Утром я отправился в студию. Начал подготавливать рабочее место, и тут услышал крик Марины.

Она стояла на пороге, вытянув руку в сторону крыльца.

— Артём, — сказала Марина. — Иди сюда… Тут такое…

На верхней ступеньке нашего крыльца лежала птица. Чёрная мёртвая ворона. Рядом на двери белым мелом был выведен знак. Круг, а внутри него семь коротких лучей, сходящихся не в центре, а чуть в стороне.

Знак Цеха.

Любят же мне под двери подкладывать мёртвых животных! Сначала мышь была, теперь ворона.

К нам подошёл Лёха.

— Это чего? — спросил он. — Это нам?

— Нам, — кивнул я.

— Ну зашибись, — Лёха потёр шею. — Может, полицию вызвать?

— И что ты им скажешь? — усмехнулся я. — Что кто-то нарисовал круг и подкинул дохлую ворону?

— Логично, — вздохнул он.

Нарисовали прямо только что, потому что когда я пришёл в студию — ничего не было. Мел был свежий, линии не размазались. И ворону просто положили и ушли.

Предупреждение.

— Марина, ты никого не видела тут? — спросил я. — Странного, подозрительного. Может, кто-то ошивался?

— Никого, — покачала она головой. — Утро, я вообще в сторону улицы не смотрела, записи корректировала, всё готовила к открытию.

— А камера? — вспомнил Лёха. — У нас же над входом висит.

— Висит, — кивнул я. — Только смотрит она в зал, а не на крыльцо.

— Может, у соседей есть? — предложила Марина. — Аптека тут недалеко.

— Спрошу, — согласился я. — Только вряд ли что-то будет. Кто это делал, наверняка знал про камеры.

Хотя проверить всё равно стоило. В таких делах пропускать нельзя ничего.

— Так, ты возьми тряпку и сотри мел. Лёха, а ты займись вороной. Только перчатки надень.

Лёха убрал птицу, Марина смыла знак. Через двенадцать минут крыльцо было чистым, а Вика, которая пришла позже всех, вообще ничего не заметила.

Послание было понятным. Хранитель не блефовал по телефону. Он действительно начал действовать. И начал с того, что показал, что он знает мой адрес, знает график студии, знает, во сколько мы открываемся.

Ильдар Тагирович был стар, но не глуп. Плохая комбинация для противника.

В аптеку я всё-таки сходил. Их камера краешком захватывала тротуар. Мы отмотали запись. В восемь сорок утра по краю кадра прошёл человек в тёмной куртке с капюшоном. Вернулся через четыре минуты. Лица видно не было.

Думаю, это не сам Хранитель, а кто-то у него на побегушках. И в этом мало приятного.

* * *

С утра у меня не было записи, и это время я снова решил потратить на главную задачу. Позвонил Валере, рассказал про ворону. И эта история его неожиданно разозлила.

— Артём, ты пойми меня правильно, — сказал он. — Я человек мирный, просто татуировки людям делаю. Но когда моему другу на порог кладут мёртвую птицу, у меня начинает работать другое мышление.

— Какое?

— Простое, — отрезал он. — Мы находим, где Хранитель залёг. Едем туда втроём-вчетвером. И объясняем деду, что здоровье в его возрасте — это его главная ценность.

Я услышал звук, как Валера ударил по столу.

— И потом? — спросил я.

— Что потом?

— Представь, что ты его нашёл, объяснил своим методом, — проговорил я. — И он разумеется всё понял. А через два дня у тебя в Казани в мастерской случается пожар. Или к тебе приходят с проверкой по всем линиям сразу.

Валера помолчал.

— Думаешь, он такой?

— Я думаю, что он полвека держит тайну, за которую другие люди готовы убивать, — сказал я. — И до сих пор жив. Так что он явно не так прост. И кулаками тут вопрос не решить.

— Ладно, — проворчал Валера. — Тогда что?

Я озвучил Валере план, который до этого успел согласовать с Соколовским.

— Столкнуть его с теми, кто сильнее, — сказал я. — Я предлагаю слух.

— Слух?

