Какое-то время она рисовала с исступлением, которое обычно приберегала для страстных романов или диких кутежей. Это было лето, когда она влюбилась в профессора искусств из городского колледжа. Она создавала не меньше трёх холстов в неделю — блестящие абстракции в чёрном, тёмно-красном и яростных всполохах чистого белого. Одна из её картин до сих пор у меня. Висит над книжным шкафом в гостиной. Среди меньших работ Тони она кажется мне глубокой. На полотне — там-сям соборы и деревья-скелеты. Над безрадостным пейзажем летит крылатая фигура, кровь брызжет у неё из головы, пока палец касается креста на вершине высокого шпиля. Всякий раз, глядя на неё внимательно, я думаю о смерти, а иногда мне кажется, что слышу, как демоны Элли говорят со мной.

Ты ушла с ними, Элли? Вот почему они так и не нашли твоё тело? Они теперь идут за мной?

Время пролетело слишком быстро. Уже поздно, скоро стемнеет. Тень как будто молниеносно проходит надо мной. Раньше мне здесь было безопасно. Больше нет — как будто они прорываются сквозь.

Что-то глухо ударяется о дверь. Слышу в коридоре голос Фрэнки. С ним кто-то, но голоса не разобрать. Иду к двери, прижимаю к ней ухо и слушаю. Это не Дэйв Суза — мой коллега, живущий в том же доме, — и никто из мужчин, живущих на этом квартале. Они уходят — спускаются по лестнице. Слова смазанные, бессмысленные, залитые спиртным.

— Копы… неприятности… терпения никакого… — Фрэнки разово смеётся — будто делает ещё один глоток из пивной бутылки.

Второй голос — саркастичный, злобный. — Сука своё получит.

Я знаю этот голос. Закрываю глаза и вижу мужчину в одежде из другого времени. Раздаётся громкий хохот. Ещё один глухой удар. Он повторяется снова и снова. Что-то — кто-то — упал с лестницы. Фрэнки в пьяном ступоре? Смех раздаётся снова.

Входная дверь открывается и закрывается — потом всё стихает.

Я приоткрываю дверь квартиры на щёлку. Полоса крови тянется отсюда до верхней ступени лестницы. Я захлопываю дверь и запираю её.

Шаги на лестнице. Ключ поворачивается в замке, дверь медленно открывается.

Я кричу.

— Какого чёрта с тобой? — Тони стоит на пороге. Кажется, он насмехается надо мной.

— Я что-то услышала, подумала, кто-то…

Он машет рукой. — Тебе нужно выпить. Ты слишком долго сидишь взаперти в этой дыре. — Щёки у него красные от холода. — Я голоден. Пошли возьмём по кусочку пиццы и выпьем по бокалу вина. Одевайся, ну же.

— Ладно. — Говорю себе: всё будет хорошо. Я выхожу со своим парнем — никаких демонов, никакой опасности там, снаружи. Просто Тони и я, гуляющие в снегу, разговаривающие, как влюблённые, и живущие нормальной жизнью. Хорошая ночь выдастся.

10

Красиво гулять по Даунтауну, когда идёт снег. Владельцы магазинов расчистили тротуары, машины медленно ползут. Луна — серп среди зимних звёзд, волшебный тонкий свет над укрытым снегом городом. Вспоминаю старую книгу, купленную когда-то у торговца, — просто «Луна». На форзаце подписи предыдущих владельцев, всего шесть. В 1921 году была новой. Теперь корешок треснул, обложка испачкана. Я часто думаю о тех, кто держал её в руках. Были ли они увлечены магией, астрологией? Добрыми или злыми? Живут ли их духи в хрупких страницах?

Книжный торговец собирает товар, когда мы переходим Ист-Хьюстон. Интересно — есть ли у него сокровища, реликвии о луне, о магии. Хочется остановиться, но он выглядит замёрзшим и спешит в припаркованный рядом фургон.

Холод меня не беспокоит. Тони держит меня близко, напевает старую джазовую мелодию, которую я слышала в снах.

Его ботинки хрустят на обледенелом тротуаре, снег мерцает в тёмных волосах. Он — принц из детской сказки: тёмный и нежный. Ничто не может причинить мне вред. На крышах нет существ, из переулков не доносятся злобные звуки. — Сворачивай здесь, — говорит Тони, когда мы подходим к угловому ресторану, красно-бело-зелёный неон которого возвещает «Пиццерия Анджело». — Хорошая еда, только открылась. — Он проводит меня внутрь, к стойке бара. Там несколько человек. Мужчина средних лет пьёт пиво и изучает таблицу скачек. Он почёсывает подбородок и делает пометки в ней маркером-шарпи. Полная женщина с взлохмаченными блондинистыми волосами тянет сигарету, перед ней разложены долларовые купюры. Блузка с глубоким декольте, юбка слишком короткая. Она улыбается. Замечаю ярко-красную помаду, размазанную по передним зубам. Она флиртует с барменом — подмигивает, когда тот проходит мимо, тянется прикоснуться к его руке. Он молодой, ходит с видом высокомерного. Его отвращение к женщине заметно. Нью-Йорк полон печальных и одиноких людей — тех, кто молит о минуте внимания, кто готов платить за час любви. Они умирают в одиночестве — их участки заброшены, забыты и поглощены городом, который на них наживается. Он забирает их молодость, гасит некогда яркие надежды.

