Питер бежал по больничному коридору вне себя от беспокойства. Медсёстры и санитары разбегались в сторону, освобождая ему дорогу. Он чуть не столкнулся со стариком, который как раз выходил из своей палаты, неся капельницу на подставке на колёсиках. Но Питер с лёгкостью обогнул его, да так быстро, что пожилой пациент даже не успел понять, прошёл ли кто-то мимо него только что или нет.

Паркер дошёл до последней палаты справа, нырнул внутрь и остановился как вкопанный. Несмотря на то, что он находился в больничной палате, несмотря на то, что обученный медицинский персонал трудился с остервенением рабочих пчёл, изо всех сил старающихся угодить королеве, всё, что он мог сделать, это мысленно вернуться к тому ужасному моменту, который стал последним для дяди Бена.

Господи, не дай ей умереть... Это было бы всё равно, что дважды осиротеть...

Если Бог действовал руками врачей, значит, Он работал сверхурочно. Мэй Паркер лежала на больничной койке, подключённая к такому количеству аппаратов, что казалось, её вот-вот запустят на орбиту. Её лицо было мертвенно-бледным, и хотя глаза были широко открыты, Питеру было непонятно, понимает ли она реальность происходящего. Как ему сказали, сильное потрясение спровоцировало приступ. Но обстоятельства, при которых Мэй упала в обморок, были ужасно расплывчатыми, и именно отсутствие информации грозило довести его до крайности.

– Тётя Мэй! – позвал Питер.

Сначала ему показалось, что она не собирается отвечать. Но потом её взгляд сфокусировался на нём, и он так обрадовался, что его сердце, образно говоря, ёкнуло. К сожалению, сердце тёти Мэй тоже ёкнуло, но это было скорее в буквальном смысле, и она начала биться в конвульсиях.

– Что случилось?! С ней всё будет в порядке?! – закричал Питер.

– Сэр, пожалуйста! – приказным голосом произнесла одна из медсестёр. – Дайте врачам работать!

Питер направился было к своей тёте, но медсестра, полная женщина, для которой комфорт у постели больного было тем же, чем ветер для безопасности полётов, взяла его за локоть и подтолкнула к двери. Естественно, Питер мог бы поднять её над головой, отбросить в сторону, словно пляжный мяч, если бы захотел. Но вместо этого, сосредоточив всё своё внимание на лице тёти Мэй, Питер позволил вывести себя из палаты, постоянно оглядываясь через плечо, чтобы бросить на неё последний взгляд. И тогда он услышал, как она вскрикнула:

– Эти глаза... эти жуткие жёлтые глаза!

Эти слова ничего не значили для врачей и медсестёр, которые пытались её успокоить. Они, несомненно, решили, что у неё какое-то наваждение, лихорадочный и страшный кошмар.

Но не для Питера...

Сначала его разум просто отключился, услышав эти слова и не осознавая их до конца.

И тут он вспомнил лицо Зелёного Гоблина.

В его воображении лицо Гоблина, с пылающими жёлтыми глазами, полными ненависти, находилось на вертикальной костяшке домино. Домино слегка покачнулось, а потом упало... и ударилось о другое домино с лицом тёти Мэй, которое ударилось о последнее домино с лицом Питера. Но на нём также было лицо Человека-паука. Оно было расколото прямо посередине, вертикально, и оно колебалось, опрокидываясь, падая, падая, пока истерический смех Гоблина разносился по воздуху...

– Гоблин... – прошептал Питер, стоя в больничном коридоре.

Вокруг него в палатах лежали люди с трубками, подсоединёнными ко всем возможным частям тела, и боролись за свою жизнь. И хотя жизнь Питера была в смертельной опасности, он продолжал стоять там.

– Он знает... Господи... он знает, кто я...

Паркет бросился по коридору и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через каждую ступеньку. Он выскочил на крышу больницы и, когда на него хлынул дождь, издал такой крик смертельного ужаса, какого никогда раньше не издавал.

Дорогие мама и папа!

