На скамье я просидел ещё несколько минут, хотя дышал уже ровно и вполне мог подняться. Ноги гудели, особенно левое бедро, в котором после последнего повтора поселилась тяжёлая пульсация, но эта усталость почти радовала. Сегодня я не только вымотался, но и научился проводить удар от стопы до клинка, сохранил движение без Метки и получил подтверждение прогресса. Разница между двумя видами слабости была примерно такой же, как между пустым кошельком после ограбления и после удачной покупки: денег в обоих случаях не осталось, зато во втором хотя бы понятно, на что они ушли.

Хорошо бы после сегодняшней тренировки получить прирост к характеристике, это вообще какой-то сверхнаградой станет.

Надо поговорить с Мирой. Разговор с матерью и без того откладывался дольше, чем следовало… Но начать надо с Эдвина.

Я поднялся и направился к кабинету отца.

Эдвин за это время снова успел уйти в работу. На столе рядом пустыми чашками из-под кофе уже появилась новая папка, которой там не было перед нашим уходом. Эдвин поднял голову, сразу заметил мою осторожную походку, но комментировать её не стал.

— Как прошло занятие?

— Лучше, чем кто-либо из нас ожидал. Мы нашли способ применять Метку приоритета для обучения движениям: сначала я отмечаю Хорна и вижу, как устроен приём, затем переношу навык на себя и повторяю его с правильной последовательностью. Выходит приемлемо.

— Хорошо. Хорн расскажет подробнее, — в его голосе не появилось удивления, хотя перо он всё-таки поместил в подставку. — Варрен уже успел сообщить, что ты не нарушил договорённость и не довёл себя до обморока. Полагаю, что твои навыки действительно безопасны.

Я кивнул, опустился в кресло и вытянул левую ногу чуть вперёд.

— Я хочу сегодня поговорить с мамой, как мы и договаривались, при тебе. Только предлагаю сделать это не здесь.

Эдвин чуть шевельнул бровью.

— И какое место ты считаешь подходящим для семейного разговора, который не следует слышать посторонним?

— Лучше всего подойдёт кондитерский дом Валье. Возьмём отдельный салон, пообедаем и заодно покажемся обществу. После слухов о моём срыве семейный выезд пойдёт Дому на пользу, а мама получит возможность провести время с нами.

Предложение пришло мне в голову ещё по дороге из тренировочного зала, но окончательно сложилось только сейчас. Кондительский дом был достаточно дорогим и закрытым заведением, чтобы в отдельном салоне нам действительно никто не помешал и не подслушал наш разговор. Мира получит выход в свет, а мы проведем сложный разговор проходил вне дома, где сама обстановка легко возвращает мать к тревоге последних дней. Вдобавок окружающие увидят наследника Даллосов живым, одетым и способным передвигаться без лекаря за плечом. Одна поездка решит сразу несколько задач (внутренний Тактик довольно заурчал).

Отец перевёл взгляд на раскрытую папку и с явным сожалением закрыл её.

— Я намеревался поработать до обеда, а после него заняться письмами из Арочного квартала. Дел за последние дни меньше не стало, знаешь ли… Впрочем, ты прав: я давно никуда не выбирался вместе с Мирой, а публичное появление сейчас куда полезнее ещё одного часа, проведенного над бумагами.

Он помолчал и добавил чуть жёстче:

— Надеюсь, ты понимаешь, что о твоем классе мы не заговорим, пока не останемся втроём и пока помещение не проверят. Даже отдельные салоны иногда обладают удивительно хорошей акустикой, знаешь ли.

Эдвин позвонил в небольшой серебряный колокольчик. Марсден появился сразу.

— Распорядись заказать синий салон у Валье, соседние кабинеты также пусть оставят свободными. Проверьте прислугу и отправьте кого-нибудь вперёд осмотреть помещения. Карету подать через полчаса.

— Будет исполнено, милорд, — ответил управляющий, не задав ни одного вопроса о внезапности решения, наличии свободного салона или стоимости удовольствия снять сразу три помещения.

