За предыдущие четверть часа Мира успела расслабиться: попробовала мясной пирог, похвалила чай и рассказала, что утром Элина поссорилась с наставницей по вышивке. Вместо положенных по узору белых лилий сестра украсила край салфетки маленьким зубастым драконом, а когда госпожа Лейвен потребовала распороть работу, заявила, что цветы здесь неуместны.

Время и место для признания было выбрано идеально. Однако, когда наступил тот самый момент, признаваться вдруг расхотелось.

Я не стал начинать со слова «Арка», рассказывать о возможном боевом применении навыков или выдавать новость одним предложением. С матерью требовалась другая последовательность: сначала здоровье, затем само событие и лишь потом последствия. По крайней мере, именно такой порядок выглядел разумным, пока я заговорил.

— Мам, сначала самое важное: мне с каждым днём становится лучше. Сегодня Варрен осмотрел меня и не обнаружил новых повреждений каналов, а после занятия провёл ещё одну проверку. Я уверенно восстанавливаюсь, однако… однако после срыва случилось кое-что ещё.

Улыбка Миры выцвела. Она выпрямилась и осторожно спросила:

— И что же именно случилось?

— Это не болезнь и не новое повреждение, — сразу убрал я самое негативное. — Наоборот, новость хорошая.

Я выдержал паузу, позволяя ей подготовиться, и понял, что никакая подготовка не сделает следующую фразу обычной.

— После срыва у меня появилась Система, и я получил класс.

Для любого другого наследника старого Дома известие о классе стало бы поводом открыть лучшее вино и начать подсчитывать новые возможности. Отец того мальчугана с улицы заказал бы шлюх, если бы у него имелись на них деньги. Проблема заключалась разве что в сроках: обычно класс получали более взрослые люди, уже за аркой. Там, по ту сторону перехода, у них перед глазами появлялись окна с выбором классов. Я ещё не прошёл отбор и ни разу не пересекал Арку, но Система почему-то решила не ждать положенного порядка.

Мира несколько мгновений не шевелилась. Только пальцы на ручке чашки сжались сильнее, а с лица медленно ушла краска. Я рассчитывал на потрясение, затем на облегчение и, возможно, на осторожную радость, но последовательность сразу нарушилась: пришло только потрясение. Мать не бросилась обнимать меня, не спросила, насколько редким оказался класс, и даже не посмотрела на Эдвина. Несколько ударов сердца она просто сидела, словно любое движение могло подтвердить, что услышанное действительно произошло.

— Какой класс ты получил.? — спросила она почти шёпотом.

— «Тактик».

Я продолжил прежде, чем название успело породить слишком яркие картины с полями сражений, кровью и знаменами. Объяснил, что Тактик не относится к классам переднего строя и не требует от меня лично размахивать мечом среди противников. Основные способности связаны с анализом сведений, вниманием, планированием, выделением главного и максимально эффективным управлением доступными силами. Навыки не проталкивают через слабые каналы мощные потоки энергии, Варрен уже проверил их воздействие и не обнаружил свежих повреждений. Хорн согласился выстроить постепенную программу занятий, Эдвин открыл мне доступ к учебным материалам, а сегодняшний опыт с Меткой показал, что класс способен помогать даже в восстановлении движений. Я рассказываю всё сам именно потому, что не хочу больше плодить тайны внутри семьи и заставлять её узнавать важные вещи случайно.

Пока что слова выстраивались в правильном порядке. Я заранее выбрал последовательность, убрал всё, что могло напугать мать без необходимости и оставил достаточно подробностей, чтобы признание не выглядело пустой попыткой успокоить. Проблема заключалась в том, что Мира слушала не ученика, получившего полезный класс, не человека с улицы: она слышала сына, который едва не умер, после чего несколько дней скрывал ещё одно последствие срыва испытания.

Страх глушил мои объяснения. Губы Миры выцвели. Чашку мать подняла зачем-то, а потом снова осторожно поставила на блюдце, звякнувшее фарфором. Её взгляд метнулся к Эдвину, задержался на спокойном лице мужа, и в эту секунду мать поняла то, о чём я ещё не успел сказать.

— После срыва, — медленно произнесла она. — Ты получил класс после того, как едва не умер?

— Мира, позволь ему закончить, — начал отец.

— Я разговариваю с сыном, Эдвин.

