Мысль о матери не отпускала даже после того, как разговор вернулся к отделке салона и достоинствам местного чая. Ее страх при этом никуда не исчез; мать просто прижала его правилами, как ладонью прижимают крышку переполненного сундука. Стоило мне снова потерять сознание, и крышка наверняка сорвется вместе с петлями.

У меня оставалось пять единиц Фокуса, а установленная Варреном нижняя граница проходила на трёх. При помощи класса Тактика можно попробовать найти способ справиться с душевной болью Миры, а не только временно сдержать её страх условиями договора. Трудно было придумать более полезную цель для навыка.

Предупреждать родителей о применении я не стал. Мира как раз повернулась к Эдвину, отвечая на замечание о новых драпировках, и не заметила, что мой взгляд задержался на ней дольше положенного.

Я точно сформулировал цель и молча запустил навык.

Фокус: 5 → 4

Мысли освежились, усталость отступила. Я сразу заметил, что Мира держит руку ближе к краю стола, откуда можно легко дотянуться до моей ладони. Еще рядом с ней лежит нож — навык нарисовал массу движений и вариантов, как могу схватить нож я, а как — мать.

Это все Анализ разбирал уверенно. Он показывал цели, ограничения, показывал, как лучше забарикадировать дверь в салон и предугадывал направление беседы матери и отца.

Но стоило попытаться понять, как избавить её от психологической травмы, навык словно соскользнул. Фокус уже потратился, мозг продолжал работать быстрее, однако за видимыми решениями лежала область, для которой у меня не было ни обозначений, ни правил. Я видел связь нынешнего страха с прежней утратой, но не мог определить, где заканчивается разумная осторожность и начинается тревога, живущая по собственным законам. Не понимал, какие воспоминания возвращаются к матери ночью и почему один мой поступок ее успокаивает, а другой заставляет ожидать худшего.

Тактик мог разбирать поведение человека в известной обстановке, замечать противоречия между словами и действиями и строить несколько вероятных объяснений этому. Однако он не позволял читать мысли, не вытаскивал скрытые воспоминания. За этой границей начиналась работа Эмпатов (таки можно помочь!) или специалистов, которые годами учились задавать правильные вопросы. На Земле такого человека назвали бы психологом, и заменить его ускоренным тактическим мышлением я не мог.

Возможно, после прочтения десятков книг по психологии и психиатрии мой Анализ сумел бы связать знания с наблюдениями и предложить нечто полезное. Но не сейчас. Навык не создавал знания из пустоты. Он мог лучше расположить имеющиеся сведения, найти пропущенную связь и быстрее привести меня к выводу, но не мог создать выводы из воздуха.

Результат заставил меня мысленно усмехнуться. Было бы слишком удобно получить два навыка Тактика и обнаружить, что один из них учит любому движению и приему, а второй решает все остальные задачи. Золотой ключик, одинаково открывающий архив, человеческую душу и устройство Арки, выглядел бы полезно, но даже Система не проявляла такой щедрости. Но проверить всё равно следовало: одна единица Фокуса стоила знания о границе навыка.

Я отключил Анализ и проверил состояние. Голова не болела, буквы на меню сохраняли форму, пальцы не дрожали. До нижнего предела оставалась ещё одна единица, но повторная попытка не даст новых сведений.

Открытая граница своих способностей потянула за собой другие. Анализ не превращат меня в лекаря после одного лечебника, не обнаруживал ложь, если человек умеет идеально держать лицо и может построить безупречный вывод на неверных, но чертовски убедительных сведениях.

Метка подчинялась тому же правилу. Она помогала точнее использовать тело, но не добавляла мышцам силы и не заменяла опыта боя. Оба навыка уменьшали потери между намерением и действием, не создавая того, чего во мне изначально не было. Мне всё равно требовались книги, наставники и чужой опыт, поэтому отвоёванный доступ в учебный архив внезапно стал ещё ценнее.

Мира поймала мой взгляд и вопросительно приподняла брови.

— Почему ты так внимательно меня разглядываешь?

— Размышляю о границах класса, — признался я.

Мира ничего не поняла, но вежливо улыбнулась и кивнула.