Все мои попытки загладить вину за то, что я подвёл дядю Бена, привели к тому, что теперь в опасности не только моя собственная жизнь... которой я постоянно рисковал... ...но и жизнь женщины, которая совершила смертный грех, полюбив меня.

Я ничего не изменил к лучшему. Я сделал только хуже, чем было.

Мне кажется, что я наблюдаю за происходящим со стороны, словно я нахожусь вне своего тела, и вся моя жизнь вот-вот рухнет.

Что же мне делать? Господи, что же мне делать?

Питер принёс фотографию, чтобы поставить у кровати Мэй: прекрасный снимок юного Питера с улыбающимися дядей Беном и тётей Мэй, стоящими по обе стороны от него.

А сам Питер сидел в палате, словно статуя. Он мог сидеть так часами и даже днями. Он часто читал в книгах фразу "время потеряло всякий смысл" и тому подобное, но до сих пор это определение ничего для него не значило. Он знал, что сейчас ночь, поскольку видел это, взглянув в окно. Он знал, что находится здесь уже несколько дней подряд. Он действительно не обращал внимания ни на что.

На крыше он промок под дождём, но успел обсохнуть.

Питер смотрел на фотографию, которую принёс. Дядя Бен погиб из-за него. Тётя Мэй госпитализирована, находится в смертельной опасности из-за него. Этот странный "дар", который он получил, имел слишком высокую цену, как ему казалось.

Питер наклонился вперёд и поцеловал в лоб тётю Мэй, сдерживая слёзы.

– Прости меня, – прошептал он.

Питер принёс с собой учебники, чтобы не отставать в учёбе, но они просто лежали в рюкзаке у его ног. Он знал, что рано или поздно доберётся до них, но сейчас он боялся отвести взгляд от тёти Мэй, опасаясь, что она каким-то образом ускользнёт в небытие, пока он отвлечётся хоть на мгновение. В конце рабочего дня медсестра, заведовавшая отделением, попыталась заставить его уйти. Но он проигнорировал её. Он просто сидел в кресле, не двигаясь. Она с таким же успехом могла бы обратиться к манекену в универмаге.

Медсестра, разозлившись, вызвала врача, который сказал Питеру почти то же самое. И он вынужден был сдаться, часы посещения закончились, состояние его тёти стабилизировалось, и он ничего не добьётся, просто сидя в палате. Кроме того, это шло вразрез с правилами посещения больницы, о чём ему было хорошо известно, и их нельзя было игнорировать... потому что... это очень плохо.

Питер не обратил на него внимания, даже не взглянул на него.

Он.

Просто.

Сидел.

Раздражённый доктор вызвал дюжего санитара, который попытался поднять Питера на руки. Питер также проигнорировал и его. Он не сопротивлялся, в этом не было необходимости. Он просто не сдвинулся с места, когда санитар, который был тяжелее его на добрых пятьдесят килограмм, попытался поднять его. Раздражённый санитар попытался поднять Питера вместе с креслом и был удивлён, когда у него получилось не больше, чем при предыдущих попытках. Он, конечно, не заметил маленьких кусочков паутины, которые Питер предусмотрительно прикрепил к нижней части ножек кресла.

Поэтому санитар, медсестра и врач подумали о том, чтобы вызвать полицию. Санитар заметил, что юный парень был сильнее, чем казался, и если бы полицейские начали применять физическую силу, всё могло бы обернуться очень плохо, причём достаточно быстро. Доктор спросил, не причиняет ли Питер кому-нибудь вреда, и медсестра призналась, что нет. Он совсем не мешал никому, и если бы не тот факт, что они подняли весь этот шум, его присутствие осталось бы совершенно незамеченным.

Доктор пожал плечами, сказав: «Приглядывайте за происходящим», и ушёл. И на этом всё закончилось.

Питер не заметил, как задремал, но не успел он опомниться, как уже моргал от бьющего в глаза солнечного света. Его рубашка промокла насквозь от пота. Но ему было всё равно.