Голос оставался тихим, но я не представлял, сколько сил ей требовалось, чтобы сохранить это спокойствие. На последнем слове дыхание всё-таки перехватило, и Мира минуту прятала лицо в ладонях и успокаивалась, прежде чем продолжить:

— Ты сказал, что Варрен не обнаружил ничего критического. Он прямо подтвердил, что навыки безопасны и не причиняют тебе боли? И как давно ТЫ знаешь об этом? — Она повернулась к отцу, не дожидаясь моего ответа. — Как давно знаешь ТЫ?

Ответ уже содержался в моём объяснении, однако Мира всё равно задала вопрос. Возможно, она надеялась услышать, что речь идёт о нескольких часах, а не о днях, и семейный порядок был нарушен совсем ненадолго.

— Корбин рассказал мне вчера, — ответил Эдвин. — Хорн и Варрен узнали сегодня утром. Мы не собирались скрывать это от тебя, поэтому мы и беседуем здесь.

— Но от меня он скрывал с самого начала…

На этот раз голос матери дрогнул, зазвенел и истончился. Мира смотрела на меня без злости; в её глазах были страх, боль и растерянность человека, который внезапно обнаружил опасность уже внутри дома, рядом с сыном, пока считал, что защищает его от всего внешнего мира. На ресницах выступили слёзы, однако мать даже не попыталась их вытереть. Она не позвала слуг, не потребовала немедленно возвращаться и не приказала запереть учебный зал. Отдельный салон, присутствие Эдвина и мой осторожный тон удержали разговор от катастрофы, но показать, что класс — это достижение, не смогли.

Мира протянула руку через стол и остановила ладонь на середине, будто не решила, имеет ли право касаться меня после того, как я сам отгородился от неё тайной.

— Корбин, детка, как же так.? Ты же обещал делиться важным, когда я пообещала не контролировать тебя!

Я дотянулся до её руки и сжал холодную ладонь, которая тысячи раз успокаивающе держала мою.

— Скажи мне правду, Корбин! Сколько раз ты уже применял навыки и почему вдруг Варрен решил проверить, не разрушают ли они твои энергоканалы? Тебе было больно?

После прямого вопроса снова заворачивать правду в успокаивающие слова было бы бесполезно и столь же оскорбительно, как сюсюкаться с тяжелобольным.

— Навыки я применял много раз. Анализировал карту, записи, торговые документы и учебный кристалл во время испытания, с которого всё началось. Анализ расходует Фокус: у меня четырнадцать единиц полного запаса, и каждая серьёзная работа забирает часть. При чрезмерной нагрузке начинает болеть голова, становится трудно удерживать мысли, буквы могут расплываться, а руки дрожат.

Мира слушала неподвижно, и её пальцы в моей ладони оставались холодными. Я рассказал о вчерашнем дне без попытки заменить числа общими словами: начал с полным запасом, несколько раз возвращался к документам и остановился только на двух единицах из четырнадцати. К тому времени виски сдавливало болью, мысли расползались, руки дрожали, а строки на странице переставали держать форму. После сна плохое состояние прошло и Варрен не нашёл никакого негативного влияния.

— Значит, ты не остановился даже когда появилась боль… — прошептала мать.

Пожалуй, стоит показать часть своего нового характера.

— Я не считаю, что нужно прекращать любое действие из-за боли или неудобства, — спокойно сказал я. — Если останавливаться после каждой разбитой коленки и ждать полного заживления, далеко не уйдёшь. Иногда приходится терпеть, чтобы получить результат.

— Человек с разбитой коленкой видит кровь и понимает, что произошло, — тихо ответила она. — Ты же продолжал работу, пока переставал видеть буквы. Пожалуйста, не называй это одним и тем же только потому, что в обоих случаях может быть больно.

Сходу подобрать безупречные аргументы не получилось, поэтому я перешёл к сегодняшнему занятию. О Метке говорить было легче: она расходовала значительно меньше Фокуса и пока ни разу не вызывала головной боли. Я рассказал, что сегодня смог точно увидеть движение Хорна, повторить его, а затем частично сохранить без поддержки навыка.

— Я действительно развиваюсь, мама. Не в каком-то отдалённом будущем, когда тело однажды каким-то чудом станет здоровым, а сейчас. Я не стану обещать, что навыки мне никогда не повредят, я не могу посмотреть в будущее, но именно поэтому теперь всё проверяется вместе с Варреном и Хорном. Лекарь при всей своей исключительной… внимательности не сумел обнаружить, что навыки вредят каналам. Если бы нашёл хотя бы один признак, занятие сегодня не состоялось бы.

Слово «мнительность» я предусмотрительно не стал говорить при матери. Называть Варрена чрезмерно подозрительным в разговоре с параноидальной матерью? Ну, такое.