Обитают ли здесь падшие ангелы? Думаю. Бродят ли они среди нас, выискивая слабых, заманивая их в гибель, превращая в жертвоприношения этому городу света и тьмы?

Иногда думаю, что видела их. Иногда знаю, что да.

В тени на краю стойки сидит мужчина. Лица его не видно, но видно, что он в старом пиджаке и белой рубашке с винтажным видом. Он держит сигарету, вокруг него клубится густой дым. Я его знаю. Теперь мне спокойно. Пока я остаюсь в тени, он будет оставаться в ней. Дымовая завеса этой ночью удержит его от моего мира.

— Здесь отлично пахнет. Я так голодна. — Взбираюсь на барный табурет. — Здесь подают еду прямо за стойкой?

— Да, тут можно взять кусочек. — Тони смотрит на мужчину. Кажется, тот ушёл ещё глубже в темноту.

Бармен улыбается мне. — Пиво?

Тони поворачивается ко мне. — Вам стоит попробовать пиццу с сыром и овощами. Пальчики оближешь — но если хотите что-то другое…

— Ладно, тогда два пива и два кусочка пиццы с сыром и овощами. И два больших салата — по-итальянски, с острым перцем и всем таким. — Я вытаскиваю из сумки чёрный кошелёк с блёстками — замечаю удивлённый взгляд бармена.

— Хорошо. — Бармен делает знак официантке принять заказ. Та смотрит на меня, оценивает с ног до головы, качает головой и уходит в зал.

Тони целует меня в щёку. — Схожу в мальчишечью комнату, буду через секунду.

— Ладно. — Смотрю, как он пробирается к концу стойки. Исчезает в темноте и дыму, и я вижу — оранжевый кончик сигареты горит, из тени тянется костлявая рука. Тихий и зловещий смех, едва слышимый, сочится из тёмного конца стойки.

Я прислушиваюсь к болтовне из зала, наблюдаю, как люди приходят и уходят. Маленький ребёнок плачет, снаружи воет сирена. Смотрю на часы. Тони нет уже десять минут.

Порыв холодного воздуха — дверь щёлкает. Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Рико стоит рядом. Он испуган. На лбу бисеринки пота. — Джина, нам надо поговорить.

— Я с парнем. Это может подождать — я имею в виду…

— Ты его ждёшь? Когда ты вошла, я не видел, что с тобой кто-то был. — Рико смотрит в конец стойки. Мужчина наклоняется вперёд. Его глаза холодные, чёрные, нечеловеческие.

— Нет, Тони просто пошёл в туалет.

— Двадцать пять долларов и тридцать два цента. — Бармен шлёпает на стойку два пива, два куска пиццы и два огромных салата.

Я даю ему двадцатку и десятку. — Сдачи не надо.

Бармен замечает Рико и улыбается. — Приятного аппетита.

Что-то — некая фигура — скользит мимо нас. Движется, как дряхлый угрюмый дух. Я чувствую одеколон Тони. Слышу его смех. В баре становится холодно, и я невольно гляжу на дверь. Тони движется сквозь неё — плечи опущены, руки засунуты в карманы. Он ускользает. Перед ним женщина в блестящей шали. Кажется, её ботинки не касаются тротуара. Она плывёт перед ним — призрачная и немного зловещая. Они оба уплывают — воры, укравшие у меня счастье этой ночи.

Чёртов Тони. С кем он познакомился, пока шёл в туалет? Он попал в беду? Женщина, с которой он ушёл, была в шали, как у Элли. Это безумие. Может, они вообще не были вместе. Может, ему позвонили, пришлось уйти. Объяснит потом. Неважно. Это не впервые.

Замечаю — мужчина в конце стойки исчез. Вот блин.

Рико растерянно смотрит, пока у меня наворачиваются слёзы.

— Садись. Выпей пива, поешь. — Я жестом приглашаю Рико, и он быстро принимает предложение. Он похудел с тех пор, как я видела его в последний раз. Напускная крутость исчезла.

Он берёт кружку пива и делает долгий глоток. Тянется за пиццей, и за секунды половина куска исчезает. Он вытирает рот рукавом куртки, потом смотрит на меня — смущение на лице. — Слушай, я сплю на улице, несколько дней не ел. Менты конфисковали весь мой товар. Прикрыли мою лавочку. Я по-серьёзному в дерьме, понимаешь.

Есть не хочется. Я пододвигаю к Рико свой салат и пиццу, но оставляю пиво. — Ешь. Может, управдом в моём доме разрешит тебе переночевать в подвале, если поможешь ему разгребать снег, прибраться там. Он уже делал так с другими ребятами.

Рико кивает. — Спасибо. Мне нужно залечь на дно.

