Зачем я её послушался?!?!?

Питер Паркер обожал Мэри Джейн Уотсон. У него не было сомнений на этот счёт. Её действительно трудно было не обожать. С этими роскошными рыжими волосами... с этим изящным ртом, который мог начаться с недовольной улыбки, способной разбить твоё сердце, а затем превратиться в улыбку, от которой оно взлетит в стратосферу... с этими потрясающими зелёными глазами, которые могли вызвать воспоминания о весеннем дне в разгар зимы... с этим смехом, лёгким, как безе... С головы до ног девушка была настолько близка к абсолютному совершенству, насколько это вообще возможно для старшеклассницы.

У неё была всего одна крошечная проблема.

У девочки не было чувства времени.

Вообще.

И не только это, но она никогда не могла вспомнить те моменты, о которых ей рассказывали. Времена собраний, назначений, тестов... были и прошли. Её разум был наполнен простыми радостями проживать каждый день на полную катушку, и ей было не по себе от того, что она была связана такими неудобствами, как крайние сроки. Своевременность была уделом простых смертных.

Так что же, чёрт возьми, заставило Питера поверить ей хотя бы на микросекунду, когда она сказала, что автобус для экскурсии отъезжает от школы ровно в 8:30 утра в пятницу?

Наверное, потому что он видел её накануне, поздно вечером. В этом не было ничего необычного, учитывая, что она жила в доме напротив, их задние дворы примыкали друг к другу. Тем не менее, несмотря на то, что он знал её двенадцать лет, с тех пор как она переехала к нему в возрасте шести лет, у Питера иногда случались приступы косноязычия в её присутствии.

Это был один из таких случаев. Она пропалывала сорняки в саду на заднем дворе размером с почтовую марку и заметила Питера, который выходил из своего дома, чтобы взять из сарая молоток для дяди Бена. Она помахала ему рукой, и он помахал в ответ. Затем она встала, отряхнула руки с таким видом, будто закончила свою работу, и взяла небольшую стопку книг. Но вместо того, чтобы войти в свой дом – белоснежный дом в форме буквы "А" с красными ставнями, она просто стояла там, обхватив книги руками. У него было такое чувство, что она ждет от него каких-то слов, поэтому он сказал первое, что пришло ему в голову: – Когда мы должны снова быть в школе, на экскурсии с классом естествознания?

Она без колебаний ответила: – В половине девятого. – Затем она сверкнула своей великолепной улыбкой.

– Утром? – спросил он и тут же мысленно отругал себя за столь неубедительный вопрос.

– Ну, да, мы не так часто ходим на экскурсии с классом в 8:30 вечера.

– Верно, верно. – Он провёл пальцами по своим тёмным волосам и притопнул носком ботинка по тротуару. Ты что, шаркаешь носком ботинка? Ты что, младенец? Это Мэри Джейн Уотсон... Эм Джей. Женщина, которую ты полюбил ещё до того, как тебе стали нравиться девушки! Скажи что-нибудь, ради всего святого! Что-нибудь умное!

– Ладно... увидимся, – сказал он и тут же развернулся на каблуках, вбежал внутрь по ступенькам в свою комнату и несколько раз ударился головой о стену, на которой уже было множество странных отметин, которые постоянно озадачивали его тётю Мэй.

Так что время 8:30 прочно засело у него в голове. И когда он приехал в среднюю школу Мидтауна в 8:25, то как раз вовремя, чтобы увидеть, как жёлтый школьный автобус Лэйдлоу сворачивает налево со стоянки и направляется по Вудхейвенскому бульвару.

– Вот чёрт! – застонал Питер и бросился бежать. Он был благодарен судьбе за то, что год назад ему удалось убедить тётю Мэй разрешить ему ходить в школу в кроссовках. Пока он учился в младших классах, она настаивала на том, что школа – это то место, где надевают самую лучшую одежду, уступающую только воскресной одежде для похода на собрание, какой бы она ни была. У тёти Мэй была иногда раздражающая привычка говорить так, словно она сошла со страниц книги Марка Твена. Каждый раз, когда она произносила что-то вроде «Господи!», он почти ожидал, что сможет выглянуть в заднее окно и увидеть колёсный велосипед, несущийся вверх по могучей Миссисипи, вместо обсаженных деревьями улиц Куинса, которые были характерны для их района Форест-Хиллз.

Так что, если бы это было год назад, он бы бросился бежать за автобусом в аккуратно завязанных Оксфордах, как сумасшедший скользя на начищенных до блеска подошвах. К счастью, вместо этого на нём была пара хороших кроссовок для бега, которые были как раз тем, что ему нужно, если у него есть хоть какая-то надежда догнать автобус.

Автобус тем временем медленно продвигался по Вудхейвену, и это вселяло в Питера надежду. Но тут машина, выполняющая параллельную парковку и, таким образом, создавая пробку, наконец-то сумела проскочить на свободное место, и автобус рванул с места, как кролик.

Со сдавленным стоном Питер ускорил шаг.

Водитель автобуса свернул на бульвар Куинс и начал ускоряться. Обычно по утрам бульвар Куинс был забит транспортом. Сегодня, естественно, он выглядел как район Уолл-стрит в пасхальное воскресенье. Школьный автобус, пыхтя, мчался по внешней дороге бульвара Куинс, набирая скорость, и лёгкие Питера с силой ударялись о рёбра.

Один из детей в автобусе увидел его. Он указал на Питера другому ребёнку, и через несколько мгновений все взгляды были прикованы к нему. На одно мимолётное мгновение Питеру Паркеру показалось, что он вот-вот сорвётся, а затем до него донеслись звуки веселья и насмешек. Автобус, который начал тормозить перед красным сигналом светофора, рванулся вперёд, когда он внезапно переключился на зелёный, и из выхлопной трубы вырвался клуб дыма. Питер задержал дыхание, пробегая мимо; один вдох – и у него, вероятно, лопнули бы легкие. Этот знак открытого неуважения со стороны самого автобуса только усилил веселье среди детей, которые ещё громче смеялись над его затруднительным положением.