— Мир коллекционеров маленький, — объяснил я. — Он весь держится на репутации и страхе. И можно всё провернуть так, что несколько коллекционеров узнают про существование редких экземпляров девятнадцатого века. И что один старик из Казани хочет их уничтожить.

— И это действительно помешает ему? — с сомнением спросил Валера.

— Это точно выиграет нам ещё времени, — ответил я. — Соколовский уже занимается распространением этого слуха.

— А если слух до него дойдёт и он поймёт, что это мы? — спросил Валера.

— Пусть понимает, — сказал я. — Он и так знает, что мы против него. Хуже уже не станет.

— Логика железная, — хмыкнул он. — Ладно. Но если не сработает — мой вариант всегда можно привести в исполнение.

— Договорились.

Он отключился.

А я достал Монокль.

* * *

Я снова посмотрел на Иглу, и снова комната исчезла. Я переместился к Первомастеру.

Интересно, почему эта функция стала доступна только сейчас? Артефакты словно чувствуют, что близится финал.

Он сидел за столом и работал. Игла в его пальцах двигалась медленно, выводя линии по внутренней стенке Чаши. Он не колол — он чертил.

В этот раз я заметил кое-что новое. На запястье у Первомастера была намотана цепь. Она сползала, когда он наклонялся, и он поправлял её большим пальцем.

И это явно было не просто украшение. Это была та самая Цепь, последний осколок!

Так вот как она выглядит!

Снова вспышка, я вернулся в студию, перед глазами раскрылся пергамент.

«Повторный просмотр воспоминания Первомастера».

«Уточнение: для активации протокола защиты необходим „Ключ“».

«Ключ не является местом. Ключ является предметом».

Значит, цепь являлась своеобразным ключом ко всему остальному. Только с её помощью можно добыть полное воспоминание Первомастера.

Буду иметь в виду.

* * *

В одиннадцать утра ко мне пришла клиентка. Женщина пятидесяти лет, Тамара Игнатьевна.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я записана на одиннадцать на татуировку.

Аккуратная одежда, строгий пучок, очки. По внешнему виду никогда и не скажешь, что ей нужна татуировка. Но я привык к разным клиентам.

— Проходите, — я показал на кресло. — Меня зовут Артём. Что бы вы хотели?

Она аккуратно села на кресло. Сумку положила на колени и сложила поверх руки.

— Я преподавала черчение в университете, двадцать пять лет, — ровным тоном сказала она. — Но пришлось уйти из-за правого глаза.

— А что с ним? — спросил я.

— Отслойка сетчатки. Оперировали дважды. И теперь он видит только на десять процентов. Жить можно, а работать оказалось нельзя.

Она помолчала. Я тоже не спешил больше ничего спрашивать.

— Я боюсь, что руки забудут, как чертить ровные линии, — сказала она. — Это может показаться странным, но это для меня смысл. И я не хочу этого лишаться. Я хочу татуировку, и я нарисовала эскиз сама.

Она достала из сумочки лист бумаги, показала мне.

На нём были циркуль и линейка.

— Ваши линии абсолютно ровные, — сказал я. — Вы зря переживаете.

— Это пока что, — отмахнулась она. — Знаете, что самое обидное? Мне никто не запрещал. Просто на кафедре решили, что мне будет тяжело. Спросили с сочувствием, не хочу ли я отдохнуть. И я согласилась.

— А сейчас жалеете?

— Каждый день, — сказала Тамара Игнатьевна. — Только назад уже не отыграешь.

— Отыграть можно почти всё, — заметил я. — Вопрос только в том, хватит ли на это желания.

Она посмотрела на меня своим здоровым глазом. Внимательно, как будто проверяла работу студента.

— Вы всем клиентам такое говорите?

— Нет, — честно ответил я. — Я всегда говорю то, что правда думаю.

Я взял её рисунок, и немного видоизменил эскиз. Циркуль раскрыл, поставил на одну ножку, нарисовал дугу. Добавил линейку, которая пересекала дугу в одном месте.

— Пересечение здесь, — показал я. — Одна точка.

— Секущая, — машинально поправила она. — Если бы они не пересекались, это была бы точка касания.

— Именно.

Тамара Игнатьевна впервые за весь разговор чуть улыбнулась.