Перед уходом я подозвал распорядителя зала и попросил завернуть для Элины что-нибудь из десертов.

Мира посмотрела на меня теплее. Сестра оставалась не одна: в особняке хватало слуг, наставников и охраны, однако мы всё равно уехали без неё, закрылись в отдельном салоне и провели несколько часов там, куда Элину обычно взяли бы с удовольствием. Объяснить причину было сложно, а вернуться с пустыми руками означало лишний раз подчеркнуть, что её исключили намеренно.

К тому же сестра только недавно начала верить, что брат изменился. Если после первого семейного выезда я пройду мимо неё с пустыми руками и усталым лицом, Элина вполне способна решить, что успела мне надоесть или что недавняя доброжелательность была временной. Подобные эмоциональные качели годились бессердечным манипуляторам, которые сначала одаривали человека вниманием, а затем отнимали его ради послушания. Я не собирался превращать обычные отношения с сестрой в способ управления людьми (хотя внутренний Тактик нашептывал, что сестра-разведчица — это идеально).

Распорядитель, отвечавший за подачу блюд, посоветовал взять набор маленьких миндальных пирожных с малиновым кремом: каждое покрыли тонкой розовой глазурью и украсили крошечной сахарной фиалкой. Пирожные уложили в коробку из плотного голубого картона, перевязали серебристой лентой, а затем поместили ещё в один дорожный футляр, чтобы фиалки пережили путь и не превратились в розовую крошку.

— Сначала Элина скажет, что ей вполне достаточно одного пирожного, — заметила Мира, наблюдая за упаковкой.

— Затем съест три, пока будет решать, кому отдать остальные, — ответил Эдвин и неожиданно улыбнулся.

Улыбка выглядела почти неумелой, словно отец давно не пользовался соответствующими мышцами. Мира на мгновение смягчилась, однако не ответила ему тем же и перевела внимание на серебристую ленту.

Разговор в салоне закончился взаимовыгодным соглашением, но обида на мужа, узнавшего о классе раньше неё, никуда не исчезла. Мать обращалась к Эдвину вежливо, ровно и холодно. Со стороны посторонний ничего не заметил бы, мне же после сегодняшнего разговора хватило и обычного наблюдения.

В парадном холле по-прежнему пахло кофе.

Один служитель подал Эдвину перчатки, другой придержал для Миры накидку. Я же стоил, прижимая коробку с пирожными и смотрел на улицу.

За стеклянными дверями стояли три кареты. Лакированный бок экипажа Даллосов блестел под пасмурным светом, а серебряный герб на дверце оставался различим даже сквозь чуть запотевшее стекло и редкие капли дождя.

Швейцар уже потянулся к двери, когда она распахнулась снаружи, впустив порыв холодного воздуха и шумную молодую компанию.

Первым вошёл юноша примерно моего возраста — высокий, длиннорукий, с тёмно-русыми волосами, которые ветер растрепал вопреки явно приложенным усилиям. Дорогой синий камзол сидел на нём хорошо, но верхняя застёжка оказалась расстёгнута, одна перчатка была заткнута за пояс. Голос у него был громкий, почти трубный, совершенно не приспособленный для спокойного диалога.

— Я по-прежнему считаю, что если наставник формулирует условие настолько расплывчато, ученик получает полное право истолковать его в собственную пользу! — громко объявил он через плечо.

Следом вошли три девушки, одинаково незнакомые Корбину. Темноволосая, в сливовом платье и коротком плаще с серебряной вышивкой, слегка улыбалась, а её взгляд рассеянно скользил по зеркалам, лестнице и витринам. Рыжеволосая спутница в тёмно-зелёном дорожном костюме смеялась открыто, не прикрывая рта ладонью вопреки хорошим манерам, и смотрела на юношу внимательно и влюбленно. Третья девушка, светлая, почти пепельная блондинка в кремовом пальто, слушала сдержаннее остальных. Только у неё под мышкой находилась тонкая папка для бумаг.

Все трое были красивы, хорошо одеты и держались в Валье совершенно свободно. Значит, либо принадлежали к семьям подходящего положения, либо сопровождали человека, перед которым двери заведения открывались без всяких вопросов. Впрочем, по качеству одежды и отсутствию малейшей неловкости, первый вариант выглядел вероятнее.