Сумка с книгами Питера хлопала по спине, пока он бежал. Он не должен был брать с собой эту дурацкую вещь. Но нет же... он решил её взять, рассчитывая, что может что-нибудь почитать в поездке. Попытаться продвинуться на каких-нибудь курсах. Питер Паркер, большой ум, которому просто не хватало книг, и он брал их с собой в классную поездку. Часть его хотела выбросить эти дурацкие вещи в ближайшую канализацию, но он продолжал крепко сжимать их.

Его большие прямоугольные очки болтались на кончике носа. Дважды они чуть не соскользнули, так как его лицо было мокрым от пота. Если повезёт, они упадут, и он в конце концов растопчет их. Разве это не вызвало бы безудержное веселье у троглодитов, которые составляли старший класс?

Автобус включил левый сигнал поворотника. Он собирался перестроиться в другой ряд, чтобы выехать на скоростную полосу бульвара Куинс. Если он это сделает, ему конец: догнать автобус при таких обстоятельствах можно будет только с помощью ракеты.

Именно тогда он услышал женский голос – тот самый женский голос, и, несмотря на то, что мотор автобуса ревел, а все дети улюлюкали и вопили, её голос был слышен сквозь общий шум.

– Остановите автобус! – раздался голос Мэри Джейн. – Он бежит за нами с бульвара Вудхейвен!

Это вызвало коллективный разочарованный возглас у детей в автобусе. Естественно. Мэри Джейн прекратила веселье до того, как оно привело к чему-то действительно интересному, например, к инфаркту или взрыву кровеносного сосуда в его голове.

Автобус замедлил ход, и на мгновение Питер подумал, что это ещё одно поддразнивание, ещё одна ложная надежда. Но затем автобус свернул к обочине, и двери открылись, впуская его. Питер едва не рухнул на первую ступеньку, схватившись за поручень. Водитель автобуса посмотрел на него сверху вниз, но не с беспокойством, а с нескрываемым раздражением, очевидно, раздраженный тем, что этот идиот-подросток нарушил его тщательно составленный маршрут.

– Спасибо... – с трудом выдавил Питер.

Водитель что-то проворчал, навалился на стойку и захлопнул за ним дверь, пока Питер был ещё на лестничной клетке. Он даже не стал дожидаться, пока Паркер заберётся в салон, а сам тронул автобус с места, бормоча что-то себе под нос в непрерывном потоке неразборчивого бормотания.

Питер, пошатываясь, двинулся вперёд, борясь не только с собственным изнеможением и бешено колотящимся сердцем, но и с раскачиванием автобуса, когда тот практически выскочил на полосу скоростного движения и помчался вперёд. Он натыкался на сидящих детей и бормотал: – Простите... простите... – каждому по пути.

Особенно неприязненный взгляд он получил от учителя, мистера Салливана. Питер всегда нервничал, когда смотрел на мистера Салливана, на его очки с толстыми стёклами, редеющие волосы и выражение вечной боли на лице, потому что Питер не мог не беспокоиться, что видит перед собой будущую версию самого себя. Мистер Салливан нетерпеливым жестом предложил Питеру присесть, а затем уставился в свой блокнот с таким вниманием, что Питеру показалось, будто он переводит недавно найденный раздел свитков Мёртвого моря. Питер заглянул через плечо Салливана и увидел на нём список имён студентов. Салливан ставил маленький чёрный крестик рядом с именем Питера.

«Это не к добру», подумал Питер.

Примерно на третьем ряду сидела Лиз Аллен. У неё был полный рот брекетов, очки толще, чем у Питера, а светлые волосы такие жёсткими, что ими можно было бы начистить сковороду, покрытую пятисантиметровым слоем застывшего жира. У неё также были с собой книги. А Питер думал, что он единственный настолько одержимый, что берёт с собой что-нибудь почитать. Место рядом с ней было пустым. Питер, у которого подкашивались ноги, встретился с ней взглядом.

Она тут же швырнула охапку книг на свободное место и окинула его грозным взглядом, от которого могло бы остыть солнце.

– Даже не думай об этом, – прорычала она.

Замечательно. Лиз была для старшеклассников тем же, чем фокстрот для тусовки. Но даже она была настолько обеспокоена своим положением в средней школе, что не захотела сидеть с ним по-соседству.

Идя по проходу, он не мог не задаться вопросом, что же он такого сделал, чтобы заслужить это. Неужели он действительно так ужасно выглядел? Проходя мимо, он мельком увидел своё отражение в одном из окон. Конечно, окно было покрыто грязью и дохлыми жуками, но даже при всём этом он не был таким уж уродливым. У него было круглое лицо, а взгляд честный и открытый. Физически он не производил впечатления: некоторые назвали бы его костлявым, но он предпочитал термины "стройный" или "худой". А в его глазах... ну, он считал свои глаза лучшей чертой, тёмно-синие, наполненные спокойствием и умом...

О, да, и разве это не то, что обожают старшеклассники: интеллект и авторитет? Интеллект – это то, против чего подростки должны бунтовать, а авторитет – это то, против чего подростки должны восставать. И вот появился Питер Паркер, живое олицетворение того и другого. Учитывая всё это, было удивительно, что он вообще до сих пор ходит...

А потом, без предупреждения, он оказался на полу.

Сначала он не понял, как это произошло: всё произошло так быстро, что у него не было времени осознать это. Всё, что он знал, это то, что только что он шёл по проходу, а в следующее мгновение уже лежал на полу. Неудивительно, что он был грязным, заваленным обёртками от жвачек, конфет, остатками еды и прочим мусором, который лежал там бог знает сколько времени. Вдобавок к этой радости он сильно ушиб локти при падении, и боль, пробежавшая вверх и вниз по его рукам, была невыносимой. Однако ещё более болезненным было унижение, и кровь, прилившая к его щекам, была самой острой болью из всех возможных.

Потому что Питер знал, что он не просто споткнулся. Ему поставили подножку.

Он развернулся, водрузил очки на место и с чистой, необузданной яростью посмотрел на человека, сидевшего на стуле, мимо которого он только что прошёл.

