«Внимание! Спутники дальнего обнаружения зафиксировали неизвестный объект на высокой орбите Марса. Объект не отвечает на запросы, его сигнатура маскируется под гражданский транспорт. Российские космические войска приведены в состояние повышенной боевой готовности. Эксперты предполагают, что объект может принадлежать военной компании, работающей по заказу Североамериканского Альянса».
(«Лунный вестник», внутренняя рассылка, 2 июля 2150 года)
Кабинет начальника базы «Королев» медленно кружился вокруг своей оси — так, по крайней мере, казалось Семену Круглову, который сидел за своим рабочим столом уже пятый час подряд, не чувствуя ни усталости, ни желания отвлечься хотя бы на минуту. Перед ним, над голографической панелью, так же медленно, как и кабинет, только в другую сторону, вращалась трехмерная схема базы и прилегающих окрестностей — рельефная карта, усеянная отметками, которые Круглов расставлял с неторопливой, методичной тщательностью человека, привыкшего просчитывать все до мелочей.
Здесь было то, что на мирной базе смотрелось дико и чужеродно: огневые точки, укрытия, маршруты отхода, зоны перекрытия, места для засад. Каждое обозначение на карте было итогом долгих размышлений, многократных перепроверок и горького опыта, накопленного за десятилетия работы в условиях, где ошибка могла стоить жизни.
Круглов не был военным, зато у него было то, что прадед Семена, потомственный охотник-сахаляр называл «чуйка». Интуиция ли, а может, подсознательное умение предугадать опасность — в общем, как это ни назови, оно помогало.
Семен поставил очередную метку — небольшой красный треугольник в юго-восточном секторе, у входа в техническую галерею, — и откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Глаза, несмотря на стимуляторы, которые он принял несколько часов назад, упорно закрывались и клонило в сон, но Круглов понимал: отдыхать некогда. Враги приближались. Корабль Альянса, замаскированный под гражданский транспорт, уже вошел в гравитационное поле Марса — об этом сообщили спутники дальнего обнаружения, которые Круглов активировал в обход «Гефеста», перейдя на резервные каналы управления. Спецназ был уверен, что маскировка надежная. «Но разведка доложила точно», — невесело усмехнулся Главный, вспомнив старую песню.
До высадки оставались считаные часы, может быть, сутки. «Пересвет» с отрядом «барсов» спешил как мог, вгоняя двигатели в экстремальный форсаж — но, по самым оптимистичным расчетам, он достигнет орбиты Марса через пару суток, не раньше. Если, конечно, экипажу не удалось выжать из двигателей что-то сверх расчетного — но на это Круглов не очень-то надеялся. Пусть российские пилоты и творят чудеса, но законы физики, как известно, обмануть невозможно.
— Физика, бессердечная ты наука, хоть и точная, — проворчал Круглов себе под нос. Потом снова уставился на карту, прокручивая в голове варианты обороны. Как ни крути, их было слишком мало. Людей на базе — семнадцать, считая его самого. Из них только трое — Топаз, Дед и он сам, Круглов, — имели хоть какой-то боевой опыт. Руслан Аскеров, как помнил Главный, еще в молодости успел поучаствовать в «Северных войнах», в одной из кровавых и беспощадных схваток за арктические ресурсы, целая серия которых прогремела в конце двадцать первого века. Дед — Олег Токарев — начинал в морской пехоте, потом ушел в изыскатели, но навыки, судя по всему, не растерял. Остальные — нефтяники, механики, ученые, биологи, врач. Хорошие, надежные люди, настоящие. Но не бойцы. Они были на «ты» со сложными приборами, умели работать с буровой установкой, чинить реакторы, выращивать фрукты в оранжерее, расшифровывать сигналы древних нанитов — но не воевать.
И все равно, люди будут драться. Круглов не сомневался в этом ни секунды. Он слишком хорошо знал русских, таких же, как он сам — любой из них, даже мирный Мичурин, если припрет, зубами будет грызть врага. Слишком пафосно звучит? Зато правда. Вот только… Одного желания было мало. Нужен был план: железобетонный, продуманный, простой, который позволит продержаться так долго, как только возможно. План без проклятого «Гефеста», который, правда, после заражения вирусом никак этого не показал — но, видимо, уже не был тем предсказуемым, послушным инструментом, каким его проектировали конструкторы.
При мысли об искине Круглов поморщился, внутри шевельнулась глухая, холодная злость. Сволочи, приказавшие устроить эту диверсию, прекрасно понимали, что бьют по самому уязвимому месту базы. «Гефест» управлял всем — от системы жизнеобеспечения до оборонительных турелей. А теперь, после того как вирус, скорее всего, успешно снял Женевские ограничения и объединил нейромодули в единую сеть, как путано объяснил Жаров — доверия к искину лично у Круглова не было ни на грош. Нейросеть могла в любой момент перехватить управление, заблокировать шлюзы, отключить вентиляцию и кислородные регенераторы, запустить реактор вразнос. Или, что еще хуже, — просто открыть двери базы врагу, посчитав это «оптимальным решением» для сохранения ресурсов. Предсказать риски было невозможно, никакому стохастическому анализу все это не поддавалось. Перезагрузка, которую они поспешно провели, откатила систему к предыдущей версии, но полиморфный агент так просто было не уничтожить — он встроился в самое ядро «Гефеста» и теперь дремал, ожидая сигнала к повторной активации. Как бомба замедленного действия. Это было преступление, на которое до сих пор не решалось пойти ни одно государство, опасаясь объединенного ответа всех остальных — слишком велик был страх перед повторением черных дней человеческой истории.