Он спустился вниз, купил что-то перекусить в автомате, вернулся в палату к Мэй и начал читать учебники. Какое-то время он занимался, кивая медсёстрам, которые время от времени заходили проведать его тётю. Они перестали беспокоиться о нём, видимо, решив воспринимать его как один из предметов обстановки, ничем не отличающимся от кресла или стола. Возможно, они даже сочли это милым.

Сразу после 9:30 утра Питер заметил, что глаза Мэй открыты и смотрят на него, а уголки рта слегка морщатся, как это бывало, когда она была рада его видеть. Мэй прошептала его имя, но он не стал её обнимать, опасаясь, что может сломать её. Питер быстро позвал врача, который осмотрел Мэй, и на его лице появилось выражение облегчения. Он задал ей несколько вопросов, записывая показания приборов, которые следили за её состоянием, и, похоже, остался доволен результатом. Когда он спросил, знает ли она, что произошло, она снова замерла.

Питер не отходил от тёти, пока она снова не заснула. Он всё ещё был напряжён и нервничал, но доктор, казалось, был настроен достаточно оптимистично. Да, именно так они всегда это называли: достаточно оптимистично. Он сообщил Питеру, что тот теперь может идти домой, но Питер просто не стал его слушать, поэтому доктор закатил глаза и ушёл.

Поскольку Питер почти не спал ночью, не говоря уже о том, что чувствовал себя неуютно, он в конце концов заснул. Его разбудил тихий стук в дверь палаты. На мгновение он растерялся, не понимая, где находится. Он поднял голову, облизнул губы, и ему показалось, что рот у него набит ватой.

У входа стояла Мэри Джейн с робкой улыбкой на лице. Под мышкой она держала букет цветов.

– Можно войти? – спросила она.

Питер сразу же почувствовал себя помолодевшим. «Как может один человек оказывать такое сильное влияние на другого?», удивлялся он, поднимаясь на ноги. Он сунул в рот мятную конфету, когда Эм Джей нерешительно вошла в палату и бросила печальный взгляд на бессознательное тело тёти Мэй. Потом, всё ещё держа в руках цветы, Эм Джей подошла к Питеру и нежно обняла его за плечи. Она прижала его к себе в утешительном объятии, и Питер тихо выдохнул, ему показалось, что он сдерживал дыхание целую вечность.

– Мне так жаль. Я только что узнала об этом, – прошептала она. Он кивнул, радуясь её близости, и это было всё, что он мог сделать, чтобы держать себя в руках и не упасть ей на плечо.

Они долго стояли так, а потом она повернулась к кровати. Подойдя ближе к тёте Мэй, она положила цветы на прикроватную тумбочку и нежно коснулась лба сморщенной женщины.

– Она поправится?

– Я на это надеюсь, – сказал ей Питер, засунув руки в карманы. – Сегодня утром она наконец-то проснулась. Ненадолго. Спасибо, что пришла.

– Кто мог так с ней поступить? – спросила озадаченная Мэри Джейн.

Питер резко повернул голову.

– С чего ты решила, что кто-то с ней так поступил?

Девушка удивлённо посмотрела на него.

– Питер... как ты думаешь, кто обнаружил твою тётю? Вызвал "Скорую"? Это была моя мама. Она услышала крики и завывания твоей тёти и прочий шум. Это было настолько необычно для вашего дома, что она пошла проведать её и обнаружила, что спальня твоей тёти разгромлена, и на ней были следы ожогов, словно кто-то пытался поджечь дом...

«Глайдер», мрачно подумал Питер. «Турбины и двигатели, несомненно, оставили следы на ковре и стенах. Монстр...»

Мэри Джейн покачала головой.

– Твоя тётя Мэй... она такая любящая, такая щедрая. Зачем кому-то причинять ей зло? Ты знаешь, кто это сделал? – Она произнесла это скептически, явно не думая, что у Питера найдётся ответ.

Он не собирался говорить ей, но всё равно выпалил.

– Это был Зелёный Гоблин.

