ГЛАВА 13

После душа и недолгой поездки я тащила из машины пакеты с продуктами к маминому дому. Взяла её любимую замороженную пиццу, правда готовить я толком не умела, а это было беспроигрышно.

Нажала на звонок, потом попробовала дверь — та оказалась не заперта.

— Мам, я дома! — крикнула я, протискиваясь внутрь вместе с пакетами. Чтобы попасть на кухню, нужно было пройти через гостиную. Скинув туфли, я заковыляла вперёд и замерла прямо в проёме. — А, это ты.

Брат сидел на диване рядом с мамой и коротко махнул рукой:

— Привет, сестрёнка.

— Привет, — ответила я без всякого энтузиазма. Я так переживала, что могу занести маме какую-нибудь больничную заразу вроде MRSA, что сначала зашла домой и приняла душ. А тут — мой бездомный брат, который нахватался на улицах бог знает каких микробов и теперь беззаботно дышал одним воздухом с мамой.

— Надо было позвонить, предупредить, что Джейк пришёл, — сказала мама. — Из-за лекарств память стала ни к чёрту.

Она не позвонила, потому что знала, какой будет моя реакция. Но я бы всё равно не ушла, даже зная, что он здесь. А в тёмном уголке души мелькала злая мысль: у меня ещё будет время высказать ему всё, когда мамы уже не станет.

Я мысленно схватила эту мысль, растоптала и вышвырнула в окно повыше.

— Ну, я привезла гавайскую пиццу. Если б знала, что он тут, взяла бы ещё и пепперони.

— Фу, ананас, — скривился брат.

По крайней мере, это было моим аргументом против него.

***

Отвращение к ананасам не помешало брату стянуть кусочки с пиццы и слопать большую часть. За столом говорить было особо не о чем. Не стоило спрашивать у Джейка, как у него дела, потому что и так ясно, что плохо. Да и рассказывать, что творится у меня, тоже не имело смысла: всё как в прошлый раз, когда я только узнала про мамин диагноз. И уж точно не стоило вываливать, что я по её же просьбе гоняюсь за вампирами, если, конечно, меня раньше не уволят за излишнее любопытство.

— А что там с твоим парнем, Эди? — как бы между делом спросил Джейк.

Я моргнула:

— Эм…

— С тем, с кем ты на Рождество приходила. С Кевином, — подсказал он.

— Мы расстались. — «Кевин» был на самом деле моим другом-оборотнем Ашером, он притворялся моим парнем, чтобы совать нос куда не надо. Если честно, он был чуть больше, чем просто друг, но когда меня начали сторониться, пришлось оставить позади и его тоже.

Мама потянулась и легонько похлопала меня по руке, возвращая в реальность:

— Ничего, солнышко. Когда-нибудь встретишь того, кто будет тебя ценить.

Я накрыла её руку своей:

— Спасибо.

Она криво усмехнулась:

— Знаешь, я бы постаралась прожить подольше, если бы знала, что скоро будут внуки.

— Мам! — возмутилась я.

— Что?

— Нельзя так говорить. Это нечестно.

— Прости, прости, ты права. Просто я всегда думала, что успею до этого дожить. А теперь… — Она не договорила, позволив фразе раствориться в тишине.

Я метнула взгляд через стол на Джейка:

— Я тут не единственная, у кого есть репродуктивные органы.

— Эй, а помнишь тот раз, когда ты зашла ко мне и Дебби и начала орать? — встрял Джейк. Я застонала, уже догадываясь, куда он клонит. — Я просто к тому, что если б ты тогда не ворвалась, у мамы мог бы быть шанс.

— Боже, не напоминай. — Я прижала ладонь ко лбу. Дебби была моей лучшей подругой в старших классах, пока я не выяснила, что она сохнет по моему брату. — У меня от этого до сих пор психологическая травма. — Я повернулась к маме, которая всё ещё тихонько посмеивалась. — Я думала, ты хотела, чтобы мы все соблюдали целибат и все такое? Ты же должна была меня в этом поддержать.

