ГЛАВА 11

День на работе выдался каким-то пришибленным. После того как я стала свидетельницей этой сцены на рынке, после того как меня буквально оттаскивали прочь, да ещё и с этим ощущением, будто вопросов у меня теперь куда больше, чем ответов, особенно насчёт доктора Товара, я старалась просто держаться поближе к делам. Это было единственное, что я умела: зарыться в работу.

Если Товар — человек дневной стороны, значит, кровь из тех пробирок уходила кому-то. Кому? Кто был тем самым Хозяином Ночи, перед которым трепетали «Три креста», выжигая себе на шеях эти знаки? Я ловила взглядом Катрину, мелькавшую между палатами до и после меня. Ни разу не видела, чтобы она несла пробирки, но ведь на её форме были карманы, разве нет?

«Держи голову ниже, Эди», — твердила я себе. У меня больше не было прикрытия прежней работы, прежних друзей. И вообще, по всем правилам, меня должны были избегать — один неверный шаг, и меня выставят за дверь. И что тогда?

Но должен же быть способ заставить Товара проговориться. Что-нибудь простое. Вроде святой воды или крестов. Вот только ни того, ни другого у меня с собой не было. Я фыркнула, оставшись одна в смотровой в ожидании пациента.

Эдуардо принял двух женщин, явно приходившихся друг другу матерью и дочерью. Младшая была примерно моего возраста; она помогала матери забраться на кушетку.

— Мне не нужна ваша помощь, меня уже исцелил курандеро, — заявила старшая, едва устроившись.

Дочь кипела от ярости.

— Да? Тогда почему в прошлый раз у тебя сахар был четыреста три?

— Курандеро? — переспросила я. Женщина энергично закивала, а потом заговорила с дочерью по-испански. Было ясно, что этот спор они гоняют по кругу уже не первый раз.

Мне не хотелось сдавать курандеро с потрохами — тем более что его внук был славным парнем, — но если он внушал людям с неконтролируемым диабетом, что они исцелены, он приносил больше вреда, чем пользы.

Дочь дождалась, пока мать выдохнется, и перевела для меня суть:

— Она думает, что он её вылечил. Он дважды над ней помолился, и теперь она здорова.

— ¡No, si me visita dos veces más, me va a curar! — упрямо бросила мать.

— Хоть каждый день ходи, мне всё равно — только не бросай уколы! — рявкнула дочь.

Они были словно зеркальное отражение меня и мамы. И, как и в случае с моей матерью, я вдруг почувствовала себя беспомощной. Я не сомневалась, что эта женщина уже слышала все доводы, почему нельзя бросать лекарства, а дочь просто устала снова и снова заставлять её слушать.

Я пошла ва-банк, ударив самой жёсткой правдой:

— Чудес не бывает. Диабет не лечат молитвами, только жёстким контролем. Если сахар не держать, кристаллы глюкозы начнут разрушать почки, рвать сосуды в руках и ногах. Вы потеряете чувствительность — перестанете понимать, горячо или холодно. А если подхватите инфекцию, в крови будет столько сахара, что микробы будут на нём расти, как на питательной среде. И тогда вы можете умереть.

Казалось, мать меня поняла, но дочь всё равно перевела, особенно выделив часть про «можете умереть». Мать осталась упрямой и гордой и повернулась ко мне:

— Я верю, что мне станет лучше. Значит, так и будет.

— Так не работает, — процедила дочь.

Мать вздёрнула подбородок.

— Для меня будет работать.

Я поспешила вмешаться, пока ситуация не накалилась ещё сильнее.

— Я понимаю, как тяжело смириться с тем, что нет никакого волшебного способа всё исправить. — Произнося это, я вдруг осознала, что говорю не только для неё. Я могла бы закрыть глаза на всё странное, что творится вокруг, и просто попытаться быть нормальной. Жить нормальной жизнью, делать нормальные вещи, помогать обычным людям. А мама тем временем умирала бы — как и положено людям с четвёртой стадией рака груди.

