Решаю, что брошу его прямо сейчас. Это, блядь, последняя капля. Больно, убивает — но не могу так больше. Он мне не подходит, и мне не нужно это дерьмо.

Поворачиваю за угол, быстро иду по Принс-стрит. Грохочет метро, и твари, нависающие над крышами, взрываются смехом. Поднимаю взгляд и вижу знакомое лицо — того мужчину, что был в баре в ту ночь, когда я привела Тони домой. Вокруг него собираются другие. Они тычут в меня пальцами, насмехаются. Я начинаю бежать — врезаюсь в людей, скольжу на обледенелом тротуаре. Существа с крыш взлетают и зависают надо мной, пока я ловлю такси.

Плюхаюсь на заднее сиденье, тяжело вздыхаю — снег начинает валить по-настоящему.

— Куда, леди? — Водитель — ближневосточного вида. Улыбается. Что-то не так. Глаза как будто мёртвые. Руки едва касаются руля, пока он медленно отъезжает от бордюра.

Называю свой адрес — наблюдаю, как улицы и здания проплывают мимо, пока он набирает скорость.

Очень скоро улицы перестают выглядеть знакомыми. Может, снег валит слишком густо, а может, просто усталость. А может — что-то другое, гораздо более смертоносное.

Надо поспать, привести голову в порядок.

Глаза закрываются.

Сосредотачиваюсь на покачивании такси и думаю — не это ли самое близкое, до чего я дойду сегодня.

5

Что-то не так.

Здесь нет машин.

Сквозь слепящий снег я бы увидела фары, если бы мы свернули на мою улицу.

Водитель замедляет ход — плечи опустились, руки сжимают руль. Машину заносит к бордюру, я хватаюсь за край сиденья, пока мы плавно останавливаемся. Думаю о том, как в одно мгновение жизнь может оборваться. Вспоминаю отца и хочу плакать.

В эту минуту я хочу, чтобы меня любили, хочу почувствовать нежные объятия — пока город преображается, пока стихии хоронят утро, как потерянную душу, как ребёнка, что блеснул на миг и был поглощён красотой белого мерцающего плаща. Теперь эта душа кажется потерянной во всём этом ледяном оцепенении — меняется с каждым сугробом, с каждой крошечной снежинкой, — и я обнаруживаю, что загипнотизирована непрерывным потоком белых кристаллов. Может, эта потерянная душа — я.

Глаза, пялящиеся на меня из зеркала заднего вида, мрачнят мои мысли. Это глаза убийцы.

Водитель оборачивается, медленно улыбается: — Ваш пункт назначения. — Приятный ближневосточный мужчина исчез. Демон, что дразнит меня с крыш и сидел за стойкой в ту ночь, когда Тони пришёл ко мне домой, вернулся. Он протягивает мне руку, с кончиков пальцев капает кровь. На ладони — нож. — Думаю, это ваше.

— Пошёл ты. — Я прогоняю его, как прогоняю злые вещи, которые шепчут мне в темноте и будят от снов. В последнее время они приходят часто.

— Я всё ещё здесь, сука, — говорит он сквозь пепельные губы. Нож выскальзывает из его руки мне на колени, пачкая джинсы кровью.

Я сталкиваю лезвие с себя — оно падает на пол и скользит под переднее сиденье. Я думаю, чья это кровь. Страх захлёстывает меня — я распахиваю дверцу и вываливаюсь из такси. Ноги касаются обледенелого тротуара и разъезжаются — я падаю. Успеваю увидеть, как машина исчезает в завесе густого снега. Из выхлопной трубы вьётся дым, из открытого окна рокочет смех. Я лежу секунду, дрожа от холода и страха, потом переворачиваюсь, встаю на колени и тянусь к ближайшему газетному киоску, ища опоры.

В киоске выставлена одна-единственная газета — крупный заголовок сообщает, что некая Элли Родерик по-прежнему числится пропавшей без вести. Элли. Моя сестра.

Но рядом с моим домом нет газетного киоска. Где, чёрт возьми, я нахожусь?

Руки ноют от холода. Я вспоминаю, что оставила перчатки в такси — длинные, элегантные, чёрные, с блёстками по краям. Волосы мокрые, капли стекают под воротник на затылок. Моргаю, щурюсь, отмахиваюсь от слепящего снега, делаю несколько шагов, двигаясь осторожно, чтобы снова не упасть.

И тут я понимаю, что стою у старой церкви.

Дверь открыта, внутри играет музыка. Делаю два шага вперёд — в дверном проёме кто-то стоит. Женщина… красивая чернокожая женщина… она машет. Она выглядит призрачной и волшебной — её волосы сверкают бесчисленными бриллиантами, или это просто снег? Её кожа мерцает, пока я приближаюсь. — Я ждала тебя, — шепчет она.

Я хочу, чтобы она взяла меня на руки, предложила свою грудь, чтобы напитать мою душу. Хочу быть младенцем в безопасности её лона. И думаю — если бы я могла умереть сейчас, если бы могла уйти из этой жизни и родиться заново из её плоти — всё снова было бы хорошо.