Когда дверь закрылась, отец снова посмотрел на меня.

— Пожалуй, если бы ты не предложил мне выбраться из дома, завтра я бы устроил поездку сам. Слухи уже расходятся по Домам. Одни утверждают, что ты прикован к постели, другие ссылаются на Варрена и уверяют, будто тебе запретили любые занятия до конца сезона. Пусть сплетники увидят своими глазами, что ты выходишь в город.

— А если заодно увидят, как я с трудом выбираюсь из кареты?

Отец дернул плечом.

— Тогда увидят слабого наследника, а не умирающего мальчика, которого семья прячет за закрытыми дверьми… Не пытайся изображать полное здоровье, Корбин, достаточно если ты не упадешь на глазах у публики.

Миру я нашёл в малой гостиной возле окна. Перед ней лежали письма, список домашних расходов и чашка давно остывшего чая. Соседнее кресло занимала брошенная вышивка Элины.

Мать сразу отложила бумаги. Её взгляд привычно прошёл по моему лицу, плечам, рукам и ногам, отмечая усталость после тренировки, более осторожный шаг и, вероятно, десяток признаков близкой смерти, недоступных даже целителю.

— Милый, ты уже закончил с тренировками? Как всё прошло? Варрен не обнаружил ухудшений?

— Ухудшений нет… Я пришёл пригласить тебя на обед, мам.

Мира моргнула и на мгновение посмотрела на меня с недоверием, будто приглашение предназначалось кому-то за её спиной.

— Ты приглашаешь именно меня?

— Я приглашаю тебя и отца. Мы поедем к Валье, отдельный салон уже заказывают. Если ты не против, конечно.

Ее лицо озарила такая искренняя и чистая радость, что мне стало немного неуютно. За последние дни мы действительно почти не проводили времени вместе. Рядом со мной постоянно находились Хорн, Варрен, Эдвин, Элина или кто-нибудь из слуг, а в оставшиеся часы дверь комнаты была закрыта. Мира изо всех сил соблюдала новые границы и не проверяла каждые полчаса, продолжаю ли я дышать, не бьюсь ли в корчах, однако я боялся представить цену этой выдержки.

Память Корбина услужливо добавила, что прежде мать сама предлагала подобные выезды, а он если и соглашался, то с видом мученика, которого вынуждают пожертвовать половиной дня ради чашки шоколада и нескольких пирожных. Теперь приглашение исходило от меня, и Мира радовалась, как ребенок. Обычное приглашение на обед оказалось для неё событием (и, пожалуй, это говорило обо мне не слишком хорошо).

— Разумеется, я поеду, милый! — проворковала она и тут же добавила. — Только ты уверен, что после занятия не слишком устал? Мы можем пообедать дома или попросить Валье прислать всё необходимое сюда.

По тому, как Мира набрала воздух для следующего предложения, я понял, что за первым безопасным вариантом уже выстроились ещё три. Домашний обед мог переместиться в мою комнату, а при достаточном старании мать наверняка убедила бы управляющего Валье доставить вместе с пирожными повара, мебель салона и даже кухню.

— Я хочу выехать в город, мам.

Она осеклась и медленно кивнула.

— Тогда я буду готова через полчаса.

Мира встала, подошла ближе и уже подняла руку (собиралась проверить мой лоб?). В последний момент она вспомнила о наших договорённостях и вместо этого поправила немного сбившийся воротник. Движение получилось привычным, пальцы задержались на ткани всего на мгновение, но я всё равно заметил усилие, с которым она удержалась от дальнейшего осмотра.

— Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Корбин, — тихо произнесла мать.

Томас помог выбрать одежду, подходящую для публичного семейного обеда: тёмный сюртук, серый жилет, чистую рубашку и перчатки. Никакой траурной чёрной тяжести, какую предпочитал прежний Корбин, но и ничего яркого. На лацкане появилась небольшая серебряная булавка с гербом Даллосов.