Правда всё равно не успокоила Миру, зато не позволила страху заполнить неизвестность собственными картинами. Теперь она хотя бы боялась того, что действительно происходило, а не десятка способов мгновенной смерти, которые могла придумать за время молчания.

Мать накрыла мою ладонь второй ладонью. Её пальцы всё ещё оставались холодными.

— Ты довёл себя до состояния, когда не мог нормально видеть, а потом проспал почти до одиннадцати. А сегодня ты снова начал пользоваться этим же навыком.

— Сегодня он применял Метку, — уточнил Эдвин. — Она действует иначе, и Варрен контролировал всё занятие.

— Я понимаю разницу, Эдвин.

Мира перевела взгляд на меня и медленно провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, словно проверяя, что рука ее сына остаётся тёплой и настоящей.

— Я верю, что сейчас ты рассказал правду. Однако я не верю, что ты вовремя остановишься, если рядом никого не будет. Обратное ты доказал вчера.

Возражений у меня нашлось достаточно, но ни одно не меняло главного: вчера я действительно продолжал работу после того, как разумные пределы остались позади. Можно было объяснить это отсутствием данных, первым настоящим ощущением роста или желанием исследовать новый класс, однако красивое название причины не превращало плохое решение в хорошее.

— Я не потребую, чтобы ты отказался от класса, даже если бы подобное вообще было возможно, — продолжила Мира после долгой паузы. Эти слова дались ей тяжелее, чем любой запрет. — Но я хочу сама поговорить с Варреном и видеть журнал нагрузок, который ты пообещал вести. Ещё я прошу тебя пообещать одну вещь: пока лекарь не определит безопасные пределы, не применяй навыки в одиночестве. Пусть рядом находится Хорн, Варрен, отец или хотя бы взрослый человек, который знает, что происходит, и сможет позвать помощь.

Эдвин пока не вмешивался в разговор. Мира не требовала запереть архив, отобрать учебные материалы или каким-то невозможным способом лишить меня класса, поэтому по меркам последних дней предложение выглядело разумным. Слабое место скрывалось в единственном слове: под «навыками» можно было понимать подробный Анализ, секундную Метку и первое испытание какой-нибудь новой способности. Если согласиться без уточнений, любое расхождение позже превратится не в спор о значении слов, а в обвинение в нарушенном обещании.

Мира сильнее сжала мою руку.

— Ты можешь пообещать мне это, Корбин?

Я не ответил сразу, и в её взгляде немедленно появилась знакомая тревога. Для матери пауза сейчас звучала как подготовка к отказу.

— Я не возражаю против временного наблюдения, но сначала нам нужно точно определить, что именно я обещаю.

Мира медленно освободила мою руку и откинулась на спинку кресла.

— Я не пытаюсь найти лазейку, мам. Если сейчас дать обещание, которое каждый из нас понимает по-своему, мы неизбежно поссоримся позже. Для тебя слова «не использовать навыки одному» могут означать любое обращение к классу. Для меня — только опасную нагрузку. Потом я применю Метку, чтобы пройти по лестнице, ты узнаешь об этом и решишь, что я солгал, хотя я буду уверен, что не нарушил договорённость.

Эдвин едва заметно прикрыл глаза, соглашаясь с доводом. Я перечислил остальные подводные камни. Некоторые проявления класса могли возникать сами, без сознательного решения. Новые способности нельзя заранее признать безопасными или опасными, поэтому для них действительно требовалась отдельная проверка. Наконец, у временного ограничения должны существовать временные рамки, иначе мать может попробовать переносить решение о прекращении занятий под присмотром снова и снова, не нарушая ни одной буквы соглашения.

— Я согласен не работать в одиночку с кристаллами и новыми навыками. Согласен до восстановления не проводить подробный Анализ объёмных материалов без Хорна или Варрена, прекращать работу при сильной боли, при нарушении зрения, тошноте или дрожи и не опускать Фокус ниже предела, установленного лекарем. Но я не могу обещать, что вообще не прикоснусь к классу, если рядом нет никого взрослого.

Мира слушала и я видел, как каждое исключение превращалось для нее в ещё одну дверь, через которую опасность могла добраться до ее драгоценного сына.

— Что касается журнала, я не против показывать тебе записи.

По выражению лица матери стало понятно, что перечисление разумных условий не приблизило нас к согласию. Я защищал границы так, словно речь шла об очередном договоре, а Мира продолжала видеть мальчика, который лежал без сознания и мог больше не открыть глаза. Логика работала с последствиями страха, не касаясь его причины.

