Я сделал паузу всего на пару секунд, но внутри за это время успел прокрутить маленькое совещание с самим собой.

Признаться — значит отдать отцу то, что я пока считал единственным стоящим козырем в новой жизни.

Не признаться — продолжить играть в прятки с человеком, который уже знает про мой класс. Мое молчание будет выглядеть не осторожностью, а показательным недоверием.

Если я расскажу, отношения с отцом могут стать лучше. Был шанс, что Эдвин перестанет видеть во мне больного мальчика, которого нужно запереть в мягкой комнате, и начнет видеть наследника, которого нужно готовить, собственно, к наследованию. Возможно, я получу доступ к наставникам, документам Дома, задачам Дома и реальному обучению. Возможно, мне объяснят нюансы владения моим классом.

Не рассказать — плохой вариант в любом случае. Отец уже всё понял сам или, как минимум, подобрался достаточно близко, чтобы понять. Продолжу молчать — дам ему повод додумать неприятное самому, а люди, которым не хватает фактов, обычно заменяют их страхами. Бог знает, что он мог надумает: что класс повредил мой разум, что я нахожусь под внешним влиянием, что мной манипулируют, что я могу скрывать навыки, опасные для Дома.

Оставалась Мира. Если отец расскажет ей всё, мать снова начнет беспокоиться (причем слово «беспокоиться» и на десятую часть не описывает проблему). Для Миры мой новый класс станет не достижением, а угрозой, завернутой в красивую бумагу. Но тут уж ничего не поделаешь, класс уже нельзя вернуть, обменять на что-то беззубое, безопасное, кабинетное. Я УЖЕ Тактик. Не ученый, не архивист, не гравер, не домашний аналитик, которого можно посадить в теплой комнате, завалить пергаментами и иногда выводить на прогулку под присмотром слуг.

Я ярко представил лицо матери, когда она узнает, что ее милый Корбин обладает условно-боевым классом. Сначала она побледнеет, потом… не знаю. Думаю, потом она начнет возводить вокруг меня еще более крепкие стены из запретов.

Решившись, я поднял взгляд. Отец сидел за столом неподвижно, никак не выражая своего волнения. Если он вообще, конечно, волновался.

— Я получил класс. В день срыва.

Пальцы отца, сцепленные на столе, сжались чуть сильнее. Ага, все-таки проняло его, волнуется.

— Сразу после того, как коснулся сферы?

— Да. Я потерял сознание, а потом, когда очнулся, увидел окно с выбором класса. Я стал Тактиком.

Эдвин медленно кивнул, выдохнул через нос и пару секунд смотрел куда-то сквозь меня.

— Тактик, — повторил он. — Значит, Тактик… Может, скажешь мне о навыке?

Я помедлил.

Можно было скрыть Метку приоритета и рассказать только об Анализе, который объяснит слишком быстро составленный бюллетень и мою внезапную любовь к настенным картам. Оставить себе один козырь на случай, если глава Дома решит, что наследник наследником, а контроль важнее доверия.

Мысль была интересной, но Метка приоритета не была каким-то уж слишком редким навыком, за доступ к которому будут воины устраивать. К тому же я решил признаться, а мелкое жульничество обесценит мое признание. Хотя бы для меня самого.

— У меня их два. Первый — Анализ, он позволяет видеть взаимосвязи и лучше запоминать информацию. Лучше всего работает со статичными вещами: с твоей картой, с документами, с уже зафиксированными данными. С живыми и меняющимися системами сложнее, но тоже работает.

— Именно так ты прошел учебный кристалл памяти.

— Да.

— Второй навык?

— Метка приоритета. Я могу отметить объект, направление или задачу как приоритетную, после чего мне легче удерживать на этом внимание.

— Это боевой навык?

— Пока не знаю. Я использовал его осторожно и только на себе, в основном во время упражнений и работы с бумагами. Как он может помочь в бою, в управлении людьми или в командовании, я пока не проверял.

Отец встал, прошел к окну, остановился на несколько секунд, потом вернулся к столу, но и там долго не простоял.

Кабинет был не таким уж большим, а Эдвин ходил по нему с видом человека, которому срочно нужно пройти десять тысяч шагов, не выходя за дверь.

Я молчал.

— Есть что еще, чем ты меня сегодня порадуешь? — спросил он наконец. — Я ведь вижу, что ты поменялся.

Вот здесь начиналась часть, где следовало быть осторожным.

— После срыва у меня появились провалы в памяти, — аккуратно сказал я. — Даже не провалы, а… В общем, отдельные пустые места.

— Считаешь, это связано с получением класса?