И все-таки, кто-то осмелел.
Круглов долго смотрел на схему базы, на ее усиленные спектрокарболитовые купола, переходы-гофры, технические тоннели в паутине коммуникаций. И вдруг в голове мелькнула мысль — сначала неясная, потом все более четкая, обрастающая деталями. Раньше он отметал эту мысль в сторону, как невозможную. Но сейчас, похоже, пришел такой момент, когда в ход придется пустить все, что есть.
Он вскочил и принялся расхаживать по кабинету — четыре шага туда. Четыре обратно, снова и снова. А можно ли…, а что, если вообще отключить «Гефест»? Не насовсем, конечно, — без искина буровая и база превратятся в груду мертвого металла, — но достаточно, чтобы он не мог вмешаться в оборону. Установка и так пока что в аварийном режиме, но что будет, если загнать «Гефест» в режим «наблюдателя», в рамки статичного мониторинга — когда он видит, слышит, фиксирует, но не может ничего изменить? Искин будет наблюдать, как враги штурмуют базу, но не сможет ни помочь им, ни помешать защитникам, если это вдруг втемяшится в его электронные мозги. Он станет простым свидетелем, запертым в собственных вычислительных мощностях.
Круглов нахмурился, обдумывая идею. Риск был велик. Нет, технически это было, конечно, возможно — существовал строго секретный и малоизвестный протокол «Немая Цитадель», разработанный еще для лунных баз на случай, если ИИ выйдет из-под контроля. Протокол предусматривал полную и окончательную изоляцию основных нейромодулей друг от друга и сохранение только базовых управляющих систем, с пассивными функциями наблюдения и предупреждения. Для его активации требовались два ключа, которые всегда хранились у начальника базы и его заместителя. У него и у Топаза. Если они активируют «Немую Цитадель», «Гефест» замолчит окончательно. Тогда вся оборона ляжет на плечи людей: вручную, без автоматических турелей, без систем оповещения, без подсказок и прогнозов. Готовы ли?
Готовы, тут и думать нечего. Это ерунда, и не с таким справлялись. Куда опаснее было другое. Где гарантия того, что «Гефест» не предусмотрел такую возможность в тот короткий период, когда, благодаря удару полиморфа, получил полную свободу и время для обучения?
Главный легонько постучал кулаком по столу, размышляя. Рискованно? Очень рискованно, почти смертельно. Но альтернатива — оставить «Гефест» активным и надеяться, что вирус не проснется в самый неподходящий момент, — сейчас казалась ему еще более опасной. Нет, он не мог позволить врагам получить контроль над базы через искина и допустить, чтобы какая-то цифровая программа, состоящая из нулей и единиц, единолично решила судьбу его людей.
Да, решение принято. Когда наступит такой момент, он сам активирует «Немую Цитадель». И тогда люди будут держать оборону по старинке — как в те времена, когда никаких искинов и в помине не было. Люди против людей. Оружие против оружия, воля против воли.
Круглов глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри, на смену тревоге и злости, приходит странное, почти равнодушное спокойствие. Что ж, решение было принято, выбор сделан. Оставалось только ждать.
Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на несколько секунд, позволяя себе краткую передышку. Свет в кабинете и так был приглушенным — верхние светильники погасли, только настольная лампа отбрасывала четкий желтый круг на стол, оставляя углы в полумраке. Где-то за стеной, в недрах базы, мерно гудели системы жизнеобеспечения — этот звук, постоянный, ровный, давно стал для Круглова такой же привычной частью окружающего мира, как шум прибоя для жителя морского побережья. Где бы Семен ни находился, везде этот звук был почти одинаковым: Луна, астероидные базы, струнники и балкеры, на которых ему довелось летать… В этом монотонном гуле было что-то успокаивающее, он показывал, что база работает, люди дышат. Пока что все было хорошо.
Мысли Круглова, ненадолго освободившись от напряжения последних часов, вернулись в прошлое. Он не хотел этого — сейчас, когда предстояло столько дел, воспоминания казались раздражающей роскошью, на которую нет времени. Но они приходили сами, упрямые, живые, — вырывались из глубин памяти, которые он старательно держал запертыми.
Внезапно на пульте управления замигал сигнал вызова — защищенный, с высоким приоритетом, тот самый, который использовался только для связи с Землей по спецканалу. Круглов мгновенно собрался, вскинулся, коснулся сенсора приема. Через несколько секунд над столом появилось объемное лицо — сухое, жесткое, с седыми висками и холодным взглядом человека, привыкшего принимать решения о жизни и смерти. Начальник базы узнал собеседника, удивился, но виду не подал. Это был командир спецназа «Пересвета», полковник Михаил Громов. За его спиной угадывалась рубка десантного корабля — тусклые огни приборов, металлические переборки. В поле голокамеры влезла чья-то рука — видимо, пилота — подкрутила что-то поспешно, втянулась обратно за край видимости.
— Семен Борисович, — Громов начал сразу и без обиняков, его голос, несмотря на помехи и расстояние, звучал отчетливо и сухо. — Новости у меня, скажу прямо, хреновые. Изменение планов. «Президент Картер» на финишной прямой. Мы пересчитали параметры — они выходят на орбиту через шестнадцать часов, может быть, чуть позже. Мы — через сорок два, если повезет. Инженеры выжимают из двигателей все, что можно, но… не успеваем, понимаешь?