Она прикладывает палец к губам, отступает назад и закрывает дверь.

— Нет! — кричу я шторму, серому небу. — Подождите!

— Джина, — произносит знакомый голос откуда-то сзади.

Я резко оборачиваюсь, теряю равновесие. Руки бьют об лёд — и в тот момент, когда ноги начинают неметь, две сильные руки поднимают меня на ноги. — Ради Бога, что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Сквозь вихрь снега я вижу офицера Харриса, который отчитывает меня, — но не могу произнести ни слова. Просто смотрю на него, словно впервые.

— Ну же, — говорит он, — я отвезу вас домой. Вам нужно кофе, что-то горячее — вы дрожите. У вас кровь на руках и на одежде. Вы ободрались.

— Я в порядке, — говорю я, внезапно обретая речь. Но голос — не мой. Он принадлежит женщине, которая вошла в церковь, — чьё тело тёплое, любимое, новое. — Кофе не надо, спасибо.

Теперь я в его машине, смотрю, как снег ложится тяжёлыми сугробами. Жар согревает руки и ноги. Харрис говорит пристегнуться. Он молчит, пока отъезжает от бордюра и медленно едет. Несколько женщин в чёрном, идущих гуськом, как будто крадутся вдоль пустых зданий на этой улице. Одна из них откидывает шарф с головы и смотрит на меня. Она не человек.

Вздох застывает у меня в горле.

Детектив быстро взглядывает на меня, потом снова смотрит на дорогу и снег. Он сворачивает на оживлённый проспект, где люди выходят из маленьких продуктовых магазинов с сумками — запасаются на зимний день и ночь, воображаю я. Все они выглядят нормальными — не потусторонними, как те, которых я только что видела. Светофор переключается на красный, детектив снова смотрит на меня. — Что-то напугало вас там, Джина?

— Эти люди.

Он трёт подбородок. Свет переключается на зелёный. — Пару ночей назад неподалёку был убит молодой мужчина. Это были траурная процессия — шли на старое кладбище в конце улицы.

— Ах. — Хочу ему верить. Хочу верить, что мне всё это только мерещится.

Детектив Харрис выезжает на Пятую авеню. Молчит, погружён в мысли, и я не решаюсь снова заговорить — боюсь, что с его губ сорвётся что-то страшное и смертоносное. Он сильный человек — я чувствую это. Интересно, убивал ли он когда-нибудь. Если да — преследует ли это его.

Время тянется медленно — туда-сюда мерно качаются дворники. Автомобильное радио настроено на спортивный канал, громкость низкая. Удаётся разобрать большую часть того, что говорит комментатор, — какой-то мрачный прогноз насчёт игры дикой карты НФЛ, которая выйдет в эфир сегодня вечером.

Харрис смотрит на меня. — Вы любите футбол?

Голову наполняют тёплые воспоминания — отец стоит на боковой линии и щёлкает фотоаппаратом. — Мой папа был спортивным фотографом в Providence Journal, — говорю я, голос снова мой. — Иногда брал нас с Элли на игры, когда мы были детьми. — Интересно, что стало с его коллекцией фотографий, со всеми негативами, которые он так тщательно каталогизировал и прятал в прозрачные конверты. Продала ли их Элли или просто бросила? Она всегда уходила от вещей — никогда не оглядывалась и редко задумывалась, кого или что оставляла позади.

— Наверное, талант вам передался от отца. — Детектив сворачивает на Бродвей, наклоняется убавить радио. — Вы до сих пор следите за футболом?

— Какое-то время следила — даже после того, как папа погиб. — Это было давно — тогда мы с папой и Элли ездили на Schaefer Stadium в такую погоду смотреть, как играют Patriots. Тогда всё казалось безопасным — пусть шоссе было чистым льдом, пусть мы попадали в самый настоящий норд-ост — казалось, ничто не может нам навредить. До той ночи, когда машина занесла на чёрном льду, она вылетела с шоссе и перевернулась. После той ночи у меня уже не было роскоши детских грёз о безопасности и тепле.

Отец не верил в ремни безопасности. Его выбросило через лобовое стекло, и он погиб мгновенно. Я отделалась растяжением шеи, Элли — порезами на лице и несколькими синяками. Мы выжили, но никогда больше не были прежними.

Я так хочу вернуть те дни. Отец не должен был погибнуть таким образом.

В ту ночь я видела демонов — они сидели высоко на трибунах за несколько часов до аварии. Потом нависали над разбитой машиной, пытаясь поймать дух отца, когда тот вылетал из его мёртвого тела. Но он был слишком добр, слишком чист для них.

Я знаю, что теперь он в безопасном месте.

— Я помню, как вы рассказывали об аварии. — Голос детектива, теперь тише, перебивает мои воспоминания — мягко. Он, кажется, чувствует мою скорбь. Она, должно быть, заметнее, чем я думаю. — Но вы никогда не упоминали мать.