— Да. Я не знаю почему. Возможно, из-за срыва, возможно, из-за самого появления системы. Где-то убыло, где-то прибыло… — Я коснулся пальцами бумаг на столе и не удержался, чтобы добавить. — И, честно говоря, если цена за мой класс — часть памяти, то за такое она невелика.

Отец не улыбнулся.

— Думаю, тебе не стоит шутить так при своей матери.

— Я не собирался.

Наверное, он действительно был бы прав: потерю памяти нельзя считать мелочью только потому, что взамен тебе дали полезный инструмент. Но слабость, беспомощность и мутная жизнь Корбина до срыва не казались мне сокровищем, за которое стоило держаться обеими руками.

— Почему ты скрывал это?

Вот здесь не стоило лукавить и говорить настоящую причину. «Потому что я уже не Корбин и боялся, что вы это поймете» — эта фраза определенно не улучшит семейные отношения.

— Сначала я сам не понимал, что происходит. Потом не хотел рассказывать, потому что знал, как отреагирует мама. Она и так была на нервах после срыва, после слов Варрена, после всех запретов… В общем, я боялся снова ее расстроить. Ее забота и так слишком уж всеобъемлющая.

— Но ты скрывал не только от нее. От меня тоже.

— Потому что не знал, что ты сделаешь, — пожал я плечами. — И потому что хотел сперва немного разобраться в себе сам.

— Зря ты не сказал раньше, — задумчиво сказал отец. Мы могли бы уже принять меры, сделать хоть что-то…

Я вскинул брови.

— Меры? — изумленно спрашиваю. — Какие меры?

Эдвин сел обратно в кресло, но расслабленнее от этого не стал. Я разговаривал с главой Дома, отец же временно отошел к стене, чтобы не мешать.

— В первую очередь придется проверить, не угрожают ли твои навыки надорванным каналам. Еще я думаю, стоит ввести ограничения на использование Анализа, пока не станет понятно, сколько ты можешь безопасно тратить… Фокуса. У вас же ресурс называется Фокусом? Нужно понять безопасный предел. Потом уже решим, кому можно рассказать о твоем классе, а кому лучше не знать. Решим, как это использовать, как обучать тебя, каких наставников привлекать и какие записи из архива дать тебе для обучения.

Отец помолчал пару секунд, и подытожил:

— Сам по себе класс скорее козырь, чем угроза, так что я рад, что он у тебя появился. В целом обрести класс всегда считалось почетным. На получение сильных классов отбор и занятия длятся годами и десятилетиями. То, что ты получил его до восемнадцати, да еще и без посещения Арки, само по себе чудо.

— Все это, конечно, прекрасно, — сказал я, — только ты не учел мое мнение насчет проверок и ограничений.

Отец посмотрел на меня равнодушно, как преподаватель биологии на очередную из сотен препарируемых лягушек.

— А ты против?

— Да. Я считаю, что класс в первую очередь принадлежит мне. Не Дому, не лекарям. Это часть меня. Я понимаю, что Дом имеет свой интерес и понимаю, что ты отвечаешь за безопасность семьи, за репутацию и за то, чтобы наследник не угробил себя в первую же неделю после получения системы. Но между «имеет интерес» и «распоряжается, как собственностью» есть разница.

— Ты — наследник Дома, — сказал отец еще холоднее. — А я — глава! И пока я глава Дома, именно я решаю, как и что будет.

Вот она, любимая семейная магия: произнеси свой титул правильным тоном, и реальность встать по стойке смирно.

Возможно, раньше это работало. Возможно, Корбин на моем месте опустил бы глаза, сглотнул, пообещал слушаться и потом неделю страдал бы от ощущения, что его снова ни во что не ставят. Я же был другим человеком.

— Давай не будем столь категоричны, — сказал я спокойно. — Я не ставлю под сомнение твой статус главы Дома и не пытаюсь подорвать твой авторитет. Правда не пытаюсь. Но и ты уважай мои границы, отец. Сейчас даже не принимаешь мои слова всерьез, беседуешь со мной как с нервным подростком, который выучил пару умных фраз и теперь козыряет ими перед взрослыми. Для подростка твое заявления о том, что ты знаешь, как лучше, было бы достаточно. Но для меня… — Я покачал головой и закончил немного не так, как хотел, помягче. — Ты уверен, что после каждого такого заявления я буду молча проглатывать любое твое решение?

Лицо отца начало краснеть. Кровь поднималась к скулам, к ушам, к вискам, и я поймал странную мысль, что даже в гневе Эдвин выглядит как разъяренная скульптура.

Я продолжил, легко преодолевая ощущение нервозности, поднимающееся из глубины чужой памяти — Корбин никогда не спорил с отцом и не перечил ему.

— Есть определенные границы, после нарушения которых старый способ перестанет работать. Не потому, что я тебя не уважаю, как раз наоборот. Но если ты сейчас решишь, что мой класс — это ресурс Дома, а я лишь сосуд для этого ресурса, у нас начнутся… разногласия.