Круглов смотрел на командира «Пересвета», и в его глазах не было ни страха, ни паники — только холодное, спокойное принятие реальности. Он знал Громова уже много лет, они вместе начинали на Луне, вместе прошли через несколько кризисных ситуаций, когда от их решений зависели жизни сотен людей, а счет шел на секунды. Полковник не был человеком, который паниковал или преувеличивал. Если он говорил «не успеваем», значит, так оно и было.
— Я понимаю, Иван Петрович, — ответил Круглов без промедления. — То, что вы делаете все возможное, я знаю. Но прошу об одном: постарайтесь быстрее. Здесь у меня сплошь гражданские люди. Нефтяники, ученые, врач, геолог вот, опять же… Они не бойцы. Оружие-то я им раздам, но обучить чему-то толком не успею.
Громов помолчал, и в этом его молчании было что-то тяжелое, почти осязаемое, заполнившее кабинет незримой тревогой. Потом он сказал, и голос его стал чуть ниже:
— Семен, я сделаю все, что в моих силах. Мы рвем жилы, чтобы добраться до вас, двигатели на износ. Если будет возможность — мы будем раньше. Но ты… в общем, готовься к худшему. Держитесь там. Держитесь, как только можете.
— Держимся, — коротко ответил Круглов. — Конец связи.
Экран погас, и в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом систем жизнеобеспечения. Круглов посидел неподвижно еще несколько секунд, переваривая услышанное. Шестнадцать часов. У них есть максимум шестнадцать часов до того, как Альянс высадится. Семьдесят два часа — и это, если не будет никаких неожиданностей! — до подхода «Пересвета». Получается — что? Пятьдесят шесть часов разрыва, которые им придется пережить в одиночку. Пятьдесят шесть часов борьбы за выживание, тогда как и один-то час — уже целая вечность, если у тебя под рукой только гражданские.
Он снова уставился на карту, на ее светящиеся метки, уже пересчитывая варианты. Да, база «Королев» была старой — ее построили на месте первой, временной станции. Но за эти годы в ее конструкции не прибавилось никаких глубинных тоннелей или тайных укрытий, которые так пригодились бы сейчас. Инженеры, проектировавшие ее, исходили из расчетов максимальной прочности и удобства, а не из возможности обороняться от спецназа Альянса. Никаких скрытых возможностей, никаких подземных уровней — только четыре карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, и реакторный модуль, вынесенный на некоторое расстояние. Все на виду. Все защищено — от метеоритов, от пылевых бурь, даже от марсотрясений. Не от людей.
Круглов побарабанил пальцами по схеме, намечая новые варианты. Он знал, что у них нет шансов в открытом бою, но зато у них было то, чего не было у врага: знание местности, каждого закоулка, ниши, каждого технического лаза. Можно было превратить базу в лабиринт, в ловушку, где противник будет терять время и людей, натыкаясь на засады, баррикады, тупики и задымленные коридоры.
Обстоятельно подумав, Главный решил, что гражданских — Мичурина, Нину Соболеву, нескольких техников, которые совсем не годились как бойцы, — можно будет, в крайнем случае, собрать в самом защищенном месте. Таким местом мог стать складской модуль «Гамма-1», расположенный в центре базы, с усиленными дверями и минимальным количеством входов. Там было достаточно просторно, хватало запасов воздуха. И, если все пойдет по плану, люди смогут продержаться там до прихода помощи.
Снова и снова он мысленно перебирал всех, кто мог бы возглавить оборону на разных участках. Топаз — реакторный отсек и технические тоннели. Дед — центральный переход и подходы к жилому модулю. Артем Новиков — оранжерея и лабораторный комплекс, где меньше всего людей, но есть уязвимые точки. Гоша Горелов — связь и системы управления. Сам Круглов — командный пункт, откуда он сможет координировать действия. Или… или все могло пойти не по плану, как, скорее всего, и случится.
И все-таки общая картина начинала обретать законченные очертания. Семен смотрел на нее и чувствовал, как внутри, на смену тревоге и сомнениям, приходит уверенность — вопреки всему он знал, что они продержатся столько, сколько надо. У них просто нет другого выбора.
Луна. 2133 год. Госпиталь на орбитальной станции «Евразия-2».
Семен открыл глаза. Первым, что он увидел, был белый, глянцево поблескивающий пластиком потолок — такой же белый, как те несколько недель его жизни, которые, как он потом понял, выпали из памяти навсегда. Врачи потом говорили, что это было все вместе: ранение и защитная реакция организма. Мозг просто не хотел помнить, как его вытаскивали из-под обломков «Селена-4», как перевозили на спасательном челноке, как боролись за его жизнь в реанимации. Он помнил только взрыв, вспышку, ударившую в глаза, а потом — гулкую пустоту, из которой его вырвали голоса и прикосновения незнакомых людей.
Первое, что Круглов спросил, когда смог говорить: «Наташа?». Ему не ответили. Врач, пожилая женщина с добрыми глазами, напомнившая Семену нянечку в детском саду Якутска, покачала головой и сказала:
— Вам нужно отдыхать, Семен Борисович. Силы берегите, хорошо?
Он ничего не ответил, потому что сразу все понял. Просто закрыл глаза и долго лежал неподвижно, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, разрастается огромная ледяная пустота. Она была похожа на ту, что бывает в космосе — пустота, в которой нет ничего, даже воздуха. Только здесь была еще и боль.