Юноша повернулся, заметил нас, и память Корбина накрыла меня внезапным узнаванием. Ещё мгновение назад передо мной стоял совершенно незнакомый человек, а теперь я знал его походку, голос и несколько сцен, в которых он спорил с наставниками лицея. Передо мной стоял Бренн, один из учеников, которых, по словам Ренна, уже прочили в демонстрационные группы. Умный, наблюдательный, прекрасно схватывающий принципы упражнений и обладающий совершенно невыносимой потребностью проверять каждое правило. Корбин не знал, как Бренн обращается с родителями или людьми, чей авторитет признаёт добровольно, потому что ни разу не встречал его за пределами лицея. Наставнические же распоряжения тот принимал не как руководство или правило, а как приглашение найти в них исключения.

По-настоящему они никогда не враждовали (впрочем, тут неудивительно, Корбин вообще ни с кем не враждовал и не дружил). Бренн не издевался над его слабостью, не отпускал оскорблений и соблюдал положенную вежливость. Просто там, где Корбин предпочитал сначала наблюдать, молчать и записывать выводы в тетрадь, Бренн немедленно вытаскивал любую мысль на всеобщее обсуждение, требовал доказательств, находил исключения и превращал обычный разговор в диспут. Они раз за разом наблюдали друг за другом и, вероятно, оба приходили к ощущению, что собеседник устроен неправильно. Корбин совершенно точно испытывал подобное чувство.

Бренн оборвал фразу на середине шага. Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, осанке и руке с голубым футляром, затем перешёл на Эдвина и Миру. Удивление продержалось меньше секунды. После этого юноша выпрямился, ловким движением застегнул камзол до конца и поклонился с безупречной правильностью, заставив спутниц остановиться у него за спиной.

— Лорд Даллос, леди Даллос, позвольте приветствовать вас, — произнёс он, а затем посмотрел прямо на меня. — Рад неожиданной встрече, Корбин.

В голосе не было ни жалости, ни насмешки, только лёгкий интерес, который Бренн пока удерживал в границах приличий. Это не Лиана, которая обстреляла бы меня вопросами и высосала ответы прежде, чем я успел решить, собираюсь ли отвечать. Я поклонился и произнёс ответное приветствие, не выпуская футляра из руки.

Три спутницы Бренна быстро переглянулись. Темноволосая явно узнала фамилию, пепельная перевела внимательный взгляд с меня на Эдвина, а рыжая начала искоса рассматривать наследника Даллосов, о котором в лицее наверняка ходили слухи. Бренн, разумеется, не мог ограничиться приветствием: его спутницы уже остановились, разговор начался, а оставить молодых дам без представления означало поставить в неловкое положение всех присутствующих.

Юноша быстро оценил обстановку и обратился прежде всего к Мире как к старшей замужней женщине и хозяйке Дома по положению.

— Леди Даллос, позволите представить моих спутниц?

— Разумеется, буду рада знакомству, — ответила мать лёгким наклоном головы.

— Леди Авелин Торрен, госпожа Нелла Роуд и госпожа Селия Фарн.

Имена прозвучали отчётливо и в правильной очередности: сначала единственная титулованная девушка, затем остальные. Темноволосая леди Авелин сделала неглубокий, безупречно выверенный реверанс. Рыжеволосая Нелла повторила его живее и едва не подняла взгляд раньше положенного. Светловолосая Селия поклонилась спокойно, почти отстранённо.

— Леди Даллос, лорд Даллос, для нас честь познакомиться с вами, — по очереди произнесли они.

— Надеюсь, Дом Валье не заставит вас ждать, — ответила Мира с мягкой светской улыбкой, в которой невозможно было узнать заплаканную женщину, недавно сжимавшую мою руку за столом. — Сегодня здесь необычно многолюдно.

— Передайте моё почтение вашему отцу, леди Авелин, — добавил Эдвин.

— Обязательно передам, лорд Даллос.

Судя по короткому обмену, отец хорошо знал семью Торренов.

