Я обнимаю его, слушаю шторм и позволяю темноте и его плоти поглотить меня. В эту минуту мне ни до чего нет дела.

Я просто хочу забыть и заниматься любовью со своим мужчиной.

8

Одиночество — та ещё сука в воскресенье.

Тони встаёт до рассвета, собирает картины и уходит, оставив меня одну. Раньше он будил меня — мы завтракали и разговаривали. Раньше мы занимались любовью неспешно. Теперь всё впопыхах. Всё мрачно, и, очевидно, что-то не так. Это утро ничем не отличается — Тони даже не удосужился сообщить, что его день начался; он ушёл ещё до того, как я проснулась. Не оставил записки, и я знаю — звонить не будет. Это, конечно, не должно удивлять: он никогда ни с кем не был серьёзен, всегда оставался художником-бродягой, любящим краску и холст больше, чем живых людей или тепло женщины. Что заставило меня думать, что я смогу его изменить?

Думаю о детективе Харрисе. Медленно ли он любит свою женщину в воскресные утра — или срывается ещё до рассвета, думая об убийцах, о том, как спасти город от разложения, порождаемого скрюченными, невыразимыми поступками? Способен ли он любить женщину сильнее, чем зов своей души? Ищет ли он тепло в телесном познании — или это просто способ снять стресс? Не должна о нём думать. Сначала нужно разобраться с Тони.

Тони. Прошлой ночью он был тёплым, почти нежным, — но, может, это был сон. Всё кажется нереальным — как будто время двигалось туда-сюда, перемешивая события и выбивая всё из равновесия. Может, найти другого врача, получить лекарство, которое прочищает голову. К последней я не вернусь. Не буду слушать, как она поносит мою мать. Мне нужен кто-то, кто поможет.

Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Стою у окна, держу чашку с дымящимся кофе и смотрю во двор. Дети играют там — закутанные в тёплые пальто, перчатки и шапки. Изо рта у них струится холодный воздух, когда они смеются, — и это напоминает мне о том, как мы с Элли играли в снегу. Те зимы в Бостоне были лучшими в нашей жизни — такими невинными и счастливыми. Папа всегда следил, чтобы нам было тепло, и чтобы мы возвращались в дом до темноты, а мама просто наблюдала из своего окна — время от времени наклоняя голову набок, словно слышала чей-то голос. Я поднимала взгляд и видела её, смотревшую сверху со второго этажа. Лицо серьёзное, взгляд отсутствующий — она смотрела сквозь нас с Элли куда-то туда, куда другие не видели. Может, мой прежний врач был прав. Может, с мамой было что-то серьёзно не так, — но я не хочу помнить её так. Отказываюсь. Может, я слишком похожа на неё.

Кто-то стучит в дверь. Наверное, Фрэнки — аренда просрочена. Она должна была быть во вторник, но мне пришлось тянуть до пятничной зарплаты.

Ещё один стук.

— Иду. — Беру сумку, открываю дверь.

На пороге — детектив Харрис, а не Фрэнки. Улыбается мне сверху вниз. — У вас есть несколько минут, Джина?

— Да, заходите.

На нём синие джинсы и чёрная кожаная куртка. Он снимает кожаные перчатки, запихивает в карман, потом трёт руки. Его перстень ловит свет. Вырезанная змея кажется живой. — Холодно на улице. Чувствую запах кофе. Ещё горячий? Знаете, пожалуй, лучше чаю — если есть. Я уже выпил слишком много кофе сегодня.

— Конечно. Проходите. — Бросаю сумку на диван, веду его на кухню и приглашаю сесть. Наливаю горячей воды из чайника в керамическую кружку, достаю пакетик чая из банки. — Сахар? Молоко?

— Нет, так хорошо. — Он берёт кружку, закрывает глаза, когда пьёт. Делает глоток — кажется, смакует вкус — потом ставит кружку. — Вкусно, спасибо.

— У меня есть пончики. Корицей…

— Нет, без лишних углеводов. Садитесь, Джина. — Он молчит — как будто собирает мысли и не заговорит, пока всё не встанет на нужное место в голове. Отец был таким же — всегда думал наперёд, всегда тщательно взвешивал слова, каменная статуя, застывшая во времени, подбородок на руке, вечно обдумывающая вопросы, которые древний скульптор высек ему в голове.

Но детектив здесь не просто так. Копы не заходят просто так — только если есть вопросы. Жду, когда он заговорит, и через несколько минут слова обретают форму. Он достаёт из кармана зернистую фотографию. — Вы знаете этого человека?

Я улыбаюсь. На меня смотрит молодой чернокожий мужчина с кривоватой улыбкой, заплетёнными косичками и маленьким шрамом над левым глазом. — Это Рико. Он толкает поддельные сумки на Canal. Мы с Элли брали у него фальшивые Gucci и Louis Vuitton. — Сердце у меня учащается. Смотрю офицеру Харрису в глаза. — Мне не грозят неприятности? — Думаю о том, насколько дальше зашла Элли.