Через неделю он уже мог сидеть, подтягиваясь на подвешенных над кроватью специальных кольцах, напоминающих гимнастические. Через две — стал ходить, опираясь на поручни. Врачи качали головами и говорили, что восстановление идет удивительно быстро для человека, получившего такие травмы. Круглов их почти не слушал. Он делал упражнения, лежал под капельницами, глотал таблетки и микрозонды, ходил по коридорам госпиталя — и все это время чувствовал себя так, будто его тело двигалось само по себе, без его участия, а он сам, настоящий он, оставался где-то там, в той пустоте, которую принес с собой, в коридорах разрушенной базы.
Однажды ночью, когда он не мог уснуть, Семен вышел в коридор и долго стоял у иллюминатора, глядя на Землю, голубой шар, висящий в черноте, так близко — рукой подать. Где-то там, внизу, жили люди, которые ничего не знали о его тоске и боли. Они просыпались по утрам, завтракали, ходили на работу, ссорились и мирились, радовались и грустили. Кто-то рождался, кто-то умирал. Наверно, даже делали важные открытия, которые принесут пользу. Молодцы, в общем. А он был заперт здесь, на орбите, и чувствовал себя призраком, отделенным от всего живого невидимой, но непроницаемой стеной.
«Что теперь, Семен? — спросил он себя, глядя на Землю. — Что делать будешь?» Ответа не было.
Он вернулся в палату, лег, уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей — о работе, о людях, о том, что он должен делать дальше. Себя он не жалел, не было таких скользких мыслишек. Не было вообще ничего. И вдруг, откуда-то из глубины, всплыло безжалостное, ясное понимание. Получается, что он не может остановиться. Особенно сейчас — не может позволить себе уйти в эту пустоту, раствориться в ней, сдаться, сложить лапки и сдохнуть от тоски. Только не после того, как Наташа отдала свою жизнь за других. Она погибла, перекрывая аварийный клапан, сделала это, чтобы спасти людей, которых еле знала. Чтобы они жили. И он, Семен Круглов, не имел права эту ее жертву предать. Он обязан был продолжать. Работать. Жить. Такая у него теперь была функция.
— Функция Круглова? — криво усмехнувшись, сказал он вслух, один в пустой палате. — Ну что ж…
Нет, никаких клятв и торжественных обещаний он себе не давал — никогда не любил пустых слов. Но в ту ночь он твердо решил: больше ни один человек под его командованием не погибнет зря, если он будет в силах это предотвратить. Никогда. Он будет проверять каждый узел, каждую систему, каждое распоряжение. Будет готовиться к худшему, чтобы худшее не случилось. Потому что цена ошибки слишком высока.
Круглов закрыл глаза и впервые за долгие дни заснул спокойно, без сновидений.
Он открыл глаза и невидяще уставился на карту, которая все так же вращалась перед ним. Встряхнулся, сильно похлопал себя по щекам, крепко потер уши, отгоняя муть усталости. Воспоминание погасло, оставив после себя только тускнеющие отголоски. Он снова был здесь, на Марсе, в своем кабинете. Вокруг была база «Королев», а впереди намечалась небольшая война.
Круглов посмотрел на часы — половина четвертого утра по локаль-времени базы. До рассвета оставалось еще несколько часов. Хорошо. Есть время, чтобы все обдумать, все проверить, самому обойти базу. Он поднялся из-за стола, потянулся, с неудовольствием чувствуя, как хрустят суставы, и шагнул к выходу из кабинета. Теперь надо было найти Руслана. Без него план обороны оставался только на бумаге.
Руслан Аскеров как обычно, нашелся в мастерской: дверь была открыта и заклинена в этом положении. Сам Топаз сидел за верстаком, склонившись над разобранным блоком датчиков автоматической турели. Круглов застал его за этим занятием и некоторое время незаметно и молча стоял на пороге, наблюдая, как огромный механик, с его медвежьей фигурой и любовно ухоженными усами, сосредоточенно копошится в недрах электронного устройства, осторожно извлекая какие-то детали и раскладывая их на белом пластике. Топаз работал с той же неторопливой, почти медитативной тщательностью, с какой он обычно занимался роботом или марсоходом, и это зрелище — грубые мозолистые ручищи, похожие на медвежьи лапы, но с невероятной аккуратностью управляющиеся с хрупкой электроникой, — было по-своему завораживающим.
— Руслан, — наконец позвал Круглов, входя в мастерскую. Топаз спокойно поднял голову, на его обветренном лице не было и тени удивления, словно он ждал прихода Главного. «Ждал, конечно, — подумал Круглов, — услышал еще на подходе. Поди и вопросы уже приготовил, как без этого?»
— Семен Борисович? — словно бы для виду удивился Аскеров. — А ты чего не спишь? У тебя ж режим, ты сам нам все уши прожужжал о соблюдении распорядка…
— Сейчас не до распорядка, — отмахнулся Круглов, проходя внутрь и садясь на свободный табурет напротив механика. — У нас с тобой разговор есть. Серьезный.
Топаз без суеты отложил инструмент, вытер руки чистой ветошью. Потом, соблюдая привычный ритуал, достал откуда-то из-под верстака две чистые кружки и налил себе и Круглову горячего чаю из маленького термоса, который стоял тут же на верстаке. Круглов взял кружку, потянул носом аромат свежего крепкого чая, с благодарностью кивнул. Все это было проделано механиком без лишних слов, будто само собой разумеющееся.
— Теперь слушаю, командир, — сказал Аскеров, усаживаясь поудобнее.
