки у меня страх окончательно прошёл, — сказала Елена. — То есть я его и до этого победила, сама. Но тогда, после вашей работы, он словно бы отпустил до конца.
Логично. Свойства делали своё дело, хотя сама она связывала это с личной работой.
— И что? — спросил я. — Отлично же.
— Отлично, — согласилась она. — А недели полторы назад стало… обычно. Не как раньше, страха нет, я плаваю. Просто ушло то чувство, что мне всё по плечу. Даже объяснить толком не могу.
— Думаю, это нормально, — проговорил я. — Борьба с собой продолжается всю жизнь. Но вы отлично справляетесь.
— Спасибо, — улыбнулась Елена.
Она снова склонилась над эскизом, а я надел Монокль и посмотрел на зажившую работу.
Волна выглядела прекрасно. Зажило чисто, линия держала форму, глубина ровная. Только вот свойства не было. Раньше линии словно светились — теперь пустота.
Расплетение. Но Артефакт, способный расплетать другие начертания, находится у меня…
Я практически не сомневался, что это очередная атака Хранителя. Выходит, его Перстень не так просто, как я думал.
Важный момент.
Елене повезло. Она свой страх перебарывала сама, годами, и без свойства осталась при собственном навыке. Потеряла надбавку, а не опору. Тем, кому я делал «Спокойствие» или «Нерушимую связь», так не повезёт.
Не знаю, где именно Хранитель пересёкся с Еленой. Наверное, из соцсетей, Вика выкладывает работы, клиенты отмечают студию, кто-то сам пишет о себе в комментариях. Найти конкретного человека по такому следу несложно.
Эскиз я нарисовал по её задумке.
От волны на запястье повёл линию дальше, вверх по предплечью. И вывел её на второй берег — не точкой, как в первый раз, а полосой земли с чётким краем.
Полосу воды между берегами сделал широкой. Но не пустой: внутри пустил ту самую линию маршрута, которая шла от края до края и нигде не прерывалась.
А вокруг всей композиции проложил замкнутый контур.
«Начертание активно».
Работа шла легко, иголок Елена по-прежнему не боялась. Для неё эта татуировка много значила, и я такое уважаю.
Но работал я иначе, чем в первый раз.
Обычно в начертание вкладывают одно намерение. Сейчас я держал в голове три сразу. Вернуть то, что стёрли. Добавить то, зачем она пришла. И сделать так, чтобы отнять больше не смогли.
Справился за два часа.
«Начертание завершено».
«Намерение считано: восстановление утраченного и продолжение пути».
«Оценка: Отлично».
«Линии чёткие, глубина равномерная. Маршрут непрерывен, контур замкнут».
«Свойство восстановлено: „Преодоление“».
«Свойство восстановлено: „Своя вода“».
«Свойство новое: „Второй берег“. Носитель не теряет цель из виду там, где середина пути кажется бесконечной. Работает сильнее всего тогда, когда назад уже далеко, а вперёд ещё далеко».
«Прогресс: 36/50».
«Зафиксировано дополнительное намерение мастера: защита начертания от внешнего вмешательства».
«Свойство не сформировано. Требуемый элемент отсутствует».
«Комментарий: намерение верное, но имеющегося инструмента недостаточно».
Ну разумеется. Защитить свои начертания от расплетения я не мог.
Елена внимательно рассмотрела татуировку.
— Красиво, — сказала она. — Не зря решила продлить. Спасибо большое.
Она расплатилась и ушла.
Значит, вот так. Я набиваю татуировки, а он с помощью Перстня отбирает свойства.
И самое паршивое, что я даже не узнаю, сколько людей так могли пострадать. Пока человек сам не придёт и не скажет, что что-то не так. А человек не скажет, мои носители ни о чём не осведомлены.
Это настоящая война.
После ухода Елены мне позвонил Соколовский. Голос у него был бодрый.
— Артём, у меня хорошая новость, — сказал он. — Я смог запустить слух. Вбросил его в трёх разных местах, а до меня уже вернулось шесть историй.
— И что говорят?
— Говорят, что в Казани сидит сумасшедший старик, у которого есть доступ к предметам девятнадцатого века, — весело заявил профессор. — И что он их методично уничтожает по идейным соображениям.
— А это ведь правда, — заметил я.
— В том и красота, — хмыкнул Соколовский. — Я не соврал ни в одном слове. Просто рассказал правду людям, для которых уничтожение коллекционного предмета хуже убийства.