— Мы обычно не арестовываем за покупку подделок, — говорит он с лёгкой иронией, — а торгашей прижимаем лишь тогда, когда больше нечем заняться. Даже тогда — это, строго говоря, не мой профиль. — Его взгляд становится жёстким, и он указывает на фото. — Вернёмся к вашему приятелю Рико. Мы подозреваем, что он, возможно, вышел за рамки своего промысла.

— Насколько далеко?

— Он больше не работает на углах улиц. Теперь держит свой склад в пустом офисном здании в нескольких кварталах от Canal, заманивает девочек Coach'ем, Vuitton'ом, Gucci — чем хотите. — Он кусает нижнюю губу. — Мы нашли тело в мусорном баке у его здания — молодая девушка. На руке у неё болталась поддельная Gucci, а на груди был вырезан перевёрнутый крест. И кое-что ещё, о чём я не могу говорить.

— Тела в городе появляются постоянно.

— Мы обыскали каждый офис в этом здании. Большинство пустые или заняты скромными, но законными предприятиями. Все, кроме так называемого офиса Рико. Подозрений много, но пока — только подозрения. Мы закрыли его контрафактную операцию. Обычно мы смотрели бы сквозь пальцы. — Он замолкает на секунду. Я знаю — там было что-то ещё, рядом с тем телом, — но он не может мне об этом говорить. Думает немного, потом снова начинает. — Мы задержали Рико на сутки за незаконную торговлю, но у нас нет достаточных улик, чтобы связать его с убийством. Криминалисты не смогли привязать его ДНК к телу, не смогли доказать, что девушка бывала у него. Поддельная сумка и вырезанный знак оказались косвенными уликами. Сегодня утром мы его отпустили.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спрашиваю я.

Он делает глоток чая, потом говорит: — Он когда-нибудь чем-то пугал вас или вашу сестру? Говорил или делал что-нибудь такое?

— Рико? Нет, он всегда был милым. Знаю, что он работал с парой азиатов и с каким-то парнем с Карибских островов. Я их особо не знала, — может, стоит поговорить с ними.

— Мы допросили азиатов и парня с островов. Они в нашем списке, но Рико сейчас главный подозреваемый. Он когда-нибудь упоминал о причастности к какой-нибудь нестандартной религии, ритуальных делах?

— Нет, никогда.

В голове всплывает картинка: Рико подходит близко к женщинам, когда те идут по Canal. Говорит: «Coach, Prada, Louis Vuitton…» — тихо, медленно и соблазнительно, как будто приглашает девчонку в постель, как будто шепчет грязные слова. Я качаю головой. — Рико никому не причинит вреда, поверьте мне.

— В этом и проблема. Девушки вроде вас и вашей сестры слишком доверчивы. В этом городе нельзя быть такими. — Харрис касается моей руки. — Расскажите мне больше об Элли. Могла ли она ввязаться в подобные вещи?

— В продажу поддельных сумок или в ритуальные убийства?

Он смотрит на меня — похоже, моя попытка пошутить не кажется ему смешной.

— Элли была странной, — говорю я ему. — Иногда делала безумные вещи просто так, для адреналина. Видела мир под необычным углом. Знаю, что какое-то время она стояла на углу Вест-Хьюстон и толкала сумки для Рико. Делала это ради острых ощущений, один раз — ради бордовой Prada, которую он ей пообещал. Бывали и другие вещи — она зацикливалась и творила всякую странность.

— Например?

— По субботам мы иногда ездили на Metro в Нью-Хейвен — на баскетбольные игры в Coliseum. Там был парень, который собирал билеты — симпатичный, испанец. Она флиртовала с ним, выходила покурить на перрон, когда поезд останавливался в Нью-Рошелле. Им не положено было, но они делали это. Она начала ездить на Metro каждую субботу — туда-обратно из Grand Central в Нью-Хейвен, — только чтобы видеть его, только чтобы покурить с ним. Не знаю, было ли что-то ещё между ними. — Помню засосы у неё на шее, когда она однажды вернулась с поездки на Metro, — и другой случай, когда блузка была в пятнах крови. Косвенные улики, как сказал бы детектив. Не упоминаю.

— Странно, — говорит детектив Харрис и улыбается. — Но влечение иногда заставляет поступать странно. — Его рука всё ещё на моей.

— Через пару месяцев это прекратилось. Она сказала мне однажды, что его просто не стало. — Вздыхаю — вспоминаю, как мы ездили на том поезде, ещё до того, как Элли начала ездить без меня, и как я смотрела в окно на обратном пути с баскетбольных игр, — как было так темно, а некоторые места казались настолько пустынными, что мне мерещились демоны, смотревшие в ответ. Интересно — не те ли демоны забрали его однажды ночью, когда он стоял там и курил. Интересно — не Элли ли их вызвала.

— Джина, людей переводят. Они увольняются. Их увольняют. — Детектив Харрис убирает руку.

— Они умирают.

— Знаю, что дерьмово. Знаю, что вы испытываете всевозможную вину и страх, — но давайте будем реалистами, ладно?