Самостоятельное одевание после тренировки превратилось бы в отдельную проверку Выносливости, поэтому я не стал отказываться от помощи лакея. Томас застегнул неудобные пуговицы, поправил манжеты и отступил, оценивая результат с профессиональным вниманием.

Из зеркала на меня смотрел худой, бледноватый подросток из старого Дома. Здоровым он пока не выглядел, но и немедленно нести его обратно в постель не требовалось. Серый жилет скрывал излишнюю худобу, сюртук хорошо держал линию плеч, а серебряная булавка напоминала, что у этого болезненного мальчика есть еще и статус.

Родители уже ждали внизу. Эдвин оделся строго и почти буднично (хотя его «будничный» сюртук сидел так, как на Земле сидели вещи, заказанные в дорогущих фирмах и подшитые по фигуре). Мира выбрала синее платье с глубоким декольте, серебряные серьги и небольшую шляпу с тёмными перьями. Рядом с ней отец выглядел ещё сдержаннее, но вместе они выглядели классно и даже гармонично.

Двери особняка открылись. Семейная карета ждала во дворе. Для Корбина она была обычной вещью: он ездил в ней с детства, смотрел в те же окна и, вероятно, обращал на устройство экипажа не больше внимания, чем человек с Земли на салон вызванного такси. Для меня же это была первая настоящая поездка в карете, поэтому приходилось старательно играть равнодушие.

Снаружи экипаж выглядел сдержанно: чёрный лак на всей поверхности кареты, серебряная окантовка и небольшой герб Даллосов на дверце. Ни позолоты, ни статуй предков на крыше, ни кучера в мундире, способном ослепить встречных блеском пуговиц. Роскошь проявлялась иначе — в безупречно подогнанных деталях, в одинаковых тёмно-гнедых лошадях, начищенной упряжи и лакее, который спрыгнул с козел и открыл дверцу прежде, чем мы успели к ней подойти.

Внутри богатство выражалось сильнее. Сиденья были обиты густым тёмно-зелёным бархатом, стены затянуты узорчатым дамастом, под которым чувствовалась мягкая набивка (не удержался, потрогал), а на окнах висели тяжёлые шёлковые занавески. Ручки и крючки сделали из серебрёной бронзы, на полу лежал толстый ковёр, а под ногами уже стояла обитая кожей грелка с горячим кирпичом. Ни одна деталь не кричала о цене, но я уверен, каждая просто стоила больше, чем обычная семья в этом городе могла потратить за год.

Я провёл ладонью по бархату сидения, сделав вид, будто усаживаюсь удобнее, и впервые в полной мере почувствовал масштаб положения, доставшегося вместе с чужим телом.

Дом Даллосов означал не только сорок комнат, архивы, слуг и фамильный герб. Он позволял за полчаса подать экипаж, занять три закрытых салона в одном из лучших заведений города и ни разу не поинтересоваться о ценах. Корбин вырос внутри этой системы и воспринимал её как естественную часть мира, подобно тому, как не замечал воздуха вокруг себя. Я же пока невольно подсчитывал каждое проявление власти и всё отчётливее понимал, что двенадцать тысяч золотых, казавшиеся чудовищной суммой, для Дома были не невозможностью, а задачей. Тяжёлой, опасной для счетов и требующей объяснений, но всё-таки задачей.

Так почему.?

Карета тронулась почти без рывка. Сначала за окном потянулся верхний квартал: высокие серые фасады, чугунные ограды, широкие ступени и деревья за кирпичными стенами. После недавнего дождя камень потемнел, в лужах на брусчатке дрожали отражения домов, а колёса встречных экипажей оставляли длинные мокрые полосы на брусчатке.

Я смотрел во все глаза, стараясь не вертеть головой, хотя рассмотреть желал все и сразу. Лонбрайдж из памяти Корбина достался мне отдельными кусками: дорога до лицея, дома знакомых семей, несколько магазинов и виденный издали Арочный квартал, но только теперь город впервые складывался для меня в единое пространство.