— Ты говоришь о границах, потому что мыслишь собой, как личностью, — мрачно сказал отец. — Это естественно для юности. Но я мыслю еще и Домом, как глава семьи. Об ограничениях я заговорил не потому, что хочу тебя ограничить, а потому, что твой класс может изменить расстановку сил. И если раструбить о нем на весь мир, он обязательно привлечет внимание тех, кто захочет купить тебя, использовать тебя, похитить или уничтожить тебя, пока ты не вырос в угрозу для них. Если твои навыки повредят каналы, ты можешь остаться калекой, а это не то, что я желаю своему сыну. Если начнешь развиваться без наставников, одна ошибка может стоить тебе жизни. Я буду идиотом, если позволю тебе самому решать, что и как делать с твоим классом, когда у тебя, напомню, нет ни толики опыта в этом.

Было бы гораздо проще, если бы Эдвин давил только титулом и древними традициями, орал «Есть только мое мнение и неправильное». Тогда я мог бы мысленно записать его в папку «динозавр старой аристократии» и постарался как можно меньше пересекаться с ним. Но он говорил вещи, которые имели некий смысл.

— А еще я тебе напомню, что у наследника Дома есть обязанности. Твоя жизнь с рождения не принадлежит только тебе, как и жизнь твоей матери, и жизнь твоей сестры не принадлежат только им. Это не жестокость, Корбин, это основополагающая константа нашего мира. Это простолюдин может кочевать по миру, меняя имена, как перчатки, а нас такой роскоши нет. Мы прикованы к своему Дому, к своей фамилии, и мы (сначала я, а со временем еще и ты) обязаны принимать на себя ответственность за всех членов Дома.

— Не очень удобная система, — пошутил я и понял, что переборщил. Эдвин побагровел окончательно.

— ТЫ!..

Отец поднялся так резко, что кресло отъехало назад и ударилось о край ковра. Взгляд у него стал таким, будто он действительно хотел ударить меня. Не символически, не воспитательно, а по-настоящему.

Я напрягся, хотя в моем текущем состоянии мог противопоставить ему примерно ничего.

Но Эдвин не ударил. Он остановился на полуслове, посмотрел на меня несколько секунд, потом медленно вдохнул.

Я видел, как в нем что-то сдвигается. Не остывает — нет, до спокойствия было далеко, — но меняет направление. Как вода, которая уже неслась по одному руслу, вдруг уперлась в каменную стену и ищет другой путь.

— Твои провалы в памяти, — неожиданно сказал он ровным голосом. — Ты не помнишь, почему Мира так тебя любит?

Смена темы сбила с толку. Я даже не сразу осознал вопрос: во время спора о власти меньше всего я ожидал услышать про материнскую любовь.

— Нет, — сказал я после короткой паузы.

В памяти Корбина забота была постоянно. Забота и давление. Мягкие руки, тревожный голос, попытки укрыть меня от каждого сквозняка, от каждого намека на риск. Помнил, что Корбин задыхался от материнской опеки и одновременно отчаянно не хотел ее потерять. Но причины Корбин не помнил. Я же считал причиной выверт психики Миры, усиленный болезненностью сына.

Отец устало провел ладонями по лицу.

— Да… класс серьезно изменил тебя… — произнес он медленно. — Увы, мои воспоминания он не убрал, и я действительно продолжаю считать тебя ребенком, хоть твои последние поступки и решения стали гораздо более взвешенными, чем я ожидал. Кажется, еще вчера ты мочился в пеленки, отрыгивал молоко мне на камзол и хватал меня за палец так, будто этот палец — единственная надежная вещь в мире. Помню, как я впервые увидел тебя. Ты был такой маленький и легкий, что я боялся взять тебя на руки. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты больше не тот нелюдимый и молчаливый мальчик, который ничего не понимает в жизни.

Это было логично. Эдвин видел Корбина пятнадцать лет подряд. Слышал крики по ночам, наблюдал за первыми шагами, болезнями, страхами, глупостями. Он пятнадцать лет привыкал видеть в сыне ребенка. Нельзя потребовать от человека за неделю изменить восприятие. Вернее, потребовать можно, но толку будет маловато. Я понимаю его.

— Я пони…

— До тебя у нас был ребенок, — одновременно со мной сказал отец.

Я застыл.

— Что?

— У нас была дочь. Она прожила три дня.

В кабинете стало оглушительно тихо. Даже головная боль, до этого настойчиво пульсировавшая в висках, отступила куда-то на задний план. По спине поползли мурашки размером со слона. Хотелось сказать что-нибудь, но все возможные слова выглядели жалкими и неуместными.