Эм Джей побледнела.

– Но... зачем? – спросила она, когда обрела дар речи. – Зачем ему понадобилось нападать на неё? – Питер не ответил. Что он мог сказать? Правду? Как будто это должно было случиться. – Прости, Питер. Я знаю, ты задавал себе эти вопросы...

– Всё в порядке, – пожал он плечами, пытаясь выглядеть озадаченным, хотя на самом деле знал куда больше, чем ему бы хотелось. Обернувшись, он спросил:

– А как ты? Оправилась после того вечера?

Девушка опустила глаза, явно огорчённая.

– Я пережила это. Но лучше мне не стало.

– Думаю, у тебя всё хорошо. Ты разговаривала с Гарри?

Эм Джей покачала головой, всё ещё не поднимая на него глаз.

– Он мне звонил. Но я ему не перезвонила. – Потом она полностью отвернулась от Питера, сосредоточившись на спящей тёте Мэй, подоткнула ей простыню. – Дело в том, – продолжала она, всё ещё стоя спиной, – что я влюблена в другого.

Питеру показалось, что его голова сейчас взорвётся. Он прочистил горло.

– Правда?

– По крайней мере... мне так кажется. – Затем она обернулась и посмотрела на него. – Сейчас не время говорить об этом.

– Нет, продолжай, – настоятельно сказал Паркер. Стараясь сохранять невозмутимый вид, он сделал шаг ближе к ней, сокращая расстояние между ними. – Я знаю, как его зовут, этого парня?

– Ты решишь, что я влюбилась, как глупая девчонка.

Со всей пылкостью, на какую только был способен, Питер сказал:

– Доверься мне.

Она посмотрела ему в глаза, долго и пристально, и вдруг рассмеялась, словно была чрезвычайно смущена тем, что её поймали на чём-то.

– Я, типа, по уши влюблена! – воскликнула она. – Он потрясающий!

– Кто он такой?

– Это забавно. Он дважды спас мне жизнь, а я никогда не видела его лица.

Питер с трудом подавил улыбку. Конечно, он надеялся, что Эм Джей скажет, что это был он сам... Только под маской. В некотором смысле он соревновался сам с собой. Абсурдность ситуации показалась ему забавной.

– Вот ты про кого.

Она с досадой хлопнула его по плечу.

– Ты надо мной смеёшься!

– Нет, я понимаю. Он такой классный.

Я и вправду так думаю...

– Как ты думаешь, все те ужасные вещи, что о нём говорят, – это правда?

– Конечно, нет, – тут же ответил Паркер. – Только не Человек-паук, ни за что на свете. – Затем он понял, что сказал это слишком быстро, чтобы прозвучало естественно, а Мери Джейн странно посмотрела на него, словно ожидая объяснений. – Я его немного знаю. Я, вроде как, его… – и он понизил голос, чтобы звучать как можно более убедительно, – неофициальный фотограф.

– Как тебе всегда удаётся найти его?

Питер пожал плечами.

– Наверное, просто удачно выбираю место и время.

Эм Джей оглядела его с ног до головы, и внезапно Паркеру стало не по себе. Словно он открыл дверь, в которую на самом деле не хотел входить. Но отступать было поздно, потому что Мэри Джейн спросила:

– Ты когда-нибудь разговаривал с ним?

– Пару раз, – смущённо ответил Питер.

– Он что-нибудь говорил обо мне?

– Э-э... да. Однажды. Однажды он спросил меня, что я о тебе думаю.

Эм Джей резко вздохнула. Она положила свою руку на его руку, словно желая прикоснуться к тому, кто когда-то пожимал руку Элвису.

– И что ты ответил?

У Питера не было ни малейшего представления о том, что сказать. И тогда он погрузился глубоко-глубоко в своё воображение и посмотрел в зеркало на стене, висевшее на другом конце палаты, словно там, в зеркале, отражался Человек-Паук, смотревший на него своим лицом в маске, и, возможно, он посмеивался под ней или хмурился... невозможно было определить.