Но её лицо вдруг из весёлого стало больным, оттенок кожи сменился с бледно-розового на желтоватый, она прижала руку ко рту и метнулась к двери ванной на первом этаже.

— Смотри, что ты наделала, Эди, — тут же накинулся на меня Джейк. Старые привычки умирают тяжело.

— Да я ничего не сделала! — Я медленно поднялась. Из соседней комнаты доносились звуки, которые я слишком хорошо знала по своей работе.

Джейк обернулся в сторону ванной, в глазах у него плескался страх. Он привык к тяжёлой жизни, но вряд ли что-то могло подготовить его к этому.

— Если бы ты её не нервировала, она бы нормально себя чувствовала, — выпалил он.

— Нервировала? Я? Дочь, у которой нормальная работа? Ты всерьёз думаешь, по кому она ночами плачет — по мне или по тебе? — Я уже встала, готовая наконец выяснить всё до конца, но в его взгляде читался тот же страх, который грыз и меня. Гнев растаял. Я была медсестрой и когда кого-то тошнит, я знала, что делать.

Развернувшись, я пошла в ванную к маме и закрыла за собой дверь.

***

И вот я снова, как «хорошая дочь», я в ванной, где и вдвоём-то не развернуться. Даже присесть рядом не получалось, поэтому я просто устроилась на узком кусочке столешницы возле раковины и потянулась вниз, чтобы погладить маму по затылку.

Быть «хорошим ребёнком» никогда не приносит наград. Люди говорят, что сама по себе хорошая жизнь уже награда, и ты пытаешься повторять это себе, но когда ты — тот самый «хороший», а кто-то другой — «паршивая овца», и именно ему достаётся всё лишнее внимание и энергия, трудно не завидовать.

Я подождала, пока приступ закончится, и мы посидели в тишине. Потом достала из шкафчика над унитазом полотенце, намочила под краном, который вжался мне чуть ли не в бок, отжала и протянула вниз.

Мама взяла его и провела по лицу:

— Ненавижу быть такой.

— Я тоже ненавижу. Рак, — добавила я, чуть помедлив. — Я могу сидеть тут и слушать, как тебя тошнит хоть всю ночь. Не то чтобы я этого хотела, конечно.

Она рассмеялась, потом закашлялась и протянула полотенце обратно:

— Разве ничего нельзя сделать?

Мой голос прозвучал тише, чем я ожидала:

— Не знаю. — Теперь, когда мы остались вдвоём, без Питера, без Джейка, мне хотелось, чтобы мама сказала, что всё будет хорошо. Даже если это была бы ложь.

— Прости, что так получается, Эди, — она улыбнулась горько и светло одновременно.

— Это не твоя вина. Я просто хочу убедиться…

— Всё будет в порядке, — твёрдо сказала она, оглядывая тесные стены ванной. — Просто я так устала от всего этого.

— Это так несправедливо. — По моим внутренним правилам, болеть должны были бабушки и дедушки, а не родители. Всё перевернулось с ног на голову.

Мама посмотрела на меня очень внимательно.

— Я не собираюсь заводить ребёнка только потому, что у тебя рак, мам. Серьёзно. Когда-нибудь у тебя будет внук. Тебе просто нужно пережить это.

Она слабо улыбнулась.

— Я постараюсь, — сказала она.

И тут до меня впервые дошло, насколько это несправедливо с моей стороны. Требовать от человека бороться с неизлечимой болезнью — это почти как говорить зависимому: «Да просто возьми и брось». Грубо. Жестоко.

— Ты просто… делай то, что можешь, — проговорила я, намеренно не ставя точек. Она сделает то, что сможет. А я продолжу искать то, что её исцелит. По-настоящему, до конца.

Мама теперь сидела на полу в ванной, прислонившись спиной к стене, и потянулась вверх, чтобы положить ладонь мне на колено.

— Тебе вовсе не обязательно заводить ребёнка, Эди. Просто пообещай, что будешь счастлива, — сказала она, и я кивнула. Это я могла пообещать. — И что постараешься приглядывать за Джейком.