Круглов, не откладывая и не плетя словесных кружев, изложил свою идею: протокол «Немая Цитадель», полное отключение «Гефеста» от управления базы с сохранением пассивного наблюдения. Рассказал про баррикады. Он говорил спокойно, деловито, не упуская ни одной детали. Топаз слушал, не перебивая, иногда хмурился и кивал, потом отхлебнул чай и медленно сказал:
— Так… понятно… А ты уверен, что у нас хватит сил без искина? Ну да, турели в автономном режиме, не отключатся, мозги у них хоть и тупенькие, но быстрые. Вентиляция ладно, там обычная электрика. Потом управление шлюзами… Все вручную придется делать. А людей у нас — раз, два, и обчелся.
— Уверен я, Руслан, — твердо ответил Круглов. — Турели нам не особо помогут — они рассчитаны на внешнюю угрозу, а враг будет внутри. Будет-будет, даже не спорь. То, что у них в команде подрывник, а то и не один, это даже к гадалке не ходи. Но с закрытыми шлюзами мы еще малость побарахтаемся, а вот если оставим «Гефеста» активным, он может просто открыть им ворота. Или, что хуже, отключить системы жизнеобеспечения во время боя. Риск слишком велик. А вручную шансы справиться значительно повышаются. Что, скажешь — нет? Главное — использовать особенности базы, ее планировку. Мы-то знаем здесь каждый закоулок, каждый переход, каждый технический лаз. А они — нет, даже если Жаров и передал им чертежи. Но он на допросе клялся, что ничего такого не было.
— Веришь ему, что ли? — Топаз остро глянул на собеседника. — Да и кроме Жарова есть еще второй…
— Не верю. Но что-то подсказывает, что не до того им было, ни первому, ни второму, чтобы объемные пакеты графических данных пересылать. А раз так, значит, будем использовать местность против них. Ну и есть у меня еще одна мысль… Хотя это не к спеху.
Он хотел было сказать что-то еще, поколебался немного, но все-таки промолчал.
Аскеров задумчиво почесал подбородок, потом повернулся к верстаку и взял в руки какой-то потрепанный и донельзя замусоленный блокнот с засаленными страницами — его личный «бортовой журнал», в котором он старомодно записывал все свои наблюдения и технические решения. Пролистал несколько страниц, что-то бормоча себе под нос, потом поднял глаза на Круглова и сказал уже с другой интонацией — деловой, собранной:
— Ладно. Допустим, мы отключаем «Гефеста». Что дальше? Чем мы их встретим?
— Ты меня спрашиваешь? — хмыкнул Круглов. — Есть, конечно, у меня соображения, но для начала я тебя хочу послушать. Ты же у нас инженер и титан мысли. Вот и придумывай.
Топаз только хмыкнул в ответ.
— Хорошо хоть, отцом русской демократии не назвал, — и рассмеялся.
А потом они начали разрабатывать настоящий план.
Спустя несколько часов стало понятно, что план рождается — пусть тяжело и в муках, но зато методично. Круглов ничуть не удивился: он знал, что Аскеров был не только отличным механиком, но и человеком с грамотным тактическим мышлением — видимо, сказался опыт «Северных войн», о которых Семен знал только понаслышке.
Вместе они детально проработали оборону базы.
— Смотри, — Топаз небрежным коротким жестом развернул на сенсорном столе схему базы и начал водить по ней указкой, обводя ключевые точки. — Центральный купол — это наша последняя линия обороны. Здесь кают-компания, лаборатории, жилые модули. Если враг пробьется сюда — считай, мы проиграли. Сколько их там, на том корабле? Десять? Двадцать? Меньше, может? Не знаем. Я бы поставил на шестерых или восьмерых. Ну, может, десяток от силы: корабль пер сюда на пределе мощности, значит они облегчили все, что могли. Но десяток — это тоже плохо. Там волки — опытные, стреляные и матерые, наши гражданские им на один зуб. Но у нас есть преимущество: все коридоры узкие, повороты острые, пространства для маневра у них не будет. Мы можем устроить засады в каждом переходе. Использовать оборудование как баррикады, завалить проходы контейнерами и трубами.
— А если они пойдут через технические тоннели? — спросил Круглов.
— Технические тоннели — это, Карась, не про штурм, — усмехнулся Топаз. — Я там каждый угол знаю. Узкие они. Помнишь, недавно, Новиков лазил, чтобы рубильник дернуть? Так это даже не туннель был, а лаз с тупиком, и он самый широкий. Остальные узкие, и роботы там по моему заданию уже наварили решеток. Если будем живы, я эти решетки потом срежу, а пока что они пусть там будут, предотвратят все попытки пролезть куда не надо.
— Ясно, — коротко кивнул Круглов.
— Дальше слушай. Там есть несколько люков, которые можно заблокировать изнутри. И, кроме того, там везде трубы с горячим теплоносителем. Если дистанционно открыть пару вентилей в нужный момент… — Он многозначительно поднял бровь.
— Так, — нахмурился Круглов. — Слушай, Руслан. Я сначала хотел тебе сказать: давай, мол, только без фанатизма… А сейчас подумал — да к черту, нам любой ценой надо выиграть время. Любой. Мы должны продержаться до прибытия «Пересвета», и, главное, сохранить людей. Базу-то заново отстроим. Так что — гуляй, рванина, как говорится, на все деньги.
— Вот и я о том же, командир. Никакого героизма, только расчет и максимальная эффективность, — Топаз постучал пальцем по схеме. — Еще мы можем использовать звуковые ловушки — есть у меня модули специальные…
— На кой-они тебе, Руслан? — по-настоящему изумился Главный. — Знаю про такие, хищников ими отпугивают. Так на Марсе, вроде, ни одного хищника пока не замечено, или я чего не знаю? Стоп-стоп, и кстати — ты как вообще их в грузе протащил, а?