Конечно же.

Флэш Томпсон.

Флэш Томпсон – высокомерный, всепоглощающий, самоуверенный футбольный герой, с огромным сердцем и состраданием. По мнению Питера, Флэш был живым доказательством теории дарвинизма. Потому что Флэш, очевидно, был отголоском более ранней эпохи, и если бы неандертальцы были чем-то похожи на Флэша, то человечество никогда бы не смогло эволюционировать. Неандерталец Флэш и его соратники – пещерные люди, превратили бы жизнь любого нового вида в бесконечную пытку, состоящую из подножек, толчков, ударов и словесных колкостей. «Ты добавил "гомо" к "гомо сапиенс"», несомненно, кричали бы они, кряхтя и завывая. Лучшие и ярчайшие из будущих воплощений человека забрались бы обратно на деревья, чтобы никогда больше не спускаться.

О, и они получали бы самых лучших женщин. Они просто подавляли бы их своим животным обаянием, закидывали бы себе на плечи и гордо удалялись бы.

Показательный пример: Мэри Джейн сидела рядом с Флэшем.

Она явно не видела, что Флэш был ответственен за то, что Питер упал на пол, но она смотрела на него с явным подозрением. Флэш, подняв руки в жесте абсолютной невинности, спрашивал: «Что?». А почему бы и нет? Даже его недалёкого ума хватило, чтобы убедить себя, что Питер его не сдаст, и он оказался прав. Единственное, что могло быть хуже, чем то, как прошло это утро, – это если бы Питер обвиняюще указал на него и сказал: «Он поставил мне подножку!». Насколько неубедительно, как плаксиво это прозвучало бы?

Нет, Питеру пришлось смириться, что он и сделал.

Не говоря ни слова, он, пошатываясь, поднялся на ноги и бросил на Флэша самый свирепый взгляд, на какой был способен. Это напугало Томпсона настолько, насколько можно было ожидать; он презрительно скривил губы и повернулся к Мэри Джейн, намереваясь обнять её за плечи.

Сзади справа было свободное место. Это было одно из тех двух мест, на которые никто никогда не хотел садиться: прямо над задними колёсами. Оно попадало на все кочки и выбоины, его постоянно трясло и, короче говоря, было самым неудобным местом в автобусе. Питер, погрузившись в жалость к себе, направился туда. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Оставшись один в толпе, Питер сделал то, что часто делал в подобных обстоятельствах. Он вытащил небольшой дневник из-под двух больших книг и аккуратно положил его себе на колени, со знанием дела придерживая его. Дневник выглядел точно так же, как тот, который дядя Бен купил ему более десяти лет назад, но в правом верхнем углу обложки была аккуратно выведен номер 29. Это был двадцать девятый дневник, который он вёл с юности. К счастью, дядя Бен купил блокнот распространённой и популярной марки. Это давало ему некую связь между тем молодым человеком, которым он был, и, если повезёт, тем стариком, которым он станет. Это заставляло его чувствовать себя почти путешественником во времени.

Писать в подпрыгивающем автобусе было нелегко, и эта запись не будет одной из самых аккуратных. С другой стороны, по сравнению с каракулями, которые он делал, когда ему было шесть лет и всё ещё пытался освоить скоропись, это было бы шедевром.

Он поставил дату на странице и написал:

Мама и папа!

Это случилось снова. Флэш выставил меня идиотом перед Эм Джей, а она даже не поняла, что это был он. Я этого не понимаю. У меня в сто раз больше мозгов, чем у него, но он каждый раз берёт надо мной верх. Дядя Бен говорит, что невежественных людей можно победить, перехитрив их в мыслях, а высокомерных –обратившись к их высокомерию и использовав его против них, но с невежественными и высокомерными людьми труднее всего иметь дело.

А хуже всего то, что он сидит там с Эм Джей. Это меня убивает. Я не думаю, что она ему даже нравится по-настоящему... совсем не нравится. Он обращается с ней так, словно она трофей или что-то в этом роде. Мол, раз он лучший спортсмен и всё такое, он заслуживает того, чтобы у него была самая красивая девушка во всей школе. Как будто это божественное право или привилегия, или что-то в этом роде. Когда доходит до дела, Флэш Томпсон никого не любит так сильно, как самого себя. Она здесь для того, чтобы он хорошо выглядел.

Она должна это знать. Так какого чёрта она его терпит? Почему он ей вообще нравится? Она заслуживает гораздо лучшего, чем он.

Мама, папа... вы знаете, что я не прошу у вас одолжений, почти никогда. Но в следующий раз, когда вы будете сидеть и болтать с Богом... не могли бы вы упомянуть ему о Флэше и попросить о божественном вмешательстве? Ничего особенного. Ничего экстраординарного. Возможно, наковальня. Сорок пять килограмм. Если подумать, то лучше двести килограмм. С его крепким черепом он, вероятно, не почувствует меньше.

Это всё, что нужно. Короче говоря, я был бы очень признателен за любые ниточки, за которые вы могли бы потянуть, чтобы обеспечить хоть немного равновесия, хоть немного справедливости.

Гарри Озборн неловко поёрзал на заднем сиденье Бентли с водителем, украдкой поглядывая на своего отца Нормана,и страстно желая, чтобы тот находился в этот конкретный момент времени где-нибудь в другом месте.

Норман Озборн, со своей стороны, последние двадцать кварталов даже не взглянул на Гарри. Вместо этого он был полностью поглощён планированием встреч на следующий день с помощью своего портативного компьютера. Попытки Гарри завязать непринуждённую беседу наталкивались на редкие хмыканья или кивки, и не более того.

Озборн-старший излучал странную смесь силы и едва сдерживаемого гнева. Гарри так и не смог понять, на кого именно злится его отец. Казалось, на весь мир. Он был разочарован во всём, чего хотел достичь... и мог сосредоточиться только на неудачах, а не на успехах. И Гарри часто был объектом его неуместного разочарования. По крайней мере, Гарри предпочитал так думать.