Стиль я выбрал лайнворк, он тут подходил больше всего. Чистая линия, никаких теней и заливок. Только контур.

Для циркуля и линейки лучше и не придумаешь.

«Начертание активно».

Татьяна Игнатьевна смотрела в сторону, а я работал. Система давала подсказки, хотя на предплечье работать было легко.

Справился за два часа.

«Начертание завершено».

«Намерение считано: возвращение к делу вопреки утрате и страху перед собственной рукой».

«Оценка: Отлично».

«Линии чёткие, глубина равномерная. Дуга проведена одним движением, разрывов нет».

«Свойство первое: „Твёрдость руки“. Носитель сохраняет точность движений вне зависимости от условий восприятия».

«Свойство второе: „Чувство линии“. Носитель заранее видит, куда пойдёт линия, ещё до первого касания. Глазомер опирается не на зрение, а на опыт».

«Прогресс: 35/50».

Тамара Игнатьевна внимательно рассмотрела руку. Потом взяла со стола мой карандаш и провела на листе бумаги идеально ровную линию.

— Хм, — сказала она.

Провела вторую. Потом третью, под углом, и они сошлись ровно там, где должны были.

— Хм, — повторила Тамара Игнатьевна уже другим тоном.

Я заклеил ей татуировку, рассказал про уход. Она расплатилась и ушла, больше не сказав ни слова.

Но я знал, что эта татуировка кое-что поменяла.

И это было здорово.

* * *

А день продолжался. Моя команда засуетилась, обсуждая мою поездку в Москву, до которой ещё было полно времени.

— Так, Москва, — объявила Марина. — Артём, поезд или самолёт?

— Поезд.

Она послушно записала.

— Гостиница на трое суток, — продолжала Марина. — Вика говорит, надо снять что-то рядом с центром, чтобы контент нормальный был.

— Именно, — подтвердила Вика. — Если мы едем в Москву и не снимем ни одного нормального ролика, я себе этого не прощу.

— Ролики будем снимать по остаточному принципу, — сразу сказал я. — Мы едем вообще не за этим!

— Не переживай, это на нас будет, — весело отозвалась Марина. — Мы решили превратить эту поездку в общий выезд в Москву.

— Даже Лёху возьмут, — непонятно почему сказал о себе в третьем лице Лёха.

— А меня вы предупредить не хотели? — шутливо нахмурился я.

— Ну ладно тебе, будет здорово, — улыбнулась Вика.

— А студия? — спросил я. — Кто работать будет?

— Три дня переживём, — отмахнулась Марина. — Я уже всех клиентов передвинула. Двоих на неделю раньше поставила, остальных после возвращения.

— И когда ты успела?

— Вчера, — она пожала плечами. — Я же знала, что ты согласишься.

— Я ещё не согласился.

— Согласился, — сказала Марина, не поднимая головы от блокнота.

Спорить я не стал. Не та ситуация, когда нужно показывать строгого начальника. Я и сам был не против совместной поездки.

— Ладно, — махнул я рукой.

Лёха подлетел ко мне с телефоном в руках.

— На латексе потренировался, ну как? — спросил он.

Он пробовал работать в цвете, и сделал яркую птицу из нескольких цветов.

— Хорошо, — кивнул я. — Контур чистый, цвет лёг ровно. Переход у крыла аккуратный. Но вот в этом месте зря перекрыл, тут цвет и сам дошёл бы. А так заживёт если на коже, то неравномерно, и придётся коррекцию делать.

— Понял, — кивнул Лёха и полез в телефон. — Запишу.

Он всё за мной записывал в заметки. Я делал вид, что не замечаю.

— Буду ещё тренироваться!

Я улыбнулся. В своём ученике я и не сомневался.

* * *

В два часа в студию приехал курьер с букетом. Белые розы.

— Марина Андреевна? — спросил курьер.

Марина за стойкой удивлённо захлопала глазами.

— Э, — сказала она. — Да.

— Вам доставка, — он протянул букет. — Держите.

В студии стало очень тихо.

— Это от кого? — с невинным лицом спросила Вика.

— Не твоё дело, — отвернулась Марина.

— А там записка есть?