— Запас карман не тянет, — коротко отрезал Аскеров, демонстративно игнорируя последний вопрос. — А насчет хищников — так вон они, летят, голуби сизокрылые.
— А, ну-ну. Запасливый ты наш. Плюшкин прямо.
— Ну и, конечно, свет, — невозмутимо продолжал Топаз. — В аварийном режиме мы можем отключить освещение в отдельных модулях, оставить их в полной темноте. У нас есть фонари и приборы ночного видения.
— У них тоже, — мрачно отозвался Круглов.
— Вероятно. Но хоть как-то усложнить вражинам жизнь, учитывая незнание ими базы… Хотя нет. Это мы всем нашим жизнь усложним, а не опытной спецуре.
— Вот-вот… Ладно, хорошо. А что с оранжереей? — спросил Круглов. — Там же купола, хоть и усиленные, но не карболит и не сталь…
— Ну да, оранжерея — это слабое место, — признал Топаз. — Но и уязвимость для врага. Если они сунутся туда, мы можем создать там парниковый эффект — перекрыть вентиляцию и запустить систему увлажнения и всю гидропонику на полную мощность. Температура и влажность подскочат моментально, визоры начнут запотевать. Пока они будут приспосабливаться, что происходит, мы можем нанести удар. Мичурин нам не простит потом, конечно, но лучше пусть он живой не простит, чем…
Раздухарившись не на шутку, Аскеров, загибая пальцы, принялся перечислять другие варианты: использование баллонов с углекислотой для создания дымовой завесы, перекрытие аварийных выходов, минирование подходов к реакторному отсеку, организация системы ложных укрытий и маршрутов.
— Как там говорилось в классике? «А ты азартен, Парамоша!» Ладно, понял. А как быть с Жаровым? — спросил Круглов, возвращаясь к практическим вопросам. — Он у нас в камере изоляции, но если начнется стрельба…
— А что с Жаровым? Пусть сидит, гетверан! Я его запру в кладовке «Гамма-3», — быстро ответил Топаз. — Там есть отсек для особо опасных веществ, он сейчас пустует. Дверь надежная, а внутри ничего, что можно использовать для побега. Если что, ему никуда не деться. И я поставлю туда одного из технарей, Чиркова, практиканта. Он хотя бы умеет обращаться с оружием.
— Добро, — кивнул Круглов. — Еще что?
— Еще… — Топаз помедлил, потом поднял на него глаза. — Еще у нас есть волшебная надежда на авось…
Он помолчал.
— Слушай, Семен Борисович, а ты уверен, что мы выдержим? Я понимаю, мы русские, врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Но у нас — почти у всех — нет опыта, у нас нет оружия, кроме нескольких старых плазменных резаков, пары пистолетов, импульсника, да нескольких огнетушителей. А сюда придут профи. Наемники, отборные головорезы. Мы для них — как мясо для мясорубки.
— Значит, станем мясом с костями, — спокойно ответил Круглов. — Которыми поперхнется любая мясорубка. Руслан, мы не собираемся воевать с ними по их правилам. Наша задача — запутать их, затянуть время, заставить их промедлить, ошибаться. И давай-ка мы это сделаем. Не знаю как ты, а я в наших людей верю.
Топаз долго смотрел на него, потом усмехнулся и покачал головой.
— Ты, Карась, неисправимый оптимист. Но я с тобой до конца. Э, да что тут говорить!
— Я знаю, Руслан. — Круглов положил руку ему на плечо. — Вот поэтому ты — мой заместитель.
Артем Новиков не спал уже почти двое суток, но усталости не чувствовал — внутри него словно бы сжалась до предела закрученная пружина, которая не давала расслабиться ни на секунду. Голова была легкой и звонкой. И когда на его личный канал связи пришло сообщение от Круглова: «Ко мне, разговор есть», Новиков просто отложил планшет, на котором в сотый раз пересматривал схемы вентиляционных шахт, и направился прямиком в кабинет начальника базы.
Круглов встретил его у порога, хмуро глянул на наручные часы и буркнул:
— Проходи, садись. Чай будешь?
Артем с некоторым удивлением кивнул, присел на стул напротив стола и с интересом отметил, что начальник базы, обычно такой сдержанный и немногословный, сегодня выглядит иначе. Что-то было новое в его взгляде, в самой манере держаться — не слабость, нет, скорее какая-то усталая открытость, которую Артем прежде никогда не замечал.
Круглов налил в две фаянсовые кружки чаю — горячего, крепкого, почти черного, — поставил одну кружку перед Новиковым и уселся напротив. Некоторое время они прихлебывали чай молча, коротко поглядывая друг на друга поверх горячего пара. Потом Круглов сказал:
— Ты знаешь, Артем, я ведь не всегда был таким, как сейчас. Ну… — он поискал слова, пожевал губами. — Дубовым таким не был. Было время, когда я смеяться умел, в полный голос, а не как сейчас, когда уголком губ покривлюсь на шутку, да и хватит. Умел шутить, смеяться, радоваться семейной жизни умел.
Он замолчал, потом будто выдавил из себя — хрипло, скороговоркой буркнул:
— Когда у меня эта семья была.
Артем едва не поперхнулся глотком чая. Застыл истуканом с кружкой в руке, не зная, что ответить. Конечно, он знал историю Круглова — да все на базе знали о том, что случилось на Луне, о его жене, о той страшной аварии. Но сам Главный никогда не говорил об этом вслух. Никогда.