Паркер увидел своё собственное отражение в зеркалах глаз Человека-паука, и сказал:

– Я сказал... Я сказал, «Человек-паук»… я сказал, что «Самое замечательное в Эм Джей – это когда... когда ты смотришь ей в глаза, а она смотрит в ответ в твои и улыбается... всё кажется... не совсем нормальным, потому что ты чувствуешь себя... сильнее. И в то же время слабее, и ты испытываешь волнение и в то же время страх».

Питер оторвал взгляд от зеркала, чтобы посмотреть на Мэри Джейн, её глаза увлажнились. Паркер внезапно обрёл уверенность в себе, ведь она ловила каждое его слово.

– «Паучок», иногда я называю его Паучком, «правда в том, что…» – и он снова посмотрел на своё отражение, увидев в зеркале Человека-паука, ожидающего услышать "правду", – «ты не знаешь, что ты чувствуешь, кроме того, что ты знаешь, каким человеком ты хочешь быть, и что это значит»...

Уверенность Питера начала колебаться. Он запутался в своих словах, в своих мыслях. Теперь он уже не мог смотреть в глаза Мэри Джейн, когда заканчивал пересказывать ей разговор, который он, действительно, сотни раз вёл с Человеком-пауком... в своей голове.

– «Когда ты с ней, тебе кажется, что ты достиг чего-то большего… недостижимого... и ты не был к этому готов».

Господи, это прозвучало ужасно... как какой-то недоделанный Дон Кихот...

Он снова посмотрел на неё и был удивлён, увидев, что в её глазах стоят слезы.

– Ты так сказал? – произнесла она сдавленным голосом.

И вдруг Питер почувствовал себя маленьким и слабым. Он высказал свои самые сокровенные мысли, правда, он представил их немного в ложном свете. Однако у него не было ни малейшего представления о том, как это исправить.

– Э-э... ну... что-то в этом роде. – Затем чувство вины сменилось смущением, потому что он понял, что сказал слишком много. Притворяясь, что разговаривает с Человеком-пауком, он на самом деле выдал Эм Джей свои чувства, и она должна была это понять.

К его удивлению, Мэри Джейн протянула руку и взяла его за руку. Её ладонь была тёплой и нежной, и он вдруг почувствовал, что всё возможно. Питер не мог отвести от неё глаз и вдруг понял, что она находится в таком же затруднительном положении, не в силах отвести от него взгляд. Он хотел начать говорить, совершенно не представляя, что именно он собирается сказать.

– Привет.

Это даже отдалённо не походило на то, что он собирался сказать. С другой стороны, это был не его голос. Это был голос Гарри Озборна, который стоял в дверях больничной палаты и смотрел на них с улыбкой, которая никак не отражалась в его глазах.

Они немедленно, словно два человека, пойманных на месте преступления, отдёрнули руки. Но Гарри всё видел, и Питер это знал... к сожалению, знал.

Гарри, который приехал в ответ на телефонное сообщение Питера, почти ничего не помнил о своём визите в больницу.

Он поддерживал дружескую беседу, старался быть вежливым, но образ Питера и Мэри Джейн, держащихся за руки, запечатлелся в его сознание, вытеснив всё остальное.

Неужели Питер предал его? Сообщил ему о состоянии Мэй Паркер только для того, чтобы он пришёл и застал их смотрящими друг на друга так, словно они были готовы снять отдельный номер... и он не имел в виду больничную палату...

Гарри чувствовал, что не в силах сдержать ярость, которая закипала в нём. Он задержался на пару минут, но потом извинился и ушёл, и в тот момент, когда он уходил, он вычеркнул из своей памяти всё, кроме этого мысленного образа их рук, их проклятых рук.

Остаток дня Гарри провёл гуляя, просто бесконечно бродя. И постепенно, по мере того как шло время, гнев начинал затухать, потому что невозможно было поддерживать такой уровень раскалённой добела ярости.