Наблюдаю и пью пиво, пока он уничтожает оба салата и пиццу. Заказываю ещё кусок и прошу бармена завернуть. Застёгиваю пальто, надеваю перчатки и легонько тяну Рико за локоть. — Пошли. Поговорим с Фрэнки.

— Мне сначала надо кое-что тебе сказать — не хочу, чтобы слышали.

— Ладно. Что случилось?

Он оглядывается, потом наклоняется ко мне. От него несёт старым потом. Дыхание отдаёт табаком и чем-то кислым. — Снаружи здания, где я вёл дела, нашли чёртово тело. У чёрной дырки перерезали горло. На ней было вырезано всякое, и уложили её, будто на похоронах. Вокруг — ракушки и бусины, сверху — цветы, засохшие, — и старые чётки с крестом, покрашенным в красный, у неё на руках.

— Копы говорили мне о теле, но не о подробностях.

— Нашли кости — старые, очень старые — под половицами в офисе, который я занимал. Они не могут повесить на меня ничего из этого, я тут ни при чём, клянусь, и они это знают, — но я знаю — они всё равно следят за мной. — У него трясутся руки и наполняются слезами глаза. — И я знаю, что следят не только копы.

— Что ты имеешь в виду?

Рико дрожит. — Слушай, Элли, твоя сестра, — она была по уши во всяком странном дерьме. Она приводила людей ко мне, делала с ними всякое. Сначала думал — это просто для секса, понимаешь, — что она не хотела, чтобы её съёмы знали, где она живёт. Я дал ей ключ. Мы были близко, понимаешь, — но потом стало страшно. Она оставляла всякое барахло — странные свечи, бусины, ракушки. Однажды в субботу днём она пришла в офис, сказала, что очень хочет в туалет. Бросила куртку на пол и побежала в ванную. Из кармана вывалились фотографии. Я поднял их одну за другой и чуть не заорал. Там были мертвецы — все изрезаны и изуродованы. Не знаю, где она их взяла. Большинство запихнул обратно ей в карман, но одну оставил — хотел показать копам, но потом подумал — решат, что это моё. — Он похлопывает по карману куртки. — Она вот тут. Надо бы закопать или выбросить в Гудзон. Я постоянно вижу тех людей — они идут по Canal. Иногда вижу их в чёртовых снах.

— Элли не могла никого убить, — бормочу я — сама не знаю, для него говорю или для себя.

— Фотография старая — так выглядит во всяком случае. — Он оглядывается. — Слушай, я тоже не хочу верить, что она как-то связана с гибелью людей, — но я испугался. Я ей сказал — хватит пользоваться моим местом. Говорю: собирай свои ракушки и бусины и всё остальное своё сумасшедшее дерьмо и не возвращайся. Я даже поменял замки. Сразу после этого она пропала, а потом нашли весь этот кошмар в гарлемской церкви.

Страх поднимается и во мне — но я боюсь не только за себя, я боюсь за Тони, за Даниэля, за всех, кто важен мне в жизни. Что случилось с Элли? Пытали ли её перед смертью? Тело было слишком изуродовано, чтобы оставить его — и куски теперь разбросаны по всему городу?

Я снова беру Рико за локоть. — Пошли. Ты переночуешь у меня на диване. Мне плевать, что скажет Тони. Не будешь ночевать один в каком-то подвале.

— Спасибо, — быстро говорит он, — сп-спасибо, спасибо. Ты уверена, что с твоим парнем это будет нормально?

— Да пошёл он. Пошли.

Мы выходим на улицу. Снег усилился ещё больше, падает ровно — идти трудно, до костей пробирает холод. Мы обнимаем друг друга, крепко держимся и движемся сквозь ночь к безопасности моей квартиры. Рико вздыхает, смотрит на луну и шепчет старую молитву, которую я помню с уроков катехизиса.

Я присоединяюсь к нему, говорю тихо — только он может слышать: — …избави нас от лукавого…

Прохожие идут мимо, шевеля губами в унисон с нами. Все молятся. Это город испуганных людей. Это город ада.

Я крепче прижимаю к себе Рико, и он снова вздыхает. Нам нужно поговорить ещё. Нужно разобраться, что, чёрт возьми, творила Элли. Выпьем кофе — может, купим вина. Сядем у окна и утешим друг друга — сегодня ночью по-всякому.

11

Мы с Рико останавливаемся купить вина в магазине на Бродвее — две бутылки, одну белого и одну красного. Я знаю, что Тони ещё нет дома, что он явится поздно — а может, и вовсе не вернётся, — но прямо сейчас я хочу только сидеть и разговаривать с Рико, узнать больше о том, что произошло между ним и моей сестрой. У меня столько вопросов, но сначала мы говорим о пустяках.

Я чувствую — за нами наблюдают, мы в опасности. Улицы пустые и жутко тихие. Становится холоднее, холод проникает в кости. Снег густой и прилипает к волосам.

На углу Гранд и Бродвея мёрзнет мужчина, торгующий дешёвыми шапками и детскими заводными игрушками. — Рико, давай остановимся здесь, — говорю я. — Мне нужна шапка. — Я ненавижу шапки — в них выгляжу глупо, — но сегодня ночью без неё не обойтись.