К верхнему кварталу примыкали деловые улицы. Вывески становились крупнее, дома — уже, движение — плотнее, а к запаху мокрого камня добавлялся запах каменного угля, кофе, конского навоза и речной сырости. По тротуарам шагали приказчики с папками, посыльные, женщины с корзинами и рабочие в грубых куртках. Газовые фонари ещё не зажгли, поэтому их чёрные столбы стояли вдоль обочины, похожие на черные спички.

Мира несколько раз называла знакомые здания и однажды спросила, не дует ли мне от окна. Ответил, что всё в порядке.

На перекрёстке экипаж замедлился. Возле стены сидел пьяный мужчина в разорванном пальто, один его башмак был перевязан бечёвкой, а подбородок опустился на грудь так низко, что со стороны нельзя было понять, спит он или потерял сознание. Чуть дальше шли трое матросов — не живописные морские волки из приключенческих книг, а усталые люди с испитыми лицами, красными руками и одеждой, пропитанной солью, дымом и дешёвым пивом. Один кашлял глубоко, с надрывом, и прохожие заранее освобождали ему дорогу.

Увидел мальчишку в слишком большой куртке — он разгружал ящики с повозки. Парень был младше Элины и двигался скупо, экономя силы — взрослый навык, который дети изучают не от хорошей жизни.

Карета Даллосов проехала мимо — тёплая, мягкая, защищённая от дождя, шума и большей части неприятных запахов. Я мог увидеть этих несчастных людей через стекло, посочувствовать им, а затем откинуться на бархатное сиденье и поставить ноги на грелку.

Прежний Корбин родился внутри подобной роскоши и видел главным образом клетку: обязанности члена Дома, оговоренную помолвку, чужие ожидания и расписанную заранее жизнь. Всё это никуда не исчезло, однако малец не видел крепости вокруг своей клетки.

Мне действительно повезло оказаться Корбином Даллосом. И дело было не столько в бархате или горячем кирпиче под ногами, сколько в самой природе моих несчастий. Даже будучи слабым, я все еще мог рассчитывать на семейные деньги и врачебное внимание. Мальчику у повозки такая же дрожь в ногах, как у меня, вероятно, стоила бы заработка, а может, и еды. Осознание своего счастья не делало приятнее семейные ограничения и не отменяло желания спорить за доступ к архиву, тренировкам и отстаивать собственное будущее, зато напоминало, из какой позиции я веду этот торг, и чего я избежал.

Кондитерский дом Валье находился на тихой улице возле театральной площади. На фасаде не было яркой вывески, меню или нарисованных пирожных; только имя «Валье», выведенное золотыми буквами на тёмном стекле. Случайного посетителя сюда, вероятно, не прогонят отсюда палками, но случайные посетители вряд ли вообще осмелятся заглянуть за такую дверь.

У входа дежурили швейцар и двое лакеев. Они узнали герб на карете и бросились к ней ещё до остановки: стоило ей замереть, как один распахнул дверцу, второй установил дополнительную ступеньку.

На противоположной стороне улицы замедлились трое прохожих. Кто-то узнал Эдвина, кто-то заметил Миру, а затем взгляды переместились на меня и задержались чуть дольше. Я выпрямился настолько, насколько позволяли мышцы, спокойно принял руку лакея и перенёс вес на левую ногу.

Черт…

Колено немедленно дрогнуло, мостовая качнулась ближе, а ладонь Эдвина оказалась под моим локтем раньше, чем Мира успела шагнуть вперёд. Отец не схватил меня и не потянул вверх, а лишь незаметно для остальных дал опору, которой хватило, чтобы самому восстановить равновесие и закончить движение. Со стороны это вполне могло выглядеть как обычная помощь при выходе из экипажа; по спокойному выражению лица матери я понял, что именно так случившееся и будет выглядеть во всех пересказах.