Теперь Бренн повернулся к девушкам. По правилам приличия именно мужчину представляют дамам, даже если он превосходит их положением.

— Леди Авелин, госпожи, позвольте представить Корбина Даллоса, моего товарища по лицею.

Слово «товарищ» прозвучало нейтрально и совершенно правильно. Не друг, не соперник и не болезненный одногруппник, которого неизвестно когда допустят к занятиям.

Я поклонился, девушки ответили реверансами.

— Для меня большая честь познакомиться с вами.

Леди Авелин первой получила право ответить и произнесла положенную любезность. Селия в разговор не вмешалась: скользнула по мне взглядом без застенчивости, но и без особенного интереса, после чего начала рассматривать стеклянную витрину с пирожными. По крайней мере одна из трёх красавиц не считала встречу с наследником Даллосов событием дня и оставалась совершенно равнодушна.

Нелла, напротив, явно любопытствовала. Её взгляд несколько раз задержался на моём лице, затем на голубом футляре и снова на мне. Она будто сопоставляла увиденное со слухами, но расспрашивать о здоровье при родителях не решалась. Авелин смотрела иначе: оценивала не болезненность, а манеры, одежду и то, как рядом со мной держатся родители. Перед ней находился не просто юноша, а представитель Дома, и она рассматривала меня именно в этом качестве, хотя делала это достаточно деликатно.

Бренн вернулся к прерванной теме разговора, не сумев полностью скрыть интерес.

— Рад видеть, что ты уже выходишь в город, Корбин.

В одной фразе поместились и обычное пожелание здоровья, и вопрос о состоянии, и признание того, что новости о моём срыве дошли до лицея.

Я ответил простыми словами, потому что воспитание Корбина прекрасно помнило подобные встречи, а мне оставалось лишь добиться, чтобы выученные движения и реплики выглядели естественно.

— Благодарю, восстановление идёт быстрее, чем ожидалось.

Этикет я не нарушил. Базовые движения вбили в тело с детства: я не перепутал имён, не протянул девушкам руку, не заговорил прежде старших и сохранял осанку, уже успех.

— Фелл не называл срока твоего возвращения, — продолжил Бренн. — Когда ждать тебя в лицее?

Мира едва заметно напряглась. Ещё вчера она наверняка ответила бы вместо меня, сообщив, что мне требуется покой, врачи пока ничего не решили и о возвращении рано даже думать. На этот раз мать промолчала. Эдвин тоже не вмешался, предоставляя мне возможность отвечать за себя.

— Через три дня меня снова осмотрит мастер Варрен, — произнёс я. — Если он не найдёт веских причин задерживать возвращение, появлюсь в начале следующей недели. Во всяком случае, в лицей я вернусь до предварительного отбора.

Последнее предложение прозвучало чуть твёрже, чем следовало бы для ничего не значащей светской беседы. Взгляд Бренна немедленно стал внимательнее. Ещё несколько секунд назад перед ним стоял выздоравливающий одногруппник, которому из приличия полагалось пожелать здоровья, а теперь — человек, публично заявивший, что рассчитывает вернуться к отбору и, возможно, даже собирается в нём участвовать, хотя в лицее его не то, что списали со счёта, его вообще в расчет не принимали.

— Ты рассчитываешь успеть до отбора? — переспросил Бренн, словно проверяя, правильно ли услышал.

— Именно на это я рассчитываю.

Он кивнул, и интерес в его взгляде стал еще заметнее. Зачем-то мельком посмотрел на Эдвина. Возможно, Бренн решил, что отец снова заплатил кому-то в лицее и сыну заранее расчищают дорогу в группу. Возможно, пытался понять отношение лорда Даллоса к моим словам или просто проверил реакцию моего отца.

Нелла перестала разглядывать футляр с десертом, и её улыбка стала шире: похоже, девушка почувствовала намёк на соперничество между нами и сочла его интересным. Авелин перевела взгляд с меня на Бренна. Тема лицейских показов, которой её, судя по выражению лица, уже успели утомить, внезапно приобрела живого участника и сделалась немного менее скучной. Даже Селия отвлеклась от витрины и посмотрела внимательнее.