— И какая реакция?
— Уже двое навели о нём справки, — сказал Соколовский. — Один человек из Москвы, весьма серьёзный. Ильдару Тагировичу теперь придётся объясняться. А объясняться он не любит и не умеет — не зря полвека сидел тихо.
— Значит, ему станет некогда трогать нас, — подытожил я.
— Именно, — подтвердил профессор. — Артём, это не победа, но это выигранное время. А время сейчас нам нужнее всего.
Я рассказал ему про сегодняшний случай.
— Вот сволочь, — процедил он. — Ну что ж, теперь ему точно будет не до расплетений. Имя для него очень важно. Посмотрим, как он попробует его отмыть.
Вечером Вика привела на собеседование кандидата. Девушка лет двадцати двух, Настя. Худая, с короткой стрижкой и телефоном в чехле, обклеенном наклейками. Явно волновалась, но старалась держаться.
— Вот наш кандидат, — весело сказала Вика. — Посмотри портфолио, там всё отлично.
Я полистал, хотя понимал в этом мало. Курсы она закончила недавно, но работы были живые. Со вкусом.
— Настя, а почему татуировки? — спросил я.
— В смысле? — растерялась она.
— Ну вы могли пойти в доставку еды, в барбершоп, в фитнес, — сказал я. — Там денег больше и клиентов проще. Почему сюда?
Девушка пару секунд помолчала.
— Потому что там продавать надо, — сказала она. — Скидки, акции, «успей до пятницы». А у вас люди приходят с историями. Я смотрела ваши ролики, некоторые до слёз пробирают. Как с тем глухим мужчиной. Поэтому и хочу к вам.
— А если я скажу, что нельзя снимать самое интересное? — спросил я. — Что половина историй личные, и человек не хочет их показывать?
— Тогда буду снимать вторую половину, — ответила она. — Историй у вас всё равно больше, чем у меня времени.
Она кивнула сама себе, будто проверяя, не сболтнула ли лишнего. Не сболтнула. Попала точно.
— Что ж, мне нравится, — кивнул я Вике. — Испытательный срок месяц. Возьмёшься обучать?
— Конечно, — весело откликнулась Вика. — Настя, идём.
Вскоре они с Мариной втроём обсуждали идеи, весело переругиваясь. Отлично, новый СММ-специалист найден.
Следующий день тоже начался со студии и работы. На одиннадцать утра к Лёхе был записан молодой парень на первое перекрытие. Накануне мы тщательно прошли эту тему.
Парень лет двадцати трёх, Никита. На предплечье у него красовалась кривая надпись готическим шрифтом, сделанная года четыре назад в каком-то подвале.
— Я тогда молодой был, — мрачно сказал он. — И глупый.
— Вы и сейчас молодой, — заметил Лёха.
— Но уже не глупый, — отрезал Никита.
Сработались, значит.
— Лёха, что первое? — спросил я.
— Плотность контура, — тут же ответил он. — Старая линия должна уйти под новую, а не рядом.
Молодец.
— Второе?
— Не жалеть тени. В кавер-апе светлые участки — это дырки, через которые всё вылезет.
— Верно, — кивнул я. — Работай.
Лёха работал три с половиной часа. Сделал змею, свернувшуюся кольцами так, что тело перекрывало буквы, а плотная тень под витками съедала остатки старых линий.
Получилось хорошо, ровно как мы и учили.
— Отлично, — сказал я. — Старой надписи не видно вообще, ни намёка. Контур держит форму, тень положил плотно.
— Спасибо, — радостно кивнул тот.
Никита остался доволен, крепко пожал Лёхе руку и ушёл. А мой ученик принялся за уборку рабочего места.
После обеда Марине позвонил Валера по видеосвязи.
Она отошла к окну и говорила там минут пятнадцать.
Я прошёл мимо со стаканом кофе, и Валера тут же меня заметил. И неважно, что мы с ним уже созванивались с утра, обсудив и Гордеева, и всё на свете.
— О, Артём! — заорал он из телефона. — Ты там Марину не перегружай, она мне живая нужна!
— Валера! — Марина мгновенно покраснела.
— А что я сказал? — невинно спросил тот. — Я о твоём здоровье забочусь.
Я подмигнул ему и пошёл дальше.
После разговора Марина собрала нас всех на собрание.
— Москва, — объявила она. — Докладываю. Гостиница забронирована, три ночи, двадцать минут от места проведения. Билеты на поезд куплены, купе. Программу конвенции я распечатала, лежит у тебя на столе.