Но он не хотел возвращаться в свою квартиру и видеть, как Питер ждёт его там, придумывая отговорки, пытаясь решить, что сказать, а чего не говорить. Поэтому вместо этого он отправился в то место, которое всегда считал домом своего отца, хотя сам жил в этом таунхаусе, сколько он себя помнил.

Наступила ночь, когда он открыл ключом входную дверь. Полная луна отбрасывала тень на дверной проём. Гарри почувствовал, что может посочувствовать луне. В конце концов, разве она не купалась в лучах славы? Так и с Гарри Озборном, человеком, который мог торговать только фамилией, придуманной его отцом, или посещать занятия с помощью друга, который увёл у него девушку.

– Папа? – позвал он, входя в коридор.

Ответа не последовало, но с лестницы, ведущей в коридор второго этажа, лился свет. Гарри стоял у подножия лестницы и смутно слышал голоса. С того места, где он стоял, они звучали так тихо, что казались не более чем шёпотом, но в них безошибочно угадывались ярость и гнев. Были слышны два мужских голоса, и Гарри был уверен, что один из них – его отец.

– Папа? Это ты?

Голоса резко оборвались. Спустя пару секунд на верхней площадке лестницы появился его отец. Однако он не сдвинулся с места, показавшись сыну огромной тёмной тенью.

– В чём дело? – крикнул он вниз.

Гарри глубоко вздохнул. Он собирался произнести самые трудные слова, которые он когда-либо произносил, и задавался вопросом, поймёт ли его отец когда-нибудь, как тяжело ему было это произнести.

– Ты был прав насчёт Эм Джей. Ты был прав насчёт всего. Она влюблена в Питера.

Он понятия не имел, как отреагирует его отец. Возможно, он ожидал смеха, насмешек или любого другого выражения безудержного презрения. Но вместо этого последовала лишь задумчивая пауза, а затем он спросил:

– В Паркера?

Вот и всё, в нём было эмоций не больше, чем в компьютере, который получил новую порцию данных.

Нет, в Питера Пайпера. Ей очень нравятся маринованные перцы. Но он сдержал резкую реплику, которая была бы вызвана скорее горечью, чем мудростью.

– Да, – сказал Гарри.

Озборн начал спускаться к нему по лестнице, неторопливо, шаг за шагом. Пока он шёл, одна нога на пару секунд зависала на ступеньке, словно даже его ноги были погружены в глубокую задумчивость, прежде чем он спускался на следующую ступеньку.

– А что он к ней чувствует?

– Ты шутишь? – Гарри фыркнул. – Он любит её с четвёртого класса. Он просто делает вид, что это не так. Но дороже неё для Питера никого нет.

К своему удивлению, он услышал тихий смешок, исходящий от его отца. Что вообще во всём этом может быть хоть отдалённо смешное? Но затем Норман Озборн сказал чрезвычайно искренним голосом:

– Мне очень жаль. Я не всегда был рядом в нужную минуту.

Гарри не мог в это поверить. Он никогда не слышал, чтобы его отец выражал сочувствие по какому-либо поводу.

– Ну... ты занят, – сказал Озборн-младший. – Ты важный человек. Я это понимаю.

– Это не оправдание, – твёрдо заявил Озборн-старший, подходя ближе. – Я горжусь тобой. Понимаю, что я не уделял тебе должного внимания. Но я собираюсь загладить свою вину перед тобой. Я собираюсь исправить кое-какую… несправедливость.

Я сплю...о, Господи, я сплю. Может, это не мой отец, может, это самозванец...

Человек, находившийся в тени, вышел на свет, и это действительно был Норман Озборн, который обнял своего сына и прижал так крепко, что можно было подумать, что он почти потерял его, добавив:

– Я люблю тебя.

И с этой точки зрения, погружённый в радость и изумление от сцены, которую Гарри так часто представлял, он был почти уверен, что совсем потерял рассудок. За всем этим скрывались глаза, в которых горело внутреннее безумие, и губы, растянутые в волчьей усмешке. Это был взгляд человека, который понимал любовь только в контексте власти, которую она давала ему над другими. Власти, которую он был более чем готов использовать... любыми необходимыми средствами.