— Она ушла от нас, когда мы были маленькими, — говорю я. — Мы уже могли о себе позаботиться, когда потеряли отца. — Закрываю глаза и вижу, как она машет руками, как безумная, говорит, что я тоже увижу демонов когда-нибудь. — Я даже не знаю — жива ли эта сука или нет.

Детектив качает головой. Его перстень поблёскивает, когда светофор переключается с красного на зелёный. — Так Элли приехала в Нью-Йорк, чтобы быть с вами?

Сколько раз он задавал мне этот вопрос? Мой ответ всегда одинаков. — Я приехала первой, она последовала за мной. Хотела ли она быть именно со мной — не уверена. Это было частью причины, но… — Вспоминаю, как Элли появилась на пороге — чемодан в одной руке, недокуренный косяк в другой. Она говорила, что бежит от своего парня Ронни, потому что он бил её. Вокруг глаз у неё были тёмно-синие синяки, губы порезаны и опухшие. Вид — испуганный. — Её парень бил её, — говорю я. — Она приехала, чтобы уйти от него.

Харрис кивает. Он знает эту историю. Я повторяла её бесчисленное множество раз. — Парень, который это делал, Ронни Бейтман, был убит в тот день, когда сестра уехала.

— Я не знала. — Наверное, ему лучше быть мёртвым. Перед глазами мелькает лицо сестры. Она любила этого сволочья, связалась с ним ещё в средней школе и терпела его дерьмо годами. Красивый, дикий, злобный. Папа не пускал его домой, но знал, что Элли чувствует к Ронни. Знал, что ничего не поделаешь с тем, в кого влюбляется дочь. — Давно ли вы знаете о Ронни? Почему вы не…

Кажется, мы едем по кругу. Разве мы не проезжали этот квартал? — Я хотел убедиться, что у Элли нет мотива. Не хотел наваливать на вас ещё дерьма — вот и всё.

— Элли не могла никого убить. Она была безответственной — но не убийцей. — Слышу, как мой голос срывается.

— Я знаю это, Джина. — Он кусает нижнюю губу, будто задумывается. — Но хочу, чтобы вы кое-что усвоили. Её нет в той церкви. Вам там нечего делать.

— Я не понимаю, как…

— Держитесь подальше оттуда, — говорит он, взмахивая рукой, чтобы заставить меня замолчать. — В этом городе есть убеждения и места, непостижимые для некоторых — чёрт, для большинства — и их лучше оставить в покое. — Он разблокирует мою дверцу. — Если что-нибудь узнаю — позвоню.

Я несколько секунд смотрю на него, потом молча открываю дверь и выхожу на тротуар. Снег жжёт глаза, я захлопываю дверцу.

Детектив уезжает. Вокруг его машины колышатся тени, из заднего окна скалятся морды. Я знаю — Харрис их не видит; они преследуют только одиноких, даже в толпе.

В этом городе есть убеждения и места, непостижимые для некоторых — чёрт, для большинства — и их лучше оставить в покое.

Интересно — хороший ли Харрис любовник. Я могла бы пригласить его наверх, предложить горячее, но, наверное, у него жена и дети. Я бывала с женатыми мужчинами — и через какое-то время начинаешь хотеть большего, хочется выйти на свет. Хочется говорить людям, как им хорошо в постели, но держишь секрет в животе, пока не можешь больше. Тогда обрываешь — прежде чем это тебя уничтожит.

Достаю ключи из кармана и иду к двери — голова перебирает разные варианты. Если Тони дома, можно попросить его уйти, — но стоит подождать, пока кончится шторм. Он бы оказался ночевать в парке или в переулке. Люди умирают в такую погоду.

Я дам ему тепло, спасу его от этого… пока.

6

В коридоре стоит управдом — мужчина средних лет по имени Фрэнки Мадеро — с лопатой в руке. Глаза у него слезятся, мясистое лицо краснее обычного. Он набрал вес, и огромный живот свисает над ремнём. Куртка застёгнута на булавки, потому что он больше не может застегнуть кнопки на необъятной груди. Интересно — был ли он когда-то красивым, были ли у него давным-давно страсть к чему-то или к кому-то недостижимому. Интересно — отказался ли он от мечты или вообще мечтал когда-нибудь. Я думаю, у всех поначалу есть мечты, но люди говорят себе, что нет времени, нет денег, что это слишком трудно, что они слишком стары или что этому не суждено быть. Люди убивают свои мечты, не удосуживаясь даже дать им нормальное погребение. Люди смеются, вспоминая то, во что когда-то верили, и называют себя дураками за то, что вообще верили. Попадёшь ли в Ад, если отказался от мечты? Или сама жизнь на земле становится адом?

Фрэнки улыбается, увидев меня. — Удивляюсь, что вы выходили в такое. Не день для прогулок по городу. — Он направляется к двери. — Почищу немного снаружи. Лучше сейчас понемногу. Если ждать до конца шторма — будет слишком много, слишком тяжело.