Он никогда не забудет тот случай, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Его отец устроил грандиозный праздник, список приглашённых гостей состоял в основном из друзей Нормана, а также нескольких друзей Гарри, которые были приглашены для выступлений. Это была скорее деловая встреча и приветствие, но за вечер Норман успел изрядно напиться. Для него это было необычно. Обычно он гордился своим полным самообладанием.

Однако в конце вечера Гарри оказался один в коридоре, а его отец висел, обняв сына одной рукой, и говорил голосом, полным алкоголя и презрения.

– Вот смотрю на тебя, Гарри, – сказал он, – и вижу себя в твоём возрасте... только без потенциала к величию.

Вскоре после этого Гарри лёг спать и два дня не выходил из дома, сославшись на головную боль. Его отец, огорчённый тем, что он наговорил в пьяном виде, в конце концов уговорил его выйти из комнаты, подарив мотоцикл, о котором он так мечтал, и отпуск в горах. Это была славная поездка, но обстоятельства, стоящие за ней, до сих пор не дают покоя Гарри.

Когда Бентли подъехал к обочине Колумбийского университета, Гарри увидел, как дети выходят из школьного автобуса. Он всей душой желал, чтобы у него была возможность прокатиться вместе с другими детьми. Норман, конечно, быстро выбил из него эту мысль. Никогда его сын не поедет на скрипучих, грязных, отвратительных школьных автобусах. Что если кто-то из его знакомых увидит Гарри в нём?

Окно лимузина было слегка опущено, и он слышал, как учитель, мистер Салливан, кричит своим вечно недовольным голосом.

– Так, народ, никаких блужданий! Следуйте прямо... Прекратите это! – проревел он, когда подростковая возня, смех и крики достигли предела. На какую-то долю секунды он привлёк их внимание и продолжил тем же тоном: – ...вверх по ступенькам в здание!

Но тут все взгляды обратились к Бентли. Гарри захотелось вжаться в сиденье, перелезть через него и залезть в багажник. Надеясь спасти ситуацию, он пробормотал: – Папа, ты не мог бы заехать за угол?

Норман оторвался от своей работы и посмотрел в сторону входа в здание.

– Зачем? Вход прямо здесь, – сказал он.

Гарри понизил голос до тихого шёпота, как будто дети могли каким-то образом услышать их снаружи. Он увидел, что они собрались в один клубок любопытства, полностью сосредоточившись на нём.

– Это государственная школа, – напомнил он отцу. – Я не могу приезжать в школу на Бентли.

Норман Озборн горько рассмеялся.

– Что? Прикажешь мне сменить машину на Джетту только потому, что ты вылетел из всех частных школ, в которые я тебя отправлял?

Гарри поморщился от этих слов. Хуже упрёка в голосе отца было только осознание того, что отец был прав. Пытаясь хоть как-то защититься, он сказал: – Они были не для меня. Я же тебе говорил. Они были не для меня.

– Это неправда! – выпалил Норман в ответ. Но затем, увидев, как Гарри вздрогнул от неожиданности, вздохнул и слабо улыбнулся. Он перегнулся через Гарри, чтобы отпереть дверь с его стороны.

– Никогда не стыдись своего происхождения, – добавил он любезно.

– Папа, я не стыжусь. Просто я не такой, как ты...

Норман нахмурился.

– Что, Гарри? – спросил он, пытаясь докопаться до причины дискомфорта сына.

– Ничего. Забудь об этом, папа, – вздохнул он, вылезая из машины.

Гарри прищурился, так как его глазам пришлось привыкнуть к тому, чтобы видеть мир сквозь затемнённые стёкла Бентли, и сейчас на них обрушился яркий солнечный свет яркого осеннего утра.

Он ступил на тротуар и слегка наклонил голову, заметив благоговейное выражение на лицах одноклассников. Они приближались к машине так, словно это был Святой Грааль, что заставило Гарри почувствовать себя ещё более неуютно. Он говорил правду своему отцу: он никогда не чувствовал, что ему место в частной школе. Теперь же его деньги и статус должны были выделить его и в государственной школе.

– Привет, Гарри, – произнёс знакомый голос.

Он почувствовал прилив облегчения, когда Питер Паркер вышел из толпы. Гарри сразу же заметил, что брюки Питера на коленях были грязными, как будто он только что облился. Что ж, он всегда может спросить его об этом позже.

– Привет, Питер, – сказал он.

И тут Гарри вспомнил: он позаимствовал у Питера несколько научных книг и собирался вернуть их сегодня утром, но забыл в машине. Он начал поворачиваться к Бентли, чтобы забрать их, но его сердце упало, когда открылась задняя дверь и из неё вышел Норман Озборн. Он не столько появился из машины, сколько вырос из неё, как будто был продолжением власти и престижа, которые демонстрировало такое транспортное средство. В руках он держал сумку с книгами.

– Разве тебе это не понадобится? – спросил он.

Он передавал сумку Гарри, но его взгляд был прикован к Питеру, оценивая этого человека, который обратился к Гарри в такой дружелюбной и общительной манере. Понимая, что знакомство не только необходимо, но и неизбежно, Гарри прочистил горло и сказал: – Питер, это мой отец, Норман Озборн.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал Питер, пожимая Норману руку. Он слегка поморщился.

Норман добродушно рассмеялся.

– Да ладно тебе, сынок. Ты называешь это рукопожатием? О мужчине судят по силе его рукопожатия. Давай посмотрим, что у тебя есть.

Питер явно старался изо всех сил, и Гарри не мог на это смотреть. Вместо этого он оглянулся на девушек, которые собрались вокруг Бентли, охая и ахая. Он не мог не заметить, что Мэри Джейн Уотсон была одной из них и смотрела на машину почти благоговейно, как будто это была самая великолепная вещь, которую она когда-либо видела. Он мысленно отметил это. Возможно, появление в таком шикарном автомобиле, в конце концов, было не так уж и плохо.

Очевидно, Питер постарался на славу, потому что Норман одобрительно кивнул и отпустил его руку.

– Я много слышал о тебе. Гарри сказал мне, что ты – гений в науке.