— Быстро, — улыбнулся я. — Молодец.
— Один из роликов уже в поезде снимем, я там классный тренд нашла, — загорелась Вика. — Мы же целое купе займём, там вообще отлично будет!
До Москвы ещё дожить надо. Сначала три дня Гордеева и обещанная проверка.
В час дня ко мне по записи пришла девушка Анна. Правую руку она держала как-то бережно, чуть прижав к себе.
— Проходите, присаживайтесь, — привычно кивнул я. — Рассказывайте задумку.
Она аккуратно присела напротив.
— Я играю на фортепиано, — сказала Анна. — Точнее, играла. Училище, потом консерватория. Была профессиональной пианисткой.
— Были? — переспросил я.
— Да, — она опустила голову. — Год назад попала в аварию. Пострадала правая рука, три перелома и повреждение нерва. Врачи говорят, что восстановлюсь полностью. Уже почти восстановилась.
— Значит, можете вернуться к музыке, — сказал я. — Но я слышу какое-то «но».
Она подняла на меня глаза.
— Но я боюсь садиться за инструмент, — сказала Анна. — Понимаете, физически могу. Гаммы уже играю, этюды играю. А как открою то, что играла до аварии, — всё. Руки холодеют. Боюсь услышать, что стало хуже. Что я разучилась.
— И проверить не хотите.
— Не могу, — тихо сказала она. — Год так живу.
Знакомая история, только в новой обёртке.
— Я не хочу забыть аварию, — продолжила Анна. — Но хочу знать, что музыка всё ещё во мне.
— Идеи по эскизу есть?
— Что-то про клавиши, — сказала она. — Но не просто клавиатуру. Это скучно.
Я взялся за эскиз. Строгие чёрно-белые клавиши у локтя, которые ближе к предплечью начинают ломаться и заворачиваться. И превращаться в раскрытое крыло.
У самого края полностью убрал контур, оставил растёкшийся лёгкий цвет.
Анна внимательно посмотрела на рисунок.
— Почему они цветные только в конце? — спросила она. — В начале такие строгие…
— Потому что до аварии вы играли правильно, — сказал я. — А теперь будете играть по-своему. Это не хуже, просто другое.
Она моргнула.
— Давайте, — сказала Анна.
Стиль я выбрал акварельный. Он строится не на контуре, а на пятне. Пигмент нужно класть мягкими полупрозрачными слоями, без жёстких границ. Плотной забивки в нём нет вообще.
Для крыла из клавиш идеально.
«Начертание активно».
Работать пришлось долго. В акварели нельзя торопиться, каждый слой должен быть лёгким. Я взял тонкие иглы и наслаивал постепенно, разбавляя пигмент почти до прозрачности.
Чёрно-белую часть, наоборот, вёл жёстко. Чёткий контур, плотная заливка, никаких растяжек.
Анна сидела тихо. Иногда поглядывала на процесс, иногда закрывала глаза.
Справился за четыре часа.
«Начертание завершено».
«Намерение считано: сохранение себя после потери и возвращение к своему делу без страха сравнения».
«Оценка: Отлично».
«Переход выполнен корректно. Плотная зона и размытая зона удерживают друг друга».
«Свойство: „Музыка внутри“. Носитель помнит, что творчество — это не только техника, но и душа. Даже если тело подводит, внутренняя музыка продолжает звучать. Особенно сильно работает там, где носитель сравнивает себя с собой прежним».
«Прогресс: 37/50».
Анна встала перед зеркалом и рассматривала руку минуты две.
Потом сделала странную вещь. Подняла руку и медленно пошевелила пальцами в воздухе.
И улыбнулась.
— Я сегодня открою Шопена, — сказала Анна.
— Откройте, — согласился я.
— Спасибо вам, — сказала девушка. — Надеюсь, скоро сможете услышать меня в консерватории.
Ближе к вечеру мне позвонил Михаил. Голос у него был довольный.
— Артём, мы нашли! Мы с Еленой всю ночь сидели, но нашли. После раскола Цеха она ушла не к Хранителю. Её передали на хранение одной из семей — Барташевичам. Те в двадцатых годах уехали из Казани в Самару и там осели. И она до сих пор где-то в этой семье, у потомков!
— Кто? — удалось вставить мне слово в его бурную речь. — Кого? Вы про что?
— Цепь! — воскликнул он. — Мы нашли Цепь!
Последний Осколок…