— Есть.

— А что в записке? — Вика просто прицепилась, как клещ.

— Из Казани доставили? — подал голос Лёха. — Или он тут где-то в кустах сидит?

— Лёха! — Марина залилась краской. — Отстаньте, у вас своей работы мало что ли.

— У меня клиент через час, — сообщил Лёха. — Так что времени полно.

— Марин, а он приедет? — не унималась Вика.

— Я вас всех ненавижу, — сообщила Марина.

Но букет она поставила на самое видное место в зале. И весь оставшийся день поправляла в нём цветы примерно каждые двадцать минут.

Жизнь в студии продолжалась.

* * *

Под вечер ко мне на разговор подошла Вика.

— Артём, — сказала она. — Я хочу уйти в пирсинг.

— Уйти? — переспросил я.

— Совсем, — она посмотрела на меня. — Я хочу заниматься только проколами. Учиться нормально, ездить на семинары, набирать своих клиентов. Не как хобби, а как основное занятие.

Я сразу понял, что она имела в виду.

— А соцсети?

— Вот в этом и дело, — Вика поморщилась. — Я не могу тянуть и то, и другое. Я или снимаю, или делаю проколы. Артём, я понимаю, что подвожу. Соцсети я подняла, и тебя, и Марата раскрутила. Я уже и не беру больше никого в клиентов, да и Марат сам справляется, там Давид помогает. И я…

— Уходи, — сказал я.

— Так просто? — удивилась Вика.

— А что, ты хотела, чтобы я тебя отговаривал? — я усмехнулся. — Вика, ты нашла себя, и я очень этому рад. Получается у тебя отлично, рука лёгкая. И мне важно, чтобы ты просто была счастлива.

Вика выдохнула. Похоже, она правда готовилась к спору.

— Но как быть с контентом и продвижением?

— Наймём человека, — сказал я. — Ты сама подберёшь кандидата, чтобы был толковый. Ты же лучше всех знаешь, что нам надо.

— Спасибо, — Вика коротко обняла меня. — Ты лучший!

Я кивнул, и вернулся к своим делам. А она побежала к Марине рассказывать о новых изменениях. Они неплохо сдружились, и это меня тоже радовало.

* * *

Вечером со мной связался Знаев, и попросил заехать в его мастерскую. Я закрыл студию и поспешил на встречу.

— Распоряжение об изъятии вашего музейного экспоната исходило из областного управления культуры, — сразу перешёл к делу он. — И я узнал, кто именно подписал бумаги.

— И кто же? — спросил я.

— Пётр Аркадьевич Гордеев, — ответил Константин.

Имя это мне абсолютно ничего не говорило.

— Кто это?

— Курирует культуру и наследие в области, — Знаев потёр виски. — Музеи, фонды, реставрация, охранные зоны, экспертиза. Ни один экспонат в области не двинется с места без его ведома. Артём, он… Я не могу пойти против него.

— Я вас не просил.

— Вы попросите, — спокойно сказал он. — Через неделю. И я откажу, поэтому говорю сразу, чтобы вы не тратили время.

Он помолчал, глядя через окно на цехи автомастерской.

— Гордеев — это не тот человек, с которым я могу что-то сделать, — заявил Знаев. — С ним нельзя договориться, потому что ему от вас ничего не нужно лично. Его нельзя запугать, потому что за ним стоит система. Ему нельзя отомстить, потому что он не обидится. Он вообще ничего не почувствует.

— А чувствует он вообще что-нибудь?

— Разумеется, — Знаев невесело усмехнулся. — В отпуск ездит, внучку в школу водит. На юбилее музея речь произносил, все хлопали. Совершенно обычный человек.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что когда он принимает решение, он не злится и не радуется, — сказал Знаев. — Он просто подписывает. А потом идёт обедать. Вот это и страшно, Артём. Не злоба, а её отсутствие.

Я подумал над этим. Пожалуй, он был прав. С яростью я работать умел — ярость всегда делает ошибки. А вот с равнодушием сложнее.

— Спасибо, что узнали его имя для меня, — сказал я. — Дальше я сам.

— Аккуратнее, Артём, — покачал головой Знаев. — Вы даже не представляете, куда лезете.