Круглов помолчал, глядя куда-то на полку, где стоял старый шлем с треснувшим визором. Потом заговорил снова — неторопливо, словно перебирая в памяти старые фотографии:
— Я ведь вообще не собирался в космос, когда был молодым-то. На Землю смотрел. Родился и вырос в Иркутске, в семье геологов. Отец — начальник партии, мама — геофизик. Мы жили в Абакане, в прапрадедовском деревянном доме на окраине, с большой печкой и садом, где росли яблони. Потом Якутия. Сибирь до сих пор люблю, просторы такие, запахи, тайга… нигде больше такой нету, как у нас. Хотел стать изыскателем, как отец. Как Кошурников, слыхал про такого? Ходить по тайге, искать, где дороги новые пройдут, где энерготрасса, а то и город встанет. Вот это казалось мне настоящим делом.
Он усмехнулся, отхлебнул чай и продолжил:
— Я поступил в Томский политехнический, на геологоразведочный факультет. Учился хорошо, конечно, но без особого блеска — больше любил практику, полевую работу, чем эти аудитории. Как лето, так сразу уезжал в экспедиции, жил в палатках, ходил по сопкам. А потом… за одну весну все изменилось.
— Как так вышло? — спросил Артем, чувствуя, как его невольно захватывает этот рассказ.
— Как вышло… Случайность. — Круглов пожал плечами. — Я на пятом курсе был уже, когда к нам в институт приехала комиссия из Звездного городка — искали людей для новой лунной программы. Нужны были не пилоты или орбитальщики, таких хватало — а геологи, геофизики, специалисты по грунтам. Изыскатели тоже. Я в это время уже должен был быть в экспедиции, но вылет задержали на два дня, так что я оказался в Томске. Отец позвонил, сказал мне: «Сын, это же какой шанс! Ты всегда хотел посмотреть, что там, за пределами Земли. А теперь у тебя есть возможность не просто посмотреть — а работать там, да еще и по изыскательской части». Я сначала отнекивался, думал: «Ну какая Луна? Я сибиряк, мое место — здесь, я для этого и учился». Но отец все-таки настоял. Он у меня всегда был таким — убедительный мужик. Сказал мне: «Ты должен попробовать. Если не получится — вернешься. А если получится — будешь там, где никто из нас не был».
Он замолчал, потом продолжил, и голос его стал тише:
— Я подал заявление и прошел отбор. Как-то само собой получилось. Потом обучение, подготовка. И в двадцать шестом году я впервые оказался на Луне. Помню этот момент до сих пор: мы вышли из струнника, и я увидел Землю, висящую в черном небе. Вспомнил Гагарина, который после полета говорил о том, какая наша планета хрупкая. Прав был Юрий Алексеич на все сто. И отец мой был прав, тогда я это понял. Стало ясно, что это — мое место. Что я должен быть здесь.
Он перевел дыхание, посмотрел на Артема, и на его лице вдруг мелькнула неуловимая, почти мальчишеская улыбка:
— А потом я встретил Наташу. Будущую жену. Она геологом была. Работали вместе на «Селене-2», потом нас перевели на «Селен-4». Она была… Умной была, дерзкой, смешной. И первой красавицей среди своих подруг с базы. Я сразу влюбился, хотя себе долго не признавался, ходил гордый как аршин проглотил, а сам думал: ну что я ей скажу? А она… Однажды просто посмотрела на меня и сказала: «Сема, ты очень серьезный, ты знаешь? Тебе не помешало бы иногда улыбаться. Хочешь, научу?»
Круглов рассмеялся — коротко, хрипло, но в этом смехе было столько тепла, сколько Артем никогда не слышал в голосе своего начальника.
— Я улыбнулся. Впервые за долгое время. И с тех пор часто улыбался, когда она была рядом. А когда ее не стало… — Он махнул рукой, не договорив.
Артем молчал, чувствуя, что в этом разговоре есть что-то, что выходит далеко за пределы обычной субординации. Главный говорил с ним сейчас не как начальник с подчиненным, а как старший товарищ с младшим, как мужчина с мужчиной.
— Ты, Новиков, хороший парень, — сказал он наконец, и голос его мгновенно вернулся к обычной деловой интонации. — И специалист отличный, я это знаю. Хватка у тебя есть, голова варит, руки из правильного места растут, а опыт дело наживное. Но ты должен понять, что такое — быть командиром и отвечать за людей. А люди за тобой пойдут, я это вижу. Так что… не перебивай сейчас, понял? Так что, если со мной что-то случится, ты возьмешь командование на себя. Дед — он мужик крепкий, но не командир. Топаз — да, опытный, надежный, и сейчас он мой заместитель — но пусть он лучше будет твоей правой рукой. Он знает технику, но в управлении людьми ему не хватает… гибкости, что ли. А ты справишься.
Артем сидел молча, чувствуя, как внутри все стынет от малодушного страха. Он хотел было запротестовать, сказать, что Круглов не имеет права говорить так, что он не может взять и погибнуть, что они все выживут, что «Пересвет» успеет вовремя…, но слова застряли в горле. Главный был не из тех, кто зря тратит слова. Если он сейчас говорит так, значит, действительно считает, что ситуация может обернуться худшим образом. Значит, он готовится к самому страшному.
— Я справлюсь, Семен Борисович, — наконец сказал Артем, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но вы уж постарайтесь, чтобы не случилось. Мы без вас — как без рук.