– Ну, я не уверен насчёт этого...

Гарри быстро добавил: – Он скромничает. Я же говорил тебе, папа, что он выиграл все призы.

С оттенком упрёка Норман сказал: – Любой, кто может помочь Гарри сдать химию, не должен быть скромным.

– Гарри очень умный. На самом деле ему не нужна была моя помощь.

– Нам пора, пап, – сказал Гарри.

Но Норман, очевидно, счёл беседу с Питером слишком увлекательным, чтобы закончить её быстро.

– Знаешь, я тоже своего рода человек науки, – сказал Норман с неподдельным энтузиазмом.

– Я знаю, – тут же ответил Питер. – Я читал об ОСКОРП. Вы разрабатываете системы наведения и возвращения для первого полёта шаттла на Марс. Действительно блестяще.

Норман удивлённо моргнул, поражённый очевидной и полной осведомлённостью Питера обо всём, чем занимается его корпорация.

– Впечатляет. Твои родители, должно быть, гордятся тобой.

Слегка извиняющимся тоном Питер ответил: – Я живу с тётей и дядей. Они гордятся мной.

Девушки отходили от Бентли по настоянию мистера Салливана, который пытался загнать их по ступенькам в здание.

– А как же твои родители?

Гарри хотел что-нибудь сказать, чтобы отвлечь Питера от этой темы. Но Питер глубоко вздохнул и сказал: – Мои родители умерли, когда я был маленьким.

Норман, казалось, был немного озадачен этим, а когда заговорил снова, в его голосе звучало сочувствие.

– Я тоже потерял своих родителей в детстве.

– Что, без сомнения, укрепило твою железную волю к успеху, да, пап? – в голосе Гарри прозвучало немного больше сарказма, чем ему хотелось бы.

Из двери на верхней ступеньке выглянул мистер Салливан, выглядевший на грани срыва, и позвал их: – Эй, вы двое, я закрываю дверь!

Норман отпустил плечо Гарри, и тот только и это было всё, что он мог сделать, чтобы не обмякнуть от облегчения.

– Приятно было познакомиться, мистер Озборн, – сказал Питер.

– Надеюсь, мы ещё увидимся, – заверил его Норман, прежде чем сесть обратно в Бентли.

Мэри Джейн стояла рядом с Флэшем, но смотрела вслед отъезжающему Бентли. Она перевела взгляд на Гарри, и внезапно он почувствовал себя намного... более могущественным... чем раньше. Излучая уверенность, которой гордился бы его отец, Гарри сказал: – Привет.

Она улыбнулась в ответ. Одного этого было достаточно, чтобы придать его шагу ускорение, а затем она отошла, и Флэш скрыл её из виду.

Класс стоял в коридоре со сводчатыми потолками, увешанном портретами различных учёных в аккуратных рамках или репродукциями известных научных документов. Солнечный свет проникал внутрь через несколько световых люков, и акустика была потрясающей, по мнению детей... и шоу ужасов, по мнению мистера Салливана и других сопровождающих. Их голоса эхом разносились по коридору, а отчаянное "цыканье" взрослых только усугубляло ситуацию.

– Он не выглядит таким уж плохим, – сказал Питер, стоя справа от Гарри.

Гарри в замешательстве посмотрел на него, не совсем понимая, о ком идёт речь. Затем он понял, что Питер говорит о его отце, и это было всё, что он мог сделать, чтобы подавить смех.

– Конечно, если ты – гений, – печально сказал он. – Мне кажется, он хочет тебя усыновить.

Затем Гарри заметил, что Питер смотрит куда-то за его спину, и, обернувшись, увидел, что его друг пристально смотрит на Мэри Джейн. Флэш куда-то исчез, очевидно, воспроизведение знаменитого рисунка Да Винчи, изображающего человека, было одной из самых забавных вещей, которые он когда-либо видел, и он смеялся над этим со своими друзьями. Мэри Джейн, со своей стороны, стояла примерно в двух метрах от Питера, изучая портрет Исаака Ньютона.

Как бы Гарри ни был заинтригован Мэри Джейн, он знал две бесспорные вещи: во-первых, Питер интересовался ею гораздо дольше, а во-вторых, любой парень, который попытается отбить её у Флэша Томпсона, скорее всего, погибнет. И всё же, возможно, стоило рискнуть... при условии, что Эм Джей действительно была заинтересована в разрыве отношений с Томпсоном, человеком, который вёл себя как мужчина. Гарри понял, что для его здоровья будет лучше, если для проверки доступности Эм Джей будет Питер, а не сам Гарри. Не то чтобы у Гарри было намерение подвергать своего друга опасности. Конечно, если дело дойдёт до драки, особенно до того, чтобы пробиться сквозь стену, Гарри сможет вмешаться и очаровать её, то есть подкупить Флэша.

Гарри щёлкнул пальцами перед лицом Питера, чтобы привлечь его внимание.

– Эй, – прошептал он и, кивнув в сторону Мэри Джейн, попросил – Скажи что-нибудь.

Питер расправил плечи, что показалось Гарри довольно забавным. Питер не выглядел бы более серьёзным, если бы готовился выйти на ринг с разъярённым быком, вооружённый только кухонным полотенцем. Он подошёл к Мэри Джейн, которая, заметив его, обернулась и улыбнулась ему улыбкой в миллион ватт. «Неудивительно», подумал Гарри, что её фамилия Уотсон. Она выжидательно переводила взгляд с Питера на Гарри, а затем снова на Питера, и Гарри ждал, что его друг что-нибудь скажет.

И дождался.

Момент из напряженного превратился в неловкий. Мэри Джейн слегка наклонила голову в ожидании, как собака, прислушивающаяся к пронзительному звуку. Отчаянно желая, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, Гарри шагнул вперёд и сказал Эм Джей: – Привет. Как дела?

Мэри Джейн улыбнулась в ответ.