— Вы что-то ещё хотели сказать? — поторопила меня дочь.

Я повернулась к матери и сосредоточилась на ней.

— Вам нужно принимать лекарства. Ваша дочь вас любит. Она не хочет остаться без вас. Разве можно винить её за то, что она хочет, чтобы вы жили?

Лицо пожилой женщины на миг дрогнуло, но она тут же взяла себя в руки и театрально вздохнула:

— Ладно, ради тебя я, пожалуй, сделаю вид, что уколы помогают.

— Хорошо. — Дочь покачала головой и торопливо стащила мать с кушетки, радуясь хоть какой-то маленькой победе. Она вывела маму из кабинета, а потом на секунду обернулась и закатила глаза — мол, ну разве эти упрямые старики не сходят с ума? Я кивнула: да, ещё как.

***

На обед я вышла на улицу и наткнулась на Олимпио. Достала сэндвич, который прихватила для него, но сегодня он только понюхал и отмахнулся:

— Не, спасибо, я уже поел.

— Ладно. — Я развернула свой и проглотила чуть ли не за три укуса. — Твой дед кого-нибудь недавно «вылечил»? Ну, так, между целителями?

Олимпио хмыкнул:

— Конечно. Он всех, к кому прикасается, исцеляет.

— А пожилую женщину с диабетом? Недавно, похоже, к нему ходила.

Он прищурился:

— А что?

— Ты должен сказать ему, чтобы он так не говорил, Олимпио. Что, если та женщина пойдёт домой, бросит лекарства и умрёт?

Олимпио резко развернулся и пошёл прочь.

— Кто сказал, что он её не исцелил? Она ведь не умерла, раз сюда пришла, верно?

— Это вообще не оправдание. И даже если твой дед сам в это верит, ты-то знаешь правду. — Я догнала его и встала прямо перед ним, дожидаясь, пока он посмотрит на меня. Какие бы нелепые вещи Олимпио ни повторял, он обязан был понимать, что дед врёт.

Олимпио втянул воздух, будто собирался всё мне разжевать, потом развернулся и легонько стукнул кулаком по стене позади себя.

— Просто оставь меня в покое, ладно?

— Ладно. — Я осталась стоять, глядя, как он застыл спиной ко мне. Зря я на него наехала. Я не хотела, чтобы из-за деда страдали люди, но можно было как-то поделикатнее, а не вываливать всё в приступе утренней нервозности.

Я опустилась на землю и вздохнула. Но он не ушёл дальше.

Выждала сколько полагалось — а потом ещё чуть дольше, чтобы уж точно не показаться навязчивой, — и спросила:

— Ты что-нибудь знаешь про Reina de la Noche?

Он по-прежнему не поворачивался.

— Зачем?

— Сегодня утром на рынке на одну женщину, которая продавала футболки с этим принтом, наехали ребята из «Трёх крестов».

Олимпио фыркнул и шумно втянул воздух, чтобы сплюнуть.

— Да это на них похоже. Напугать кого-нибудь.

— Кого именно?

— «Три креста». Избивать женщин — это по их части.

Кажется, он понемногу снова начинал со мной разговаривать — или хотя бы не затыкал уши.

— А какие они, эти Правители?

— Правители?

— Ну, ты понял. Королевы.

Олимпио закатил глаза.

— Reina de la Noche — это «Королевы Ночи».

— А. — Ну да, многое вставало на свои места. И футболки с укусами, и татуировки. Я прикинула, кто мог бы носить этот титул. Единственный человек — точнее, вампир, — кого я сейчас знала и кто мог на него претендовать, была Анна. Та самая, что устроила моё изгнание.

— Олимпио, сделай мне одолжение, ладно?

— Чего?

Я выудила из кошелька две двадцатки и протянула ему:

— Купи мне маленький серебряный крестик.

— Зачем? Ты не похожа на религиозную.

— Могу ею быть.

— Но не являешься.

Врать не имело смысла.