Эдвин кашлянул в кулак, напоминая, что мы по-прежнему стоим в дверях. Мира взглянула на меня; в её глазах появилась легкая тревога из-за обещанного возвращения, однако при посторонних она не спорила и не демонстрировала опеку.

— Не будем задерживать молодых людей, — произнесла мать. — Было приятно познакомиться, и надеюсь, вы хорошо проведёте время.

Девушки простились в прежней очередности. Авелин — с совершенной учтивостью, Нелла — заметно теплее, чем при представлении, Селия — с коротким внимательным взглядом на меня, которого в начале разговора не было. Бренн отступил, освобождая проход.

— Тогда до следующей недели, Корбин.

— Увидимся в лицее, — кивнул я.

Наши компании разошлись: Бренн и девушки направились в тёплый зал, к запахам шоколада и ванили, а мы вышли под серое небо Лонбриджа.

За спиной почти сразу возобновился разговор — первой что-то спросила Нелла, но тяжёлая дверь закрылась и не позволила разобрать слова.

Футляр с пирожными для Элины остался у меня в руках. До кареты было всего несколько десятков шагов, но швейцар все-равно предупредительно раскрыл над Мирой большой чёрный зонт.

Влажная брусчатка поблёскивала, от реки тянуло сыростью и легкой вонью — тем особенным запахом большого города, где рядом существовали дорогие кондитерские дома, работающие дети и плохо очищенные сточные канавы.

Я шёл сам, не особенно быстро, чтобы не подскользнуться и не упасть. Мира всё время держалась рядом. Её рука дважды едва заметно приподнялась, когда подошва скользнула по мокрому камню, однако мать сдержалась, чтобы не схватить меня за локоть.

Лакей открыл дверцу кареты и опустил ступеньку. Внутри ждали бархатная обивка и мягкие сиденья. Футляр с пирожными я аккуратно поставил на сиденье рядом с собой, чтобы сахарные фиалки не превратились в розовую крошку, после чего устроился сам и наконец позволил ногам расслабиться.

По простейшим меркам первый выход в свет прошёл успешно. Я проехал через половину города, пообедал в одном из лучших заведений Лонбриджа и не упал лицом в тарелку; Мира узнала о классе, не потребовала запереть меня в спальне и позволила самому отвечать Бренну. Общество тоже увидело именно то, что следовало показать: Корбин Даллос жив, ходит самостоятельно и достаточно здоров, чтобы появляться с родителями на публике.

Встреча внесла единственную серьёзную поправку. Теперь в лицей отправится не расплывчатая новость о моём выздоровлении, а вполне конкретное намерение вернуться в начале следующей недели, причём до предварительного отбора. Бренн вряд ли станет разносить дешёвые сплетни, но встречу наверняка упомянет в разговорах с приятелями, а Нелла, Авелин и Селия не обязаны хранить тайну, которой им никто не доверял. К вечеру новость разнесется по городу.

Получается, что я невольно начал небольшую кампанию по изменению собственной репутации. Если через неделю не появлюсь или появлюсь, но не выдержу даже разминки, люди начнут обсуждать это значительно охотнее, чем само возвращение.

Напротив сели родители. Дверца закрылась, отсекая уличный шум, и карета мягко тронулась с места.

Эдвин некоторое время смотрел в окно, затем перевёл взгляд на меня.

— Ты понимаешь, что к вечеру половина твоей группы будет знать о возвращении?

— И о том, что ты будешь участвовать в предварительном отборе, — добавила Мира. В её голосе слышалось беспокойство. — Эту часть ты произнёс особенно уверенно… Но есть и плюс, — добавила она, не глядя на мужа. — По крайней мере, теперь о намерениях нашего сына посторонние узнаю́т одновременно со мной.

Теперь оба родителя ждали моего ответа. Я не спрашивал разрешения назначать срок возвращения, однако ни отец, ни мать не выглядели сердитыми. Эдвин, наверное, оценивал последствия, Мира беспокоилась, но не превращала сказанное в семейную катастрофу. Между ними оставалось напряжение: мать отвечала мужу ровно, не встречаясь с ним взглядом дольше необходимого, а отец делал вид, что не замечает этой осторожной дистанции.