– Привет, – сказала она непринуждённо и снова подождала, пока Питер что-нибудь скажет. Гарри было трудно понять, что она говорит. Возможно, она просто проявляла дружелюбие... а возможно, проявляла некоторый интерес. Ему нужно было, чтобы Питер продолжал в том же духе, чтобы сказать наверняка.

Челюсть Питера дёрнулась раз, другой, что было хорошо, так как свидетельствовало о том, что он, действительно жив. Затем он пошёл прочь так быстро, как только мог. Эм Джей вопросительно посмотрела на Гарри, и тот, издав невнятный звук, поспешил за Питером. Как только он поравнялся с ним, то раздражённо спросил: – Почему ты ничего не сказал?

– Я как раз собирался, – защищаясь, ответил Питер. – Это... был неподходящий момент. – Оглядевшись в поисках какого-нибудь выхода, он нырнул в ближайший мужской туалет, оставив Гарри качать головой.

Внезапно на Гарри упала огромная тень. Он повернулся и посмотрел вверх, на Флэша, и на мгновение задумался, не возникла ли какая-нибудь проблема, не догадался ли Флэш, что он задумал.

Но Флэш быстро развеял его иллюзии. Спортсмен, очевидно, был способен что-то понять, только если для этого приходилось мучить кого-то меньшего, чем он сам.

– Объясни мне кое-что, Озборн, – сказал он.

«Я не уверен, что знаю достаточно простых слов», подумал Гарри, но храбро ответил: – Конечно, Флэш. Что именно?

– Ты и Паркер. Я имею в виду, он такой неудачник, а ты – мистер "Богатенький", разъезжающий на Роллс-Ройсе…

– Это был Бентли.

– Неважно, – нетерпеливо покачал головой Флэш. – Вопрос в том, почему ты вообще тусуешься с этим парнем? Что тебя так привлекает? Вы с Паркером не... э-э..., – и он взмахнул рукой вперёд и вниз, демонстративно расслабив запястье.

– Что? Нет! – с чрезвычайной горячностью возразил Гарри. – Ничего подобного. Это... послушай, ты правда хочешь знать?

– Я поэтому и спросил, – настроение Флэша не улучшалось.

Гарри посмотрел направо и налево, чтобы убедиться, что никто не обращает на него внимания, и был вполне удовлетворён бесплодными попытками мистера Салливана привлечь всеобщее внимание. Он был уверен, что они смогут поболтать без помех несколько минут.

– Ладно, послушай... мои предыдущие школы, все самые лучшие, престижные, частные школы, которые только были, были такими... Меня из них выгнали, ясно? Я не справлялся с учёбой. На самом деле, я даже не хотел.

Флэш присвистнул.

– А я-то думал, как ты оказался в нашей захудалой школе.

– Да, ну, если бы я был предоставлен самому себе, я бы, наверное, также вылетел и из вашей. – Гарри прислонился к стене, неловко переминаясь с ноги на ногу, как будто его ботинки внезапно стали слишком тесными. – Я проучился в Мидтауне около двух недель, и мне нужно было сделать доклад по биологии. Я понятия не имел, как к нему подступиться. Поэтому я решил поступить так, как всегда поступаю, когда сталкиваюсь с проблемой: потратить на это деньги. Я разыскал Паркера, самого умного в школе, и предложил купить у него работу по биологии. Он пишет её, я подписываюсь, расплачиваюсь с ним, все довольны.

– Я понял! Так, значит, ты – талончик Паркера на питание! – Флэш широко улыбнулся, как будто был рад узнать, что ноги Питера Паркера были такими же глиняными, как и у любого другого парня.

Но Гарри решительно покачал головой.

– Нет, совсем не так. Потому что Питер не стал этого делать. Он сказал, что это неправильно. Он сказал, что это ничего не даст. Я удвоил предложение. Я предложил ему двести долларов. Он всё равно не взял их. Я спрашиваю: «Что? Разве тебе не нужны деньги?» Он отвечает: «Больше, чем ты думаешь. Но это было бы неправильно», говорит он мне. «Послушай... Я помогу тебе подготовить его самостоятельно. Помогу выбрать тему, покажу, как её исследовать, на протяжении всех девяти шагов. А после того, как её напишешь – я прочитаю твою работу, чтобы убедиться, что все факты верны. Таким образом, это будет действительно твоя работа, и всё будет по-честному». Я спрашиваю его: «Сколько мне это будет стоить?». А он отвечает: «Нисколько». Я спрашиваю: «Так зачем тебе помогать мне?» Он говорит: «Потому что ты выглядишь так, будто тебе нужна помощь. И это было бы правильно». И я согласился, потому что решил, что всё ещё смогу его уговорить на деньги. Дело в том, что благодаря ему я действительно начал увлекаться биологией. Когда я кое-что выяснил в ходе своего исследования, меня действительно захватывала идея довести дело до конца, возможно, впервые в жизни. Так я и сделал, и получил четвёрку с плюсом, и это была самая приятная оценка, которую я когда-либо получал, потому что она была моей. А Питер не взял с меня ни цента. Видишь ли, Флэш, большинство людей похожи на тебя. Они видят меня, они видят ходячий знак доллара. Но только не Питер. У него едва хватает двух центов, чтобы потереть друг о друга, но я понял, что благодаря общению с ним, некоторые вещи, такие как честность, не имеют цены. – Он положил руку Флэшу на плечо и слегка поёжился, почувствовав под рукавом рубашки твёрдые, как скала, мышцы. – Ты слышишь, что я тебе говорю, Флэш? Это говорит тебе что-нибудь о Питере Паркере?

– Ага, – фыркнул Флэш. – Паркер ещё глупее, чем я думал. Отказаться от двухсот долларов! Ему, наверное, понравилось бы  писать эту дурацкую статью. И ты мог бы быть его клиентом до конца средней школы. Вот придурок!

Гарри застонал, закрывая глаза и качая головой.

– Нет, Флэш... Мне кажется, ты упустил суть...

– Единственная точка, которая имеет значение, это та, что на вершине остроконечной головы Малыша-Паркера. Какая-то тёмно-бордовая! Какая-то та-ра-ра-рагун-де-эй!

