Я проснулся от бледного света, пробивавшегося сквозь щель между шторами, и ещё до того, как открыл глаза, понял: тело болит. Особенно настойчиво о себе напоминали плечи, правое бедро и две полосы мышц вдоль позвоночника, словно Хорн вчера не обучал меня одному удару, а несколько часов использовал в качестве учебного манекена. Однако боль оказалась почти приятной. В ней не было вязкой слабости последних дней, той болезненной пустоты, когда ты даже отжаться не можешь и следишь за собственными ногами, чтобы не дай бог не запнуться.

Я сел на кровати. По сложившейся привычке несколько секунд ждал хотя бы легкого головокружения, но комната оставалась неподвижной, столбик балдахина не поплыл в сторону.

Я опустил ноги и осторожно перенёс вес вперёд. Правая ступня оказалась именно там, куда я собирался её поставить. Когда потянулся за халатом, пальцы с первого раза зацепили ткань, а пояс удалось завязать без долгой борьбы с непослушными концами. Руки по-прежнему двигались медленно, но по сравнению с первым утром я почти сверхчеловек.

Перед глазами возникло полупрозрачное окно.

Физическое восстановление продолжается

Ловкость: 5 → 6

Всего одна единица (причём до нормального тренированного тела пятнадцатилетнего юноши мне по-прежнему оставалось неприлично далеко), и всё же разница ощущалась. Система назвала это Ловкостью и увеличила показатель на пятую часть, но в действительности изменилась не одна скорость рук: подросла координация, чувство собственного тела, ослабла та самая «деревянность». А! Самое главное, что раньше левая половина будто получала приказ на долю мгновения позже правой, теперь же это запаздывание исчезло. Я похлопал в ладоши, попеременно подвигал ногами. Действительно исчезло и легкое онемение, и завышенный «пинг» левой ноги.

Фокус: 14/14

Вот это уже приятно. Вчерашних остатков фокуса и короткого отдыха хватило, чтобы заполнить фокус полностью. Нет неприятного ощущения упущенного ресурса.

Значит, если у меня остается две единицы, я за ночь восполняю восемь. А если четыре — то целых десять! Математика проста, и вдобавок ко второму варианту идет еще и отсутствие головной боли.

До столовой добираться было быстрее и легче. Лестница всё ещё требовала внимания, но ноги больше не походили на деревянные колодки. Я не хватался за перила на каждой ступени: ладонь ложилась на гладкое дерево только когда мне действительно требовалась опора, и так же спокойно отпускала его перед следующим шагом. Томас шёл на полшага позади, готовый подхватить меня при первом неверном движении, однако за весь путь ни разу не приблизил руки.

В столовой уже собралась семья. Элина ела кашу и одновременно разглядывала уцелевшую сахарную фиалку, которую принесла с собой на отдельном блюдце. Судя попредвкушающему лицу сестры, цветок ожидало торжественное съедение.

Вчера, когда мы вернулись, сестра принципиально не собиралась первой спрашивать, где пропадали родители и брат, однако голубую коробку заметила мгновенно. Я назвал пирожные компенсацией пострадавшей стороне, на что Элина с достоинством заявила, что никакой пострадавшей стороной не является. Тогда я предложил: не стоит ли в таком случае отдать десерт слугам? Это заставило Элину быстро пересмотреть юридическую позицию: сестра тут же сказала, что раз пирожные уже принесли в дом, не оценить усилия поваров было бы невежливо.

Настоящей обиды, как я понял, не было. Сестре не понравилось, что семейный выезд прошёл без неё, и несколько раз она испытующе посмотрела на меня, пока развязывала серебристую ленту. Но то, что мы захватили ей презент, она оценила и правильно поняла, что её не забыли.

Мира листала список домашних дел, изредка делая пометки тонким карандашом. Эдвин сидел во главе стола, окружённый утренней корреспонденцией, и цедил такой крепкий чай, что запах заварки перебивал аромат яичницы, поджаренного хлеба и сыра. Слуги уже убрали его пустую тарелку, зато количество вскрытых конвертов успело удвоиться; похоже, вчерашняя поездка сбила отцу весь график и он его старательно нагонял.