Пусть смотрят сколько угодно. Наследник Даллосов не лежал без сознания, не скрываетсяся в семейном доме и не нуждается в лекаре, чтобы пересечь тротуар. Он приехал обедать с родителями, а осторожный шаг после болезни только делал картину правдоподобнее. Слишком бодрая походка могла породить слухи о притворстве, чудесном исцелении или подмене… Хотя они и сейчас могут выдумать что-нибудь интересное.

Внутри кондитерского дома Валье роскошь становилась почти неприличной. Пол выложен белым и серым камнем, стены украшены зеркалами и тонкими наравийскими гравюрами, а под потолком горят артефактные светильники в хрустальных плафонах. В воздухе смешивались запахи шоколада, ванили, кофе и свежей выпечки.

Управляющий встретил нас лично, поклонился Эдвину и сообщил, что синий салон подготовлен, а соседние помещения согласно пожеланию остаются свободными.

Марсден ждал у лестницы. Лакей едва заметно кивнул отцу, подтверждая, что комнаты проверены.

Нас провели через общую гостиную, где за столиками сидели люди высшего света. Некоторых память Корбина узнавала и подбрасывала мне смутные вспышки узнавания: вдова из старого Дома, член торговой комиссии, двое офицеров Арочного квартала… Некоторые люди приветствовали Эдвина, Мира отвечала безупречной светской улыбкой, а я ловил направленные взгляды и вежливо кивал тем, чьи имена успевала подсказать память. Публичная часть выезда работала именно так, как мы рассчитывали. Уже к вечеру по верхнему кварталу разойдётся новость: Корбин Даллос бледен, осторожен в движениях, но ходит! Самостоятельно ходит! И не под себя, а по кондитерским домам!

Синий салон оказался больше малой гостиной в некоторых обычных домах. Стены обтянули синей (вот не ожидал) тканью, в камине горел ровный огонь, у окна стоял диван, а круглый стол покрывала белоснежная скатерть. Серебряные приборы несли герб Валье, фарфор казался невесомым на вид, даже сахар полагалось брать щипцами из резного серебра. Цен в меню не было — в настолько дорогих заведениях на цены не обращали внимания.

Нам подали лёгкий мясной пирог, печёные овощи, свежий хлеб, чай и поднос миниатюрных пирожных, каждое из которых выглядело результатом долгой работы мастера, посвятившего жизнь изготовлению десертов.

Слуга разлил чай и бесшумно удалился. Отец лично проверил дверь, затем прислушался к стене со стороны соседнего кабинета, хотя Марсден уже осмотрел всё до нас. Сам управляющий остался в небольшом «предбаннике» снаружи. Только после этого Эдвин вернулся к столу, и обычный семейный обед окончательно приобрёл вид переговоров, замаскированных выпечкой.

Физическая усталость после тренировки никуда не исчезла, зато дорога дала ногам отдохнуть. Левое бедро продолжало ныть, но уже не дрожало, а Фокус оставался на пяти единицах из четырнадцати. Для разговора с матерью этого должно хватить с избытком (если мне вообще понадобится применять навык).

Мира посмотрела сначала на мужа, затем на меня. Семейный выезд действительно радовал её, однако пустой соседний салон, Марсден за дверью и непривычная серьёзность Эдвина не оставляли сомнений: приехали мы не только ради пирожных.

Мира медленно поставила чашку на блюдце, сохраняя спокойствие, но пальцы, отпустив тонкую ручку, нервно царапнули воздух.

— Собраться здесь предложил Корбин, — сказал отец. — Поэтому и объяснять будет он.

Мать перевела взгляд на меня. В нём уже появилась тревога, но она не закидала меня тысячей вопросов и не потребовала позвать лекаря. За последние дни Мира научилась держать минимальную дистанцию, и теперь настала моя очередь не злоупотреблять ее усилиями.

— Я слушаю тебя, милый.

Я положил ладони на край стола, на мгновение посмотрел на серебряную булавку с гербом Даллосов и начал подбирать слова.