Гарри замолчал, понимая, что ничто из того, что он собирается сказать, не изменит мнения Флэша о Питере. На самом деле, возможно, ничто на свете не сможет этого сделать, разве что Питер ударит Флэша по лицу. Но когда Флэш с важным видом подошёл к Мэри Джейн, обняв её одной рукой, словно она была куском мяса, Гарри понял, что шансы на то, что Питер когда-нибудь уложит Флэша, на самом деле, очень и очень малы.

Клуб Аскот, расположенный в аккуратно отделанном особняке из коричневого камня на Лексингтон-авеню, был одним из тех мужских клубов, которые казались безнадёжно устаревшими. Это, конечно же, было именно то, что нравилось его членам-мужчинам. Всё, что нужно было сделать, это войти и сделать глубокий вдох. Одним лишь дуновением можно было легко ощутить историю, трубки, изысканные сигары и тестостерон, которые наполняли атмосферу. В воздухе витало ощущение серьёзности и безмятежной тишины. В ряде комнат обсуждение было полностью запрещено, что позволило воцариться блаженной тишине.

Норман Озборн был не в настроении разговаривать, но все по-настоящему удобные кресла в зонах для тишины были заняты. Поэтому он предпочёл устроиться в мягком кресле в дальнем углу одной из комнат для бесед и спрятать лицо за газетой в надежде, что его оставят в покое. Эта надежда оказалась тщетной, хотя, по крайней мере, она приобрела какой-то извращенный смысл, когда его прервали.

– По крайней мере, ты читаешь мою газету, Норман. Я ценю проявление солидарности.

Озборн сложил "Дейли Бьюгл" пополам и с удивлением посмотрел на обратившегося к нему человека.

– Джона! – воскликнул он. – Не рановато ли для тебя?

Джей Джона Джеймсон, издатель газеты "Дейли Бьюгл", не нуждался в оправдании своего клуба, чтобы затянуться сигарой. Он делал это всегда и везде, где ему вздумается, игнорируя всё: от запрещающих знаков до городских законов. Но кто-то слышал, как он говорил, что, по крайней мере, в своём клубе он может курить, не беспокоясь о том, что на него будут неодобрительно смотреть.

На лице Джеймсона было выражение прожжённости. У него была привычка ходить с выпяченным подбородком, как у боксёра, вызывающего людей на спаринг. Джона Джеймсон также неоднократно говорил, что ведёт жизнь, в которой нет места извинениям. Другие замечали, что ему не нужно извиняться: для этого у него есть персонал.

В отличие от безупречного дизайнерского костюма Озборна, Джеймсон был одет в одну из своих обычных плохо сидящих серых вещей, которые выглядели так, словно он проспал в них два дня. Поскольку он, похоже, проводил всё свободное время либо в офисе, либо в клубе, он вполне мог спать в нём. Для Озборна было полной загадкой, как человек с таким количеством денег, как у Джеймсона, мог уделять так мало внимания своему внешнему виду.

Ощетинив усы, Джеймсон опустился на стул напротив Озборна.

– Для тебя тоже рано, Норман. Что касается меня, то я только что вернулся со встречи со своими бухгалтерами-идиотами.

– Понятно. Значит ты вернулся с неприятной встречи. А мне нужно идти на такую. Поэтому я решил, что немного спокойного времяпрепровождения с хорошей газетой... и лучшим бренди… – он поднял свой бокал с бренди, слегка взбалтывая содержимое, – может быть именно тем, что доктор прописал, чтобы помочь справиться с этим.

– Где оно будет проходить? На твоём заводе на острове?

Озборн кивнул и откинулся на спинку кресла. На его лице появилось весёлое выражение.

– Да, Джона, это мой завод на Лонг-Айленде, и нет, я не собираюсь вдаваться в подробности. С таким старым газетчиком, как ты, всегда лучше сказать меньше, чем больше.

Джеймсон не засмеялся, поскольку он никогда не смеялся. Максимум, что ему удавалось, – это что-то вроде хриплого лая, который он и издавал сейчас.

– Не переоценивай себя, Норман. Повседневная деятельность ОСКОРП – это не те яркие заголовки, которые заставляют читателей желать большего.

– Джона, тебя сейчас особенно волнует то, о чём просят читатели?

На этот раз Джеймсон зарычал. Озборн начал сомневаться, не был ли этот человек отчасти волком.

– Меня беспокоит читательская аудитория в целом. Вот о чём была моя встреча, если ты действительно хочешь знать...

– Нет, не особо.

Но было уже слишком поздно. Джона разразился тирадой.

– Проклятые бухгалтеры, говорящие мне, что газета потеряла миллион в прошлом году, и потеряет ещё миллион в этом, и, скорее всего, ещё миллион в следующем. Знаешь, что я им сказал?

– Что при таких темпах тебе придётся закрыть газету примерно через тридцать лет?

Джеймсон удивлённо моргнул.

– Как ты догадался?

– Потому что я смотрел "Гражданина Кейна", Джона. Ты взял эту фразу из фильма шестидесятилетней давности.

– Правда? – Джона нахмурился, а затем его глаза расширились. – Чёрт возьми, это правда. По-моему, это чертовски хороший фильм.

– Я тебя не спрашивал, но да, это так.

По правде говоря, Озборну нравились эти редкие словесные поединки, в которых он участвовал с Джеймсоном. Но сегодня Джей-Джей, похоже, был не в том настроении, чтобы по достоинству оценить это.

– Знаешь, Норман, что убивает наш тираж? Хочешь, я тебе расскажу?

– Разве я могу тебя остановить? – с надеждой спросил Озборн, пытаясь вернуться к своей газете.

– Наши читатели вымирают, вот что, – сказал Джона, как будто Озборн до этого ничего не говорил. Озборн вздохнул и положил газету на колени. Джона продолжил: – Читатели старшего возраста, которые выросли, читая газеты, в полной мере осознают и ценят глубину освещения новостей, которую может обеспечить только газета, вымирают. А эти новые дети... они черпают информацию из телевизора или Интернета... когда проявляют хоть какой-то интерес к изучению окружающего мира. Они не собираются выкладывать пятьдесят центов за чтение интеллектуальных, подробных репортажей, когда могут получать простые новости в виде небольших, легко усваиваемых байтах.