Думаю, что бы сказать — что угодно, лишь бы его взгляд не прожигал меня насквозь. — Вы говорили, что наблюдаете за людьми. За кем ещё вы подозреваете?

— Я и так уже сказал вам немало.

— Ладно.

— Город странный. — Он пьёт чай, улыбается мне. — Многое происходит без объяснений. У этого города есть история, и многие люди переплетены с ней. Они оставили наследство из смерти и ужаса. Я много знаю — слишком много об одержимости, о том, как извращают религию. — Он замолкает и вздыхает.

Он видел то, что вижу я? Знает ли, что видела Элли?

— Спасибо за чай. — Детектив Харрис смотрит на часы, потом встаёт. — Мы всё ещё наблюдаем за Рико, но если вспомните что-нибудь или кого-нибудь ещё — звоните мне.

— Позвоню. — Думаю о чернокожей женщине. Почему я вижу её во снах? Почему она заговорила со мной вчера? Детектив смотрит на меня — как будто знает, о чём я думаю.

— Не скрывайте от нас ничего — даже если это покажется вам… странным. Чёрт, даже сны могут хранить секреты. — Он на секунду замолкает. — Я многое видел, многое, что бросает вызов реальности. Вы не одна, Джина.

Я понимаю. Расскажу ему больше — когда-нибудь, но не сейчас. — До свидания, детектив.

— Даниэль. Называйте меня так, хорошо? — Он поворачивается, чтобы уйти.

Я не иду следом — слушаю его шаги, звук скрипящей и захлопывающейся двери. Думаю, что, чёрт возьми, затеяла моя сестра, и какое отношение та другая женщина имеет к этому. Мне страшно, и я хочу броситься вслед за детективом — вслед за Даниэлем, — уехать с ним через Манхэттен в это тихое воскресное утро.

Запираю дверь и готовлю себе ещё кофе. Останусь дома сегодня — спрячусь от опасности там, снаружи. Но я знаю, что всё равно не буду чувствовать себя в безопасности. Не сегодня. Никогда.

9

Кружка Даниэля стоит на столе. Рядом — салфетка, которую он использовал. Чай стёк по керамике, когда он пил, — на дне маленькая лужица чая и остатки пакетика. Я не хочу мыть, пока. Хочу, чтобы воспоминание о нём побыло немного. Было хорошо разговаривать с ним, и я вдруг ловлю себя на желании узнать о нём больше — о его жизни.

Папа всегда читал газету за утренним кофе. По воскресеньям он готовил нам с Элли яйца с беконом и свежевыжатый апельсиновый сок. Мама сидела с сигаретой, свисавшей с губ, пепел падал в тарелку, глаза пустые, лишённые эмоций. Однажды воскресным утром Элли, которой было тогда всего восемь лет, обернулась ко мне и прошептала: — Мамой овладели демоны. Они сказали мне об этом прошлой ночью.

— Никаких демонов нет, Элли, — сказала я с мудростью своих десяти лет. — Папа говорит, что мама просто перенервничала. С последней работы у неё были нервы. Вот и всё.

— Это демоны. Они повсюду вокруг неё. Ты разве их не видишь? — Она поджала губы. — Один из них ударил Мэттью Макдрейка, когда никто не смотрел.

Ранее на той неделе Мэттью Макдрейк, первоклассник, вышел с игровой площадки школы с разбитым носом и распухшим чёрным правым глазом. Когда учителя спрашивали, кто его обидел, он только повторял снова и снова: «Страшный дядя в старомодной одежде».

— Это какой-то пьяный, который забрёл с улицы. Полиция его ищет.

Элли аккуратно опустила вилку. — Это был демон. — Её детские глаза казались мудрее своих лет.

— Дети, завтракайте. Хватит шептаться. — У папы блестели глаза. Уверена, он думал, что мы делимся невинной детской болтовнёй. Может, так и было. Может, и нет.

Даже в детстве Элли казалась лишённой невинности. Странная и не по годам развитая — одиночка, предпочитавшая поглощать произведения Эмили Дикинсон, Сильвии Плат и других тёмных, новаторских поэтов вместо кукол и детских игр. Она рисовала жилистых существ в капюшонах, которых, по её словам, видела во снах. Вечерние новости и взрослые криминальные шоу захватывали её. Она узнала, что Санта-Клауса не существует, задолго до меня. Она выросла в симпатичную девушку-подростка, потом — в красивую и умную молодую женщину, вращавшуюся в нестандартных и тёмных субкультурах. Носила тёмную одежду, красила каштановые волосы в чёрный и писала готическую поэзию, которую нередко публиковали в журналах людей, утверждавших, что пьют кровь. Вместо самых модных клубов её чаще можно было найти на местных кладбищах. — Это суть нашего существа, — говорила она однажды, красная ногти в кроваво-красный. — Мы вышли из тьмы. Наши души больны, и мы рождаемся снова и снова, надеясь искупить себя. Большинство из нас не справляются — так почему бы не принять зло, демонов, которые нас окружают?