— Доброе утро, милый, — произнесла Мира, привычно просканировав меня с головы до ног.

— Доброе утро. Рад видеть вас всех.

Томас отодвинул кресло, я повернулся и сел без обычной борьбы с собственными коленями. Ещё одно маленькое подтверждение того, что единица Ловкости существовала не только в нарисованном перед глазами окне.

Впрочем, именно здесь возникал вопрос, который я до сих пор старательно отодвигал ради более срочных задач: окно сообщило об изменении после того, как я его почувствовал, но что именно произошло первым?

Система могла лишь измерять тело и переводить множество показателей в удобную цифру. В таком случае вчерашняя тренировка, восстановление каналов, нормальная еда и сон действительно улучшили координацию, а невидимый счётчик просто дожидался пересечения очередной границы и обновлял информацию.

Это был бы самый спокойный вариант.

Проблема заключалась в том, что система действовала совершенно иначе. Уровни и артефакты работали совершенно по-другому. Получив балл характеристик за развитие класса, человек мог за несколько минут вложить его в Силу, Ловкость, Выносливость или Интеллект и действительно измениться, не проведя месяцы в тренировочном зале. Артефакты тоже могли добавлять показатели к характеристикам, пока находились при тебе. Обычная физиология такого не могла позволить: мышцы не вырастают по приказу. Я не понимал, как можно надеть эпический браслет с бонусом к силе, поднять вес вдвое тяжелее себя, а затем снять браслет и обойтись без растяжек, разрывов мышц и прочего.

Получалось, цифры не только описывали твои возможности, но и НАВЯЗЫВАЛИ телу и даже миру новые показатели. Это и сбивало с толку — память Корбина говорила мне «ну, как-то так это и работает, просто прими». Как человек иного мира я пытался найти ответы и не находил.

Система могла быть магической надстройкой над всем миром, древним заклинанием запредельной мощи. За ней мог стоять сверхразум, распределяющий способности и следящий за условиями развития (хотя тогда возникал неприятный вопрос о его целях).

Земной опыт предлагал ещё более безумную версию: в каждой травинке, в каждом червяке в этом мире содержались колонии микроскопических наноботов, которые перестраивали ткани при изменении характеристик и передавали сведения о статусе прямо в зрительный нерв. Эта мысль прекрасно объясняла почти всё, пока я не пытался вообразить количество устройств, необходимое для обслуживания каждого человека, каждого артефакта и вообще всего-всего-всего.

Кстати, вот еще вопрос. Физические характеристики хотя бы понятны: вкладываешь единицу, мышцы растут. Но этого нельзя сказать об Интеллекте. Если вложить туда единицу, стану ли я быстрее сопоставлять факты, получу лучшую память или действительно стану умнее? Знаний из пустоты характеристика не создавала: вчера Анализ наглядно показал, что ускоренному мышлению всё равно требуется материал. Но могла ли Система выстроить новые нейронные связи в мозгу, увеличить рабочую память или позволить удерживать больше следствий одновременно? Ведь мышцы она наращивает и кости укрепляет, так почему бы не сделать человека умнее ФИЗИЧЕСКИ?

А если поднять Интеллект достаточно высоко, сохранится ли прежний человек или получится кто-то другой, считающий прежние решения трогательными и глупыми? Я тридцатипятилетний и я в детстве — совершенно разные личности, так-то, у которых из общего только родственники, ДНК и воспоминания лет до семи.

С Харизмой дело обстояло ещё непонятнее. Улучшала ли она голос, выражение лица, чувство момента и способность ясно передавать мысль — или заставляла окружающих считать, что эти изменения есть? В первом случае характеристика оставалась набором полезных социальных навыков, во втором превращалась в мягкое управление чужой волей.

Даже Ловкость оставляла достаточно загадок. Прибавка улучшила не только точность движения, но и ощущение тела; значит, Система могла менять мышцы, нервы, скорость передачи сигнала или сразу итог, не заботясь о промежуточных механизмах. Высокая Выносливость усиливала сердце, иммунитет и регенерацию, либо просто на уровне мировых констант запрещала человеку умирать от того, что должно его убить?