— Нет. Это для подруги. Слушай, сдачу можешь оставить себе, просто достань, пожалуйста.

Олимпио вгляделся в меня, выискивая подвох. Не найдя, снова включил свою версию делового человека — гладкого и самодовольного:

— Без гарантий, что сегодня кто-то будет этим торговать. Я держу двадцатку просто за то, что схожу посмотреть, ясно? Потому что я могу пропустить людей, которых мог бы отправить к деду.

— Ясно. Справедливо.

Он уже собрался уходить, но вдруг обернулся:

— Только ты мне тоже сделай одолжение.

Я моргнула. Такого раньше не было.

— Конечно, что?

Он криво усмехнулся:

— Перестань притворяться, что знаешь испанский. Это просто стыдно.

ГЛАВА 12

Ровно в пять я выскользнула за дверь. Пока ждала Товара, наткнулась на Олимпио. За его спиной тихо постанывал ливневый сток.

— Ты достал? — спросила я.

Он раскрыл ладонь — на ней лежал маленький серебряный крестик, не больше моего ногтя.

— Пришлось поискать. Так что сдачи не жди.

— Ничего страшного. — Крестик был без цепочки, и я даже не знала наверняка, правда ли он серебряный, — просто блестел.

Олимпио цокнул языком.

— Твой сусто (состояние) становится всё хуже, — заявил он. — Если скоро не сделаешь лимпиезу (чистку)…

— У меня ещё есть тот сэндвич, — перебила я.

— Да ладно. — Он скрестил руки высоко на груди и отвернулся.

Упрямый и всё ещё на меня злился. И я его за это уважала.

Я посмотрела на сэндвич. Выглядел он уже совсем неприглядно. Я не следила за сумкой в поезде, и его расплющило в тонкий блин. Не хотелось тащить его домой, а на завтра брать точно не стану.

Поднялась, перешла улицу и швырнула его в ливневый сток. Может, я и правда заткнула дыру — далёкий вой вдруг оборвался.

Остальные сотрудники разошлись — Катрина, уходя, сверкнула на меня взглядом, — и последним вышел доктор Товар.

— Как мило, что ты меня дождалась.

— Ну, сам знаешь. — Я пожала плечами. — Не хотелось случайно влезть в местные разборки без присмотра.

Олимпио, который до этого делал вид, что нас вообще не существует, вдруг обернулся через плечо и закатил глаза, глядя на меня.

Крестик лежал у меня на ладони. Я всё утро и весь день крутила в голове одну и ту же мысль: вряд ли Товар был «дневным» — тот, кто по-настоящему принадлежит дню, никогда не стал бы тратить силы на работу в этой потрёпанной муниципальной клинике. Но была кровь, были татуировки, было слишком много необъяснимого. Это был худший из неплохих планов, которые у меня нашлись. Жаль только, что не было цепочки — с ней спрятать то, что я собиралась сделать, было бы куда проще.

— Доктор Товар… — начала я, словно предупреждая, а потом резко схватила его ближайшую руку обеими своими и прижала крестик прямо к его тёплой смуглой коже.

Он опустил взгляд на наши сцепленные руки, и брови его поползли вверх от изумления.

— Ты что, ко мне пристаёшь?

Я вглядывалась в него, выискивая хоть какую-то реакцию, хоть намёк на знак и не находила ничего. Вздохнула, небрежно разжала пальцы, и серебряный крестик упал на асфальт. Товар наклонился, поднял его и нахмурился, разглядывая.

— Серьёзно. Опять это?

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у меня.

Он подбросил крестик и поймал, крутя между большим и указательным пальцами, будто это был только что сорванный одуванчик.

— Кресты, серебро — все об этом знают. Я тоже телевизор смотрю. — Он покачал головой, не сводя с меня пристального взгляда. — Ты правда думала, что я вампир?

— Нет. Ты стоишь на дневном свету. Я думала, может, ты на кого-то работаешь.