«Мне жаль»? А кому не жаль? «Я не знал»? Очевидно, что не знал.

— Мира месяц не вставала с кровати, — продолжал Эдвин. — Почти не разговаривала. Ее кормили с ложки, а она смотрела и смотрела в потолок. Я сидел рядом с ней часами. Говорил с ней, рассказывал о делах, о погоде, о людях, о цветах в саду… о чем угодно, лишь бы говорить с ней. Потом она встала, вернулась к жизни, но в ней тогда что-то сломалось.

Отец говорил медленно и неохотно. Подозреваю, эту историю он уже рассказывал Корбину однажды, а теперь был вынужден повторять.

— Когда родился ты, она решила, что больше не позволит миру забрать ее ребенка. Любой твой кашель становился угрозой. Любая слабость — предвестником потери. Любой риск сразу превращался в личного врага твоей матери. Ты называешь ее заботу всеобъемлющей, и это верно. Но она выросла не из глупости и не из желания управлять тобой, просто одного ребенка она уже потеряла.

Мне стало ужасно стыдно за всю снисходительность и иронию по поводу гиперзаботы Миры.

А еще я теперь окончательно понял: я никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу признаться Эдвину и Мире, что второго ребенка они тоже потеряли. Что Корбин, которого Мира спасала от всего мира, уже ушел. Что на его месте совершенно чужой человек. Это их уничтожит. Мира, пережившая смерть дочери, не переживет известие, что сын тоже исчез.

До комнаты я дошел сам, ступая медленной и неровной походкой. В голове билась мысль: я был чудовищно несправедлив к Мире.

Да, ее забота действительно могла быть разрушительной. Если человека всю жизнь оберегать от проблем, при первом настоящем испытании он сломается. Но теперь эта забота была не прихотью глупой женщины, решившей сделать из сына комнатную зверушку.

Смерть собственного ребенка считается одним из самых тяжелых видов утраты. Не должны дети уходить раньше родителей, это противоречит нашей природе, нашей биологии.

У некоторых (и Мира, похоже, в их числе) такая утрата не переходит в спокойную память. Она застревает, гниет, превращается в длительное состояние, где тоска, вина, тревога и злость на себя и на мир мешают жить годами. А если после такой потери и рождается следующий ребенок, он становится доказательством, что мир всё-таки может вернуть что-то живое. И одновременно — постоянным напоминанием, что мир уже однажды забирал.

Родитель начинает видеть опасность не там, где она есть, а там, где она может быть. Кашель — предвестник болезни. Лицей — площадка, где мальчик может сломать шею на тренировке. Арка…

На мысли об Арке я поморщился и сел на край кровати, потому что представить реакцию Миры оказалось весьма просто. Для меня Арка была путем к развитию, к силе. Для нее Арка прозвучит как «мам, я собираюсь добровольно зайти туда, где меня могут убить».

При такой травме Мира не задастся вопросом, обоснован ли ее страх. Как человек, боящийся высоты, не может подойти к панорамному окну на двадцатом этаже, потому что его мозг твердит ему: там смерть. Можно сколько угодно объяснять, что стекло крепкое, что инженеры не идиоты, здание стоит десять лет и никто ни разу не выпадал из окна, но толку не будет.

Я вспомнил, как Мира смотрела на меня после срыва. Не как на подростка, пережившего опасный магический инцидент, а как на чудом не потерянного младенца. Тогда меня это раздражало. Теперь раздражало тоже, но к эмоциям добавилось и понимание ее мотивов.

В этом мире психологов не было. Были лекари тела, лекари каналов, духовники, подруги, священники, наставники, молитвы и советы в духе «потерпи, время лечит».

Я не смогу вылечить Миру. У меня нет нужного образования, знаний и, будем честны, права лезть в ее душу. Но это не значит, что нужно сдаться ее страху. Сострадание не обязано становиться капитуляцией. Можно признавать боль человека и при этом не позволять этой боли управлять его жизнью.

Я лег на кровать, уставился в потолок и поймал себя на мысли, что не знаю имени той девочки, моей сестры, прожившей три дня.

Не знаю даже, было ли у нее имя.

Может, Мира успела назвать ее. Может, Эдвин запретил произносить имя, чтобы жена не тонула в нем снова и снова. Может, Корбин знал и забыл из-за срыва. Память молчала.

Что делать с матерью?

В ближайшее время я точно не буду говорить ей о классе. Нужно обставить разговор и приподнести информацию так, чтобы она услышала не «я когда-нибудь пойду за Арку, где меня убьют», а что-то более радужное и приближенное к реальности.

Я зевнул и почувствовал, как слипаются глаза.

Как хорошо, что мне не обязательно придумывать что-то сейчас. Как приятно отложить этот разговор на потом.