Восприятие обостряло зрение и слух или расширяло способность мозга замечать важное, не захлёбываясь в бесполезных подробностях?

Наконец, почему окна выглядят именно окнами, а смысл надписей понятен интуитивно? Почему выбор классов дается на основе предыдущих достижений, склонностей и поступков? Получается, Система следит за каждым (возможно, с рождения) и знает о каждом весьма многое (может, вплоть до молекулы, до последнего нейрона).

Я помусолил последнюю мысль, но ответа на нее не нашел. А вот что меня интересовало, так это способ стать сильнее. Не важно, могучее ли это заклинание, или наноботы, но если есть возможность поднять уровни и с их помощью изменить себя, сделать сильнее, прочнее и лучше, я должен это использовать.

Пока я гипнотизировал салфетку, раздумывая о метафизическом, яйца успели остывать.

Я намазал хлеб маслом и отложил эти вопросы до встречи с архивом, где хотя бы существовала вероятность найти чужие исследования. В конце концов, люди этого мира пользовались характеристиками не первое поколение; кто-нибудь наверняка задавал те же вопросы, ставил опыты с усиливающими артефактами и пытался выяснить, действительно ли, повышая Интеллект, человек становится умнее. Если подобных работ в открытой части архива не окажется, я хотя бы получу ещё одну причину добиваться доступа в закрытый раздел.

Дальше завтрак пошёл вполне обыденно. Я ел, Мира напомнила Элине об уроке музыки, Элина попыталась доказать, что вчерашнее эмоциональное потрясение должно освобождать от гамм и арпеджио, а Эдвин продолжал читать бумаги, не поднимая головы.

Наконец отец отложил очередной лист и перевёл взгляд на меня.

— Корбин. У меня есть кое-что, способное тебя заинтересовать.

Вот и утренняя повестка, без которой завтрак Даллосов рисковал остаться неполным.

— Мастер Хорн придёт к одиннадцати, — продолжил Эдвин. — Вчера перед уходом он зашёл ко мне и сообщил, что хочет составить для тебя особую программу занятий. Насколько я понял, обычный порядок обучения после твоего… — отец покрутил пальцем, выбирая слова из-за слуг и Элины, — после твоего успеха его больше не устраивает.

Новость была ожидаемой. После удачного применения Метки наставник вряд ли вернется к многолетнему исправлению одной и той же стойки.

Гораздо интереснее звучало слово «программа»: Хорн, похоже, намеревался превратить случайную находку в метод.

— Второе дело касается Вейров.

Эдвин коснулся пальцем одного из распечатанных конвертов. Плотная кремовая бумага, тёмно-зелёная печать с кораблём и весами — память Корбина узнала герб раньше, чем я успел прочитать имя отправителя.

Отец объяснил, что Дом Вейров ответил на наше письмо рано утром. По словам Эдвина, леди Вейр благодарила за сведения о моём состоянии, не настаивала на ближайших официальных визитах и предлагала встретиться после контрольного осмотра Варрена здесь, в узком семейном кругу.

Мира чуть поджала губы.

— Они тянули с ответом и отправили письмо после того, как Корбин появился на публике. Думаешь, они узнали о вчерашнем выезде?

— Разумеется, — ответил Эдвин с вселенским спокойствием. — Торговцы.

Он развернул письмо и прочитал особенно вежливую строку:

— «Мы с облегчением услышали от общих знакомых, что здоровье молодого господина Даллоса позволило ему совершить непродолжительный семейный выезд».

Вейры получили официальное письмо о постельном режиме, а затем независимо узнали, что больной наследник обедал в лучшем кондитерском доме города. Формально семья Марики радовалась моему выздоровлению. Фактически нам сообщали, что новости дошли до них раньше следующего письма и теперь хотелось бы увидеть меня и понять, что именно правда — официальные вести или слухи.