Питеру снился приятный сон... Он летел на паутине по бетонным джунглям Нью-Йорка, но на нём не было маски. Пусть весь мир узнает, кто такой Человек-паук, потому что мир – это хорошее и безопасное место, где хорошие люди остаются хорошими, а плохих людей не существует.

Затем он услышал голос, который звал его с очень большого расстояния и говорил: «Питер? Питер…»

Питер мгновенно проснулся, огляделся в замешательстве, сел и опрокинул учебники, которые лежали у него на коленях. Они валялись, забытые, на полу. Вместо этого он уставился на тётю Мэй, на этот раз полностью проснувшуюся и выглядевшую гораздо более здравомыслящей, чем раньше.

– Ты проснулась! – сказал он, коварно переходя к очевидному. – Это хорошо! Очень хорошо. Ты в порядке?

– Я в порядке, – уверенно сказала она и тут же переключилась на чрезмерно обеспокоенную мать. – А вот тебе следует пойти домой и немного поспать.

Питер решительно покачал головой.

– Я не хочу оставлять тебя... – Он не стал добавлять "одну", – потому что тогда я не смогу тебя защитить.

– Но здесь я в безопасности, – пренебрежительно сказала она.

– Я должен был быть там.

Тётя Мэй уставилась на него, не в силах понять, о чём он говорит. Потом, конечно, она поняла: "там" означает "с ней". Она покачала головой.

– Ты не знал. – Когда она увидела, что его это не успокоило, то взяла за руку и крепко сжала её с удивительной силой. – Питер, трудности, с которыми мы сталкиваемся в жизни, не в нашей власти подвергать сомнению. Это воля Божья.

– Я знаю, но я мог бы хоть что-то сделать...

Естественно, она не подозревала, что разговор происходит на двух уровнях. Она понятия не имела, что её племянник имел в виду, что, будучи Человеком-пауком, он мог бы сразиться с Зелёным Гоблином и, возможно, положить конец этому безумию. Вместо этого она усмехнулась тому, что сочла абсурдным.

– Что бы ты сделал? Ты и так слишком много делаешь! Колледж, работа, всё это время со мной... Ты же не Супермен, знаешь ли.

Это замечание, конечно же, вызвало у него непроизвольную улыбку. А как могло быть иначе? Не понимая источника юмора, Мэй была воодушевлена.

– Улыбка! Наконец-то. Я не видела улыбки на твоём лице с тех пор, как здесь была Мэри Джейн.

Он приподнял бровь.

– Эй! Ты ведь должна была спать. Что ты слышала?

Загадочно улыбаясь, она сказала:

– Знаешь... тебе было около шести лет, когда её семья переехала в соседний дом. И когда она вышла из машины, и ты впервые её увидел, то схватил меня за руку и сказал: «Тётя Мэй! Тётя Мэй! Это ангел?»

Питер слышал эту историю сотню раз. Тем не менее, он изобразил на лице неподдельное удивление и сказал:

– Господи, тётя Мэй, неужели я правда это сказал?

– Уж поверь мне, – ответила она, не заметив, намеренно или нет, сарказма. Затем она понизила голос и мягко сказала ему: – Тебе не кажется, что ей стоит об этом сказать?

Питер сидел на краю кровати. Теперь он встал и отвернулся, заложив руки за спину.

– В неё влюблён Гарри. Она всё ещё его девушка.

– Разве не ей это решать? – спросила Мэй, по-совиному моргая.

– Она меня почти не знает. И никогда не узнает.

Тётя Мэй лежала в кровати на спине, но теперь она полностью села и заговорила с такой горячностью, что это удивило Питера.

– Потому что ты ей этого не позволяешь! Ты всегда такой таинственный. А в последнее время как никогда. – Она раздражённо выдохнула воздух сквозь сжатые губы и поправила одеяло на ногах, очевидно, очень расстроенная поведением своего племянника, но не совсем уверенная, с чего начать, чтобы дать ему понять, насколько она раздражена.