— Может, оно и к лучшему, — усмехнулся я, и вышел из автомастерской.

Гордеев, значит. Что ж, хоть какая-то новая информация.

* * *

Имя нашего похитителя чаши я сообщил Соколовскому и Михаилу с Еленой. И они принялись собирать информацию.

Соколовский вспомнил его первым.

— Я его учил, — сказал профессор. — Давно ещё, он учился на искусствоведа.

Как его тогда в политику занесло? Непонятно.

— Хороший студент?

— Отличный, — Соколовский поморщился. — Именно поэтому и запомнился. Знаете, бывают студенты, которые любят предмет. А бывают те, которые любят оценку за предмет. Он был из вторых.

— В чём разница?

— Она огромная, — сказал профессор. — Тот, кто любит предмет, спорит. Приходит с глупыми вопросами, лезет в архив, находит какую-то ерунду и радуется. А Гордеев не спорил ни разу. Он слушал, записывал и отвечал ровно то, что я хотел услышать. Идеально.

Что ж, Соколовский прав, это большая разница. В моём мире такие тоже встречались. И мне такие люди никогда не внушали доверия.

Михаил с Еленой тоже не сидели без дела. Поздно вечером они тоже предоставили мне данные.

За последние шесть лет через три частные структуры прошло не меньше девяти сделок с предметами старины. Все структуры оформлены на разных людей. Все эти люди так или иначе пересекались с Гордеевым по работе. Двое из них его бывшие подчинённые. Один муж его помощницы.

Часть предметов ушла на аукционы. Часть осела неизвестно где.

— Он не коллекционер, — сказала Елена. — Коллекционер собирает себе коллекцию по определённой теме. Тут темы нет. Тут только одно общее.

— Что?

— Всё, что он берёт, кому-то очень нужно, — сказала она. — Он покупает то, за чем стоит очередь.

— Он не верит в магию, — добавил Михаил. — Не знаю, в курсе ли он свойств Осколков, но он точно в них не поверил бы. Для него это рычаг. Понимаете? Ему не нужна Чаша. Ему нужны те, кто за ней придёт.

Что ж, он прав.

Хранитель боялся Осколков и хотел их уничтожить. Наследники хотели их вернуть и управлять миром с их помощью. У всех было своё желание, своя страсть.

А у Гордеева была чистая арифметика.

Это делало его самым простым, и одновременно самым сложным противником.

— И что вы будете делать? — спросила Елена.

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Спасибо за информацию.

Я поблагодарил Михаила и Елену и отключил групповой звонок. Над следующим шагом решил подумать утром.

* * *

Утром я встал, размялся. Принял душ и позавтракал. Когда уже собирался выходить, мне в дверь позвонили.

На пороге стоял курьер, молодой парень лет двадцати.

— Краснов Артём Сергеевич? — спросил он.

— Да, это я, — кивнул я.

— Вам заказное письмо, — сказал курьер. — Распишитесь.

Я расписался, и он отдал мне конверт.

— Всего доброго, — сказал курьер и ушёл.

Конверт был плотный, кремового цвета. На лицевой стороне было написано только моё имя.

Я вскрыл. Внутри лежал один лист, сложенный вдвое. Хорошая бумага, с водяным знаком.

Текст был отпечатан.

'Уважаемый Артём Сергеевич!

Позвольте выразить искреннее восхищение Вашей работой. Я имел возможность ознакомиться с несколькими Вашими эскизами и должен признать, что давно не встречал в нашей области мастера, столь внимательного к смыслу, а не только к форме. Это редкость.

Мне также стало известно о некоторых затруднениях, возникших у Вас в связи с нижегородской посылкой. Полагаю, недоразумение такого рода легко разрешимо при личном участии заинтересованных сторон.

Предлагаю встретиться и обсудить взаимовыгодные перспективы. Сегодня, в 15:00. Адрес водитель сообщит по прибытии — машина будет у Вашей студии в 14:30.

С уважением,

П. А. Гордеев'.

Интересный поворот. Гордеев неожиданно предложил мне личную встречу.

И из этого же можно было сделать вывод, что он знал обо мне. Больше, чем я о нём.