– Это похоже на конец света, Джона.

– Это реальность, – В голосе Джона звучала нехарактерная для него жалость к себе, даже болезненная, когда он добавил: – Интересно... когда динозавры тонули в ямах, дни их славы подошли к концу... Интересно, издавали ли они такие же вопли разочарования, как издают старые добрые репортёры с чернилами под ногтями, когда наше средство массовой информации выходило из строя?

– Ты слишком строг к себе, Джона. И ты кое-что забываешь.

– Да? – Джона переложил сигару из одного уголка рта в другой, не используя руки. Он просто перекатывал её слева направо, и она стала гладкой, словно пудинг. – И что бы это могло быть?

– Всё, что тебе нужно, – это одна большая история. Только одна. Что-нибудь, что привлечёт внимание жителей Нью-Йорка. Если это будет достаточно масштабная история, люди будут искать информацию о ней везде, где только смогут её получить.

– Возможно, ты прав, – сказал Джона. – Вопрос в том, какая история будет достаточно масштабной?

– Я не знаю, Джона. Я всего лишь тупой учёный, а не медиа-гений, как ты. Это древнейшая заповедь шоу-бизнеса: дай людям то, что они хотят.

– Люди хотят коротких, пронзительных историй, в которых нет глубины. Чёрное и белое, хорошие парни и плохие парни, герои и злодеи.

– Так в чём же проблема? – спросил Озборн.

Джей Джона Джеймсон презрительно рассмеялся, откидываясь на спинку кресла с видом человека, который чувствует себя в своей стихии, как физически, так и философски.

– А я-то подумал, Норман, что ты мне по душе. Разве ты не знаешь? Героев не существует. Больше нет. Если ты хочешь величия и великих людей, открой учебник истории и посмотри на отцов-основателей. Это были великие люди. Убеждённые люди. Люди, готовые рисковать собой. Они вписали свои имена под Декларацией независимости, зная, что подписывают себе смертный приговор. Но они сделали это, потому что верили во что-то. Теперь этого больше нет. Знаешь, что убило героизм, Норман?

–Нет, но я подозреваю, что ты мне расскажешь, – сухо ответил Озборн.

– Вся эта история с Интернетом. С людьми, которые не уважают авторские права, потому что они заняты тем, что крадут целые печатные работы из скачиваемых файлов или разглагольствуют друг на друга, нанося удары, прикрываясь такими именами, как "Пушистик" или "Разрушитель" или "Боб1123" или подобной чупухой. – Джона размахивал сигарой, пепел летел во все стороны. Один из обслуживающего персонала, давно привыкший к тому, что Джеймсон выходил из себя, деловито сметал пепел в мусорное ведро. – Как ты думаешь, Норман, какое влияние оказала бы Декларация, если бы её заполнили подписи типа "Смертный крик" или "Прыгун27"?

– Никакого, – согласился Озборн. – Но если быть честным, Джона... почему кто-то должен хотеть быть героем в наше время, в эпоху, когда это поощряется вашими собственными СМИ? Всякий раз, когда кто-то совершает что-то героическое, газеты хватаются за него и копают, копают, пока не найдут какую-нибудь грязь, а затем выплёскивают её на первые полосы. Зачем кому-то делать себя такой мишенью?

– Если ты герой, ты не думаешь о том, что может случиться, если ты рискнёшь. Ты просто делаешь то, что должно быть сделано, – парировал Джона. – Я стараюсь прожить свою жизнь настолько скрупулёзно, насколько это возможно, Норман. Ты не сможешь бороться с коррупцией, если у тебя у самого руки нечисты. Люди хотят расследовать мои дела, пусть расследуют. Мне нечего скрывать. Но следуют ли люди моему примеру? Нет. Как я уже сказал, героев больше нет. Не вини гонца за это послание.

Озборн продолжал твердить себе, что ему не следует так дразнить Джону, но он был достаточно встревожен предстоящей встречей, на которую ему предстояло попасть, и старый болтун начинал его раздражать.

– Так что же ты хочешь этим сказать, за что тебя не стоит винить? Что никто не способен выдержать пристального внимания общественности, какими бы благонамеренными ни казались его действия.

– Точно, – сказал Джона, выразительно взмахнув сигарой, отчего в воздух полетело ещё больше пепла. Часть пепла заплясала на лацканах пиджака Озборна, и он смахнул их. Джона, казалось, ничего не заметил. – Именно так.

– Забавно, – сказал Озборн, задумчиво почёсывая подбородок и поднимаясь со стула. – Кажется, я припоминаю человека, жившего около двух тысяч лет назад, в котором было что-то героическое. Многие люди восхищались им. А многие – нет. Так скажи мне, Джона... если бы сегодня появился человек такого уровня героизма, стал бы ты слушать и учиться у него? Или ты был бы первым в очереди на то, чтобы распять его?

Несколько мужчин слушали этот разговор, и когда Озборн сказал это, раздался коллективный хохот. Джеймсон бросил взгляд по сторонах, и смех быстро стих, когда они вернулись к своим газетам.

– Это не смешно, Норман, – тихо сказал Джеймсон.

– Нет. Не смешно. – Он похлопал Джеймсона по плечу. – Джона, я надеюсь, ради твоего же блага, что у тебя будет свой герой, и у тебя будет своя история, и ты восстановишь свои тиражи. Видит Бог, нам по-прежнему нужны газеты и герои... и тебе нужен кто-то, кого можно разгромить.

– Или боготворить, – быстро добавил он.

– Это зависит от тебя, не так ли?

И когда Норман выходил из мужского клуба, Джона крикнул ему вслед: – Запомни мои слова, Озборн: в наши дни мы ближе всего подходим к героям, когда какой-нибудь придурок, выбравший неудачный момент, попадает в это случайно!

– Джона, – бросил Озборн через плечо, – я думаю, ты только что дал определение слову "герой" на века.