Если я хотел убедить ее, следовало шагнуть дальше.

— Я понимаю, почему ты боишься за меня, — сказал я осторожно. — Когда я упал во время испытания, ты испугалась не только нового ухудшения. Ты уже однажды пережила то, что ни один родитель не должен переживать, и могла решить, что всё начинается снова.

Память Корбина вернула день, о котором в семье никогда не говорили прямо. Раз в году Мира относила в семейную часовню маленький венок из белых цветов. Однажды совсем юная Элина спросила за обедом, для кого предназначен венок, после чего за столом все замолчали. Ответа девочка тогда не получила, но на следующий год цветов в гостиной уже не увидела: Мира проносила их в обход дома.

Губы матери дрогнули, она закрыла глаза и прижала пальцы свободной руки ко рту. Эдвин замер с чашкой в руке, затем медленно поставил её на стол и слегка подался вперёд, но не прикоснулся к жене, оставляя ей право самой решить, нужна ли сейчас поддержка. По щеке Миры скользнула слеза, которую она не стала вытирать.

— Я знаю, что это не то же самое… — произнесла она после долгой паузы. — Но когда ты рухнул и никто не мог сказать, откроешь ли ты глаза, никакой разницы уже не оставалось!

Несколько секунд в салоне слышался только треск углей в камине. Я почти пожалел, что затронул эту тему во время спора, однако отступать не хотел.

— Я не считаю твою заботу глупой и не хочу отталкивать тебя. Но если каждый твой страх будет обращаться моими запретами, я никогда не научусь жить самостоятельно. Ты можешь защитить меня почти от всего и вместе с тем убережёшь от любой возможности стать сильнее. Мне не нужна свобода, чтобы расти, мам.

Мира шмыгнула носом, вытерла красные глаза.

— Три дня, — сказала она после долгой паузы. — Три дня ты не применяешь активные навыки один, а Варрен осматривает тебя ежедневно. Если после этого он подтвердит, что трои навыки безопасны, ты сможешь использовать их самостоятельно в пределах установленного лекарем запаса Фокуса. Кристаллы, новые навыки и любые опыты всё равно остаются только под наблюдением. Журнал я хочу увидеть.

Компромисс оказался заметно уже моего предложения, но в нём имелись срок и границы вмешательства матери. Для первого разговора это было более чем неплохо.

Мира снова протянула руку через стол.

— Такие условия ты можешь мне обещать?

— Да, это я обещаю.

Несколько секунд мать смотрела мне в глаза, словно проверяла искренность. Затем её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь и отпустили.

— Тогда договорились. По прошествии трех дней мы вернёмся к этому разговору.

Не «я решу» и даже не «мы с отцом решим», а именно «мы вернёмся». Уступка была небольшой и почти незаметной, однако после многолетней привычки Миры окружать сына решениями, как мягкими подушками, это уже кое-что значило.

Эдвин коротко кивнул и потянулся к остывающему чаю.

— Раз мы договорились, предлагаю хотя бы обед не превращать в продолжение семейного совета. Занимать половину кондитерского дома ради спора о формулировках будет уже неприлично даже для Даллосов.

Мира не улыбнулась, но её лицо постепенно расслабилось. Мы пили остывший чай и ели пирожные, к которым никто не притронулся во время разговора. За высокими окнами серый город блестел влажной брусчаткой, по стеклу медленно сползали редкие капли, оставляя длинные прозрачные дорожки. Внизу катились экипажи, прохожие прятали лица под полями шляп, а здесь было тепло и пахло свежей выпечкой, ванилью и крепким чаем.

Я даже попробовал запеченую курицу. Под тонкой золотистой корочкой скрывалось нежное мясо с грибами и сливочным соусом, овощи нарезали одинаковыми ромбами, а зелень уложили так аккуратно, будто перед подачей её выравнивали по линейке. К каждому блюду принесли отдельные приборы, назначение двух разных вилок оставалось загадкой даже для памяти Корбина.

Разговор осторожно вернулся к безопасным темам. Мать заинтересовалась отделкой салона и недовольно заметила, что новые драпировки стали темнее прежних. Эдвин сообщил, что владелец заведения недавно выкупил соседнее здание и собирается расширить кухни, поэтому ткань, вероятно, выбирали уже для обоих помещений. Я слушал их, иногда вставлял реплики и с некоторым удивлением понимал, что Мира действительно способна провести целую четверть часа, не задавая вопросов о моём дыхании, пульсе и самочувствии.