Легко сказать. У меня не было ни малейшего желания давать обещания, которые мне не хотелось бы исполнять. Но стоило мне посмотреть ей в глаза… и что ещё я могла ответить?

— Я постараюсь, — выдохнула я. Те же самые слова, что она только что сказала мне. И это было единственное, что не застряло у меня в горле.

— Спасибо, солнышко, — тихо произнесла мама. Она ухватилась за ручку двери, подтянулась, встала и, наклонившись, поцеловала меня в щёку.

Откинувшись назад, она поцеловала меня в щеку своим кислым, похожим на желудочный сок, дыханием, а затем вышла, оставив меня одну.

***

Попрощавшись, я села в машину. Первым делом проверила сумку, ту самую, которую по глупости оставила в прихожей, пока возилась с мамой, — чтобы убедиться, что деньги и документы на месте. Всё было цело. Может, даже великий и эгоистичный Джейк настолько присмирел из-за маминого рака, что не стал шарить по чужим вещам. А может, он уже успел выпросить у мамы денег до моего приезда, а она, как всегда, не смогла ему отказать.

Я доехала до дома и стала готовиться ко сну. День выдался бесконечно длинным. Душ я уже принимала, так что оставалось только почистить зубы и забраться под одеяло.

Но я всё равно выпила таблетку «Амбиена». Мой организм ещё не привык к дневному графику, а если бы можно было упаковать сон в удобную таблетку, вы бы тоже её приняли, правда? Особенно если не хочется лежать и думать. А думать мне хотелось о самом худшем.

Меня разбудил глухой удар за дверью. Я глянула в окно: по-прежнему ночь, глубокая, без намёка на рассвет, только резкий свет уличных фонарей. Я закрыла глаза. Наверное, это просто сосед. Сон ненадолго отпустил меня, но если полежать тихо, он снова меня укроет.

Ещё один удар. Потом третий. Это не были стуки в дверь — именно глухие удары, тяжёлые. Я потянулась за телефоном: три часа ночи.

Голова всё ещё была ватной после «Амбиена». Люди творят странные вещи под «Амбиеном» — врезаются на машинах в фонарные столбы, видят то, чего нет. Это действие таблетки или всё по-настоящему?

Снова удар. Я опустила взгляд, у изножья кровати стояла Минни, приподнявшись на задних лапах, и насторожённо смотрела в сторону коридора. Потом она сорвалась с места и нырнула под кровать. Этого хватило, чтобы всё встало на свои места: звуки были настоящими.

Я встала и, стараясь двигаться как можно тише, побрела к двери. Правда, «тихо» у меня не очень получалось, после таблетки я шла, будто по палубе раскачивающегося корабля. На лестничной площадке второго этажа окон не было, только глазок. Я прижалась к двери и наклонилась.

Над дверью горел свет, отбрасывая на площадку серые тени. Из-за искажений в глазке невозможно было разглядеть картину целиком, взгляд цеплялся за отдельные детали. Или это просто я, разбуженная против воли, видела мир сквозь мутное стекло «Амбиена». Я напрягла зрение, стараясь сосредоточиться.

Снова глухой удар и я отпрыгнула назад. Чёрт. Так ничего и не разглядеть. И открывать дверь я не собиралась.

Раздалось фырканье, полное отвращения, такой возмущённый, тяжёлый выдох, какой, наверное, мог бы издать тираннозавр. Затем ещё один, особенно злой удар, и звук удаляющихся шагов кто-то тяжело спускался по лестнице.

Я решила, что это был последний удар, в нём чувствовалась окончательность, какая-то обиженная решимость. Но наверняка знать было нельзя. Я подождала ещё какое-то время, но ни звук, ни существо не вернулись.

В голове сам собой сложился короткий список: кто мог меня найти, кто соответствовал тому смутному силуэту, который я успела разглядеть. Ответ получился такой, что мне стало не по себе.

Йорген.

Ебать.

Возвращаясь к кровати, я сняла со стены свой декоративный серебряный крестик.