– Не будь таким сложным, – сказала она, наконец. – И не теряй времени даром. Единственное, что нужно знать Мэри Джейн, – и она погрозила костлявым пальцем, – это то, что ты чувствуешь. Скажи мне, Питер... разве будет так опасно дать понять Мэри Джейн, как сильно она тебе дорога? Все и так уже знают, что ты её любишь.

Он поймал себя на мысли о том, что кивает в молчаливом согласии... и тут в его голове с грохотом стукнула ещё одна монета. Он был так сосредоточен на тёте Мэй и на том, что она стала целью Гоблина, что не осознавал всего масштаба и ужаса ситуации в полной мере…

...до этого момента.

Он выдавил из себя улыбку, стараясь не паниковать.

– Знаешь... Думаю, ты права, тётя Мэй. Я думаю, что я... я позвоню ей прямо сейчас... и скажу ей... попытаюсь... всё исправить.

– Как мило! – воскликнула Мэй и указала на телефон возле своей кровати. – Ты можешь воспользоваться этим телефоном прямо сейчас...

– Нет, я... – Питер заикался, пятясь к двери. – В коридоре есть телефон-автомат... Я просто... уединюсь, понимаешь ли... – и, не сказав больше ни слова, он повернулся и выбежал из палаты.

Тетя Мэй улыбнулась, и её сердце воспарило.

– Ах, юная любовь, – сказала она.

Питер тем временем находился в коридоре, рядом с солярием, где взволнованные члены семьи ждали вестей о своих близких. Он набрал номер и, слушая непрерывные гудки, почувствовал себя одним из них... за исключением того, что ему не нужен был доктор. Здоровье одного из его близких полностью зависело от прихоти сумасшедшего.

– Ну же, возьми трубку! – пробормотал он.

Раздался щелчок, и его сердце подпрыгнуло, но тут включился автоответчик.

– Привет, это я! Спой свою песню после звукового сигнала.

Питер ждал нетерпеливо. У неё был один из тех телефонов, на которые требуется целая вечность, чтобы переключиться на звуковой сигнал, и когда он включился, Питер заговорил так быстро и настойчиво, что ему приходилось заставлять себя сбавлять темп.

– Эм Джей, это Питер. Ты дома? Я звоню узнать, всё ли в порядке. В смысле, убедиться, что ты цела и невредима. Позвони мне, когда вернёшься. Я расскажу тебе последние новости о тёте Мэй. Хорошо? Ладно, береги себя. Не ходи по тёмным переулкам. – Он старался, чтобы это прозвучало непринуждённо, но понимал, что не сможет оставить в телефонном сообщении фразу «Тебе угрожает страшная опасность от летающего маньяка».

Когда он уже собирался повесить трубку, на другом конце провода снова раздался щелчок. Она сняла трубку.

– О, отлично, ты дома!

Никто не ответил.

– Алло? – неуверенно произнёс Паркер.

И тут раздался безумный смех, и Питер чуть не раздавил трубку в руке. Вся кровь отхлынула от его лица, когда певучий голос поинтересовался:

– Может ли Человек-паук выйти поиграть?

– Где она? – резко спросил он.

Несколько проходящих мимо санитаров взглянули на него. Он полуобернулся и расправил плечи, чтобы его взволнованное состояние не бросалось в глаза.

– Будь осторожнее с любовью, Человек-паук, – усмехнулся Гоблин.

– У меня есть дела поважнее, чем слушать твои проповеди, – сказал Питер, сдерживая ярость.

– Образованный человек, – снова засмеялся Гоблин. – С другой стороны, много знать... может стать опасно. Но в мире так много опасностей, не так ли?

– Где она?

– У неё небольшая экскурсия на мосту. – И тут он снова рассмеялся, и его хохот всё усиливался, и Питер почувствовал, как эти жёлтые глаза прожигают его душу...