В моих словах действительно присутствовал дополнительный расчёт, совсем небольшой и почти невинный. Дата и намерение теперь произнесены при свидетелях. Если после осмотра меня попытаются оставить дома без веской причины, речь пойдёт уже не только о материнской осторожности: придётся отменять публично обозначенное возвращение, объясняться с наставниками и наносить пусть слабенький, но все-же удар по репутации наследника.

Об этой части рассуждений я, разумеется, сообщать не собирался.

— Я не обещал Бренну, что непременно вернусь, — примирительно сказал я. — Назвал условие: сначала осмотр Варрена, затем решение. Это полностью соответствует нашей договорённости.

— Однако срок ты всё-таки обозначил, — напомнила Мира.

— Сейчас в лицее никто не понимает, вернусь ли я вообще. Одни решили, что я больше не способен учиться, другие — что меня окончательно убрали из группы. Надо было дать им конкретику.

Карета повернула на широкую улицу. Колёса мягко загрохотали на швах между каменными плитами. За окном проплывали серые фасады с узкими окнами, вывески страховых контор, книжных лавок и мастерских артефакторов. Под навесом булочной собирались люди, пережидающие дождь, чуть дальше грузчики перекатывали к складу бочки, а мальчишка-разносчик пробирался между экипажами, прижимая к груди накрытую пачку газет.

— Если будет известно, что я собираюсь вернуться в начале следующей недели, моё отсутствие перестаёт выглядеть окончательным, — объяснил я. — Кроме того, возвращение не означает немедленного возобновления всех упражнений. Можно начать с теории, наблюдения за тренировками и учебных материалов, а допустимую нагрузку определит Варрен.

Последний довод предназначался прежде всего Мире. Возвращение в лицей больше не звучало как немедленный спарринг с деревянным оружием, где вся группа будет пытаться избить милого Корбина.

Мать разгладила пальцами складку на платье, обдумывая услышанное.

— Если Варрен разрешит присутствовать на занятиях, но запретит тренировки, ты согласишься только присутствовать?

— Если ограничения будут обоснованными, соглашусь. Мне важно вернуться к обучению, а не доказать способность истязать себя на глазах у наставников… Кроме того, я думаю, что все получилось как нельзя лучше. Бренн подходит для такой новости лучше остальных: он любит спорить, но выдумывать что-то и разносить эти выдумки не станет.

— А что ты можешь сказать о девушках, которые пришли вместе с Бренном?

— Я их не знаю, однако никакой тайны не было. Даже если они перескажут разговор, ничего опасного не произойдёт.

— Нелла Роуд непременно перескажет, — уверенно произнесла мать. — Я знакома с её тёткой, в их семье новости считают общим достоянием.

Удивительно, мам. Это как судить о тебе по Лиане?

Эдвин тоже посмотрел на жену.

— Ты определила характер её родни по одному имени?

— Я помню людей, с которыми встречаюсь на приёмах, — ответила Мира без улыбки, после чего замолчала и отвернулась к окну, снова напоминая, что договор со мной не означал примирения с Эдвином.

Ох уж эта ревность…

Карета спустилась ближе к реке. Между домами мелькнула полоса тёмной воды, над крышами складов величаво проплыли мачты. На перекрёстке экипаж замедлился, пропуская телегу с мокрыми канатами. А я смотрел в окно и снова думал о встрече.

Да, первый выход прошел успешно, по-максимуму. Я договорился с матерью, мелькнул в обществе и даже купил Элине пирожные.

ОТ АВТОРА:

Закончилась арка самостоятельности, ура! Всего полторы книги, зато теперь родные считают Корбина за личность.

Как вам история? Делитесь впечатлениями в комментариях, задавайте вопросы, жмите сердечко, требуйте сюжетных поворотов, походов в гравировальную комнату, боев и ускоренного действия от этого нудного Крынова. Вы на автор.тудее, здесь можно поговорить с писателем и даже повлиять на сюжет. Когда я был подростком, мог только воображать иные повороты, сидя над библиотечными книгами, о письме к автору и речи не шло. У вас же куда больше возможностей, пользуйтесь