Тут Олимпио развернулся уже целиком, глаза у него стали круглыми, и он уставился на нас, крутя головой, будто следил за теннисным матчем.

— Из-за какой-то крови? — голос Товара потемнел, стал громче. — Ты сразу подумала на вампиров? Ты медсестра, тебе положено мыслить научно, разве нет? Если бы мне нужен был кто-то, кто верит во всю эту ерунду, я бы просто нанял Олимпио.

— Эй! — возмутился Олимпио.

— Ты не можешь отрицать, что это странно, — не сдавалась я, делая шаг ближе. — Столько совпадений. Татуировки в виде укусов, кресты на шеях, кровь…

Его рука вдруг перехватила мою, и я осеклась.

— А ты не можешь отрицать, что зациклилась на этом, — сказал он.

— Может, и так, — призналась я и не стала вырываться. Он поднёс мою руку и шлёпнул крестик обратно в раскрытую ладонь.

— Не знаю, во что ты веришь, Эди, но мы тут не в «Секретных материалах» живём. — Он переводил взгляд с крестика на меня и обратно. Его глаза смягчились — в них читалась жалость. — Что бы ты там ни видела, какие бы призраки из прошлого за тобой ни гнались — забудь о них. Тебе нужно двигаться дальше.

«Всё не так просто. Если я двинусь дальше, мама умрёт», — хотелось выкрикнуть это во весь голос, до хрипоты. Но вместо этого с языка сорвалось ядовитое:

— Ладно. Хорошо.

Он отпустил мою руку и отступил на шаг, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

— Мне пора. У меня сегодня вечером личные дела. Но уверен, Олимпио тебя доведёт до станции и проследит, чтобы ты добралась в целости и сохранности.

Я так крепко сжимала крестик в ладони, что он впивался в кожу. Сунула его в карман и сделала глубокий вдох, будто выныривала из глубокой воды.

— Конечно. Я в порядке. — «И не нужна мне ни твоя забота, ни твоя жалость».

— Ладно. — Он кивнул, словно мы обо всём договорились, и развернулся, чтобы уйти.

***

Олимпио дождался, пока доктор Товар уйдёт вперёд на полквартала, а потом забежал вперёд меня и резко обернулся.

— Ты правда веришь в вампиров?

Я вздохнула и не стала отмалчиваться. Конечно, к этому всё и шло. Крестик теперь лежал в кармане. Если бы только и меня саму можно было так же аккуратно спрятать подальше отсюда.

— А Дама-Осёл — она настоящая? — спросил он следом.

— Кто?

— Дама с головой осла. Если окажешься ночью под мостом у станции, она вылезет и заберёт тебя.

Я ухватилась за эту нелепицу, лишь бы не думать о своих настоящих проблемах.

— И зачем ей голова осла? И где она берёт сено, чтобы есть?

— Она не ест сено — она ест маленьких детей, которые в неё верят. Вот поэтому я и не верю. То есть не верил, но… — Тут до него дошло, и осознание вспыхнуло на лице, яркое, как солнце над спокойным океаном. — А может, надо верить? Она правда существует? Ох, если она настоящая…

Я подняла руку, и Олимпио затих.

— Вампиры — настоящие. Дама-Осёл, скорее всего, нет.

— Ух ты. — Он прищурился, глядя на меня. — Откуда ты знаешь?

Мы уже почти дошли до станции. Вокруг бурлила толпа: люди сходили с поездов, шли домой. Лавка той женщины, на которую напали утром, исчезла — её место заняла другая, будто той и не бывало. Пирамида из рулонов туалетной бумаги почти растаяла.

— Сейчас я тороплюсь. Давай пообедаем завтра? Я всё расскажу, ладно?

Он подпрыгивал с ноги на ногу от нетерпения, но в конце концов кивнул.

— Ладно. Завтра. Ты обещала. Не забудь.

— Не забуду, — сказала я и нырнула в людской поток, спускавшийся по лестнице, чтобы успеть на следующий поезд.