Выходило, Нелла Роуд или кто-то из её спутниц успел поделиться встречей, а дальше слух проделал по городу путь, на который нашей карете потребовалась бы половина дня. Впрочем, именно этого я и ожидал, когда назвал Бренну срок возвращения. Неприятно было лишь обнаружить, что семейство невесты тоже входит в число этих слушателей и получает не только выгодную для меня часть новости, но и повод усомниться в прежних объяснениях Даллосов.

Хотя и это можно обставить с выгодой — они тянули с ответом, и писать им вдогонку нечто вроде «Корбин точно-точно поправляется» было бы унизительно для Даллосов.

— Ничего страшного не произошло, — подтвердил Эдвин. — Между письмом и выездом прошло достаточно времени, у них не появится нежелательных вопросов.

Из вороха бумаги Эдвин выудил второй конверт — небольшой, светло-серый, запечатанный ровной каплей воска. На нём аккуратным женским почерком было написано: «Господину Корбину Даллосу».

— Это от Марики. Конверт никто не вскрывал, — сказала Мира.

Элина немедленно перестала заниматься пустым блюдцем.

— Это от Марики?! А она приедет?

— Возможно, если мы сегодня согласуем визит, — ответила мать.

— Скажите, что она приедет! Она интересная! Вы же не будете разговаривать без меня?

Сестра выразительно посмотрела на меня, как бы говоря, что во второй раз подряд закрыть вопрос пирожными не получится.

Впрочем, визит Вейров не требовал обсуждать происхождение класса, поэтому и причин исключать Элину из нашего круга общения я не видел.

Эдвин протянул конверт за спину. Слуга принял его и перенёс ко мне.

Я посмотрел на имя и неожиданно для себя задумался: действительно ли девушка из Дома Вейров должна называть мужчину другого Дома господином?

Память Корбина нашла ответ без особых затруднений. Надпись на внешнем конверте была не личным обращением, а формулой доставки — подходящей для человека без самостоятельного титула. Я оставался наследником, но ещё не стал главой семьи и потому не являлся «лордом Даллосом». Внутри Марика, уже знакомая и помолвленная со мной, скорее всего обратится просто «Корбин», сохранив уважительное «вы».

Поразительно, сколько правил требовалось, чтобы два подростка могли обменяться несколькими листами бумаги…

— Итак, Вейры предлагают приехать через два дня, после заключения Варрена, — сказал отец. — Ответ нужно дать сегодня.

На скучное утро рассчитывать явно не приходилось. Отец вернулся к своему чаю, Мира наблюдала за мной поверх чашки, а Элина изо всех сил изображала человека, которого совершенно не интересует содержание конверта. Получалось у сестры хуже, чем у Эдвина улыбаться.

— Я согласен на визит, — произнёс я. — К тому времени Варрен успеет провести контрольный осмотр, а скрываться от Вейров после собственного выезда будет довольно странно и не слишком вежливо. К тому же восстановление действительно продолжается: сегодня я стал ловчее на целую единицу.

Эдвин коротко кивнул, приняв и решение, и пояснение. Мира сразу улыбнулась, потому что услышала главное: я восстанавливаюсь. Элина тоже обрадовалась, хотя по её лицу было понятно, что слова о единице она восприняла как не особенно удачную шутку.

Я спокойно закончил завтрак, не вскрывая письмо. Элина держалась почти героически: не спросила, что написала Марика, не попыталась выхватить конверт, но едва не подпрыгнула, когда я ногтем колупнул печать.

— Ты будешь читать его здесь? — всё-таки не выдержала сестра.

Я допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.

— Касаемо визита, я не вижу причин оставлять тебя за дверью, если Вейры не попросят об обратном.

Элина просияла, но тут же постаралась вернуть лицу равнодушие, чтобы не показать, насколько сильно её занимал ответ. Сестра проводила конверт взглядом, каким обычно смотрят на последнюю карту от спрятанного сокровища, однако за мной не бросилась.

Я вышел из столовой, сжимая бумагу в руке. До прихода Хорна оставалась пара часов. Достаточно времени, чтобы прочесть письмо, а может, и составить ответ.