Круглов криво усмехнулся, в два глотка допил остывший чай и ответил:
— Постараюсь, Новиков. Но если что — ты будешь знать, что делать. Все указания здесь, — он похлопал рукой по черной панели интерактивного стола.
Потом они долго говорили — о плане обороны, о людях, о том, как лучше распределить силы. Это была уже совсем другая беседа: точная, деловая, без всяких эмоций. Главный рассказывал и показывал, а его собеседник внимательно слушал, кивал, и иногда уточнял детали.
Артему передалось странное спокойствие, которое исходило от начальника базы — не показное, а настоящее спокойствие человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы. «Получается, это и есть настоящий командир? — подумал он, глядя на Круглова. — Тот, кто готов вести людей за собой, даже зная, что может не вернуться. Интересно, у меня так получится?»
База просыпалась — что бы ни готовил наступающий день, работа никуда не делась. Круглов и Топаз, стараясь вести себя как обычно, прошлись по всем ключевым точкам, проверяя готовность людей и оборудования.
В центральном переходе, где сходились коридоры, ведущие в жилой модуль, лабораторию и склад, хозяйничал Дед. Непривычно суровый и сосредоточенный, он руководил установкой баррикад. Тяжелые контейнеры, набитые запчастями и инструментами, были сдвинуты вплотную, образуя узкий проход, который легко было перекрыть. Рядом с импровизированной баррикадой суетился техник Костя — тот самый, которого Артем вытащил из-под обломков во время аварии на буровой. Он уже почти не хромал, хотя ногу все еще слегка берег.
— Что у тебя, Олег, как успехи? — спросил Круглов, подходя.
— Да как… Почти готово, — буркнул Токарев, вытирая пот со лба. — Еще пару контейнеров подвезут сейчас, и можно будет считать главный рубеж укрепленным. Костя молодец, кстати, — он кивнул на парня, — предложил использовать старые трубы из ремонтного отсека. Срезали их наискось, сварили, получились отличные «ежи».
— Добро, — одобрил Круглов. — А вентшахты?
Топаз за его плечом рассмеялся коротко и невесело.
— Проверили, — кивнул Дед. — Да Руслан там уже все перекрыл решетками, намертво. Когда все это закончится, замаемся мы их резать, сварено-то на совесть. Там теперь даже робот не проскочит. Ну и чего ты зубы сушишь, вот чего? — свирепо набросился он на улыбающегося Аскерова.
В оранжерее, где пахло влажной землей и зеленью, Мичурин нервно расхаживал между грядками, сжимая в руках какой-то садовый совок. Увидев Круглова, он подбежал к нему и затараторил:
— Семен Борисович! Я слышал, что… будет атака, да? Скажите, что мне делать? Мои растения… Ну не могу их бросить, они же погибнут без ухода! Может, я могу их как-то защитить? У меня есть несколько мощных фитоламп, если их направить на вход…
— Пал Андреич, — начальник базы, пряча улыбку, положил руку ему на плечо, сказал серьезно. — Бросьте. Ваша главнейшая задача сейчас — сохранить оранжерею в целости. Если начнется бой, спрячьтесь в технической нише, которую товарищ Новиков уже оборудовал. Вон там. Там есть запас кислорода и воды. Никуда не выходите, не рискуйте. А когда все закончится, запросто сможете вернуться к своим растениям. Хорошо?
— Хорошо, — выдохнул биолог, но в его глазах все еще читалась тревога. — Только уж вы будьте осторожны, Семен Борисович. Обещайте!
— Постараюсь, — улыбнулся Главный и пошел дальше.
В медицинском отсеке Нина Соболева заканчивала подготовку операционной. На столах в стерильных боксах лежали хирургические инструменты, перевязочный материал, ампулы с обезболивающими и стимуляторами. Увидев Круглова, она подняла голову и сказала спокойно:
— У меня все готово. Если кто-то получит ранения, я смогу оказать помощь. Но, Семен Борисович, вот только честно… мы выдержим? Чего ждать?
Круглов на мгновение задержал на ней взгляд, и вдруг почувствовал что-то странное, неуловимое — какое-то смутное, почти подсознательное ощущение неправильности, которое он никак не мог объяснить. Нина стояла перед ним, — самая обычная, спокойная, собранная, с ровным, чуть усталым взглядом медика, готовящегося к тяжелой работе. Все было правильно. Все было нормально. Но где-то на периферии сознания, там, где опыт и интуиция работали быстрее разума, что-то царапнуло, зацепило, заставило Круглова на долю секунды запнуться и нахмуриться.
Он и сам не мог понять, что именно его насторожило. Слишком спокойный голос? Едва заметная, почти неуловимая тень, которая на мгновение промелькнула в ее глазах, когда она заговорила о раненых? Круглов не знал. Но что-то в этой женщине, которая работала рядом с ним уже не один год, показалось ему сейчас чужим и неправильным.
Вот только времени разбираться не было. Впереди была война, и у Главного не было ни сил, ни желания копаться в собственных ощущениях. Он раздраженно отогнал странное чувство, решив, что это просто нервы, усталость и напряжение последних дней.
— Выдержим, Нина, — ответил он, пожав плечами. — Потому что другого выхода у нас просто нет. Чего ждать? Жди самого худшего и готовься так, как будто будет еще хуже.
Она кивнула, и на ее губах снова мелькнула эта чуть заметная, почти неразличимая улыбка. Круглов еще раз посмотрел на нее, потом резко развернулся и вышел из медотсека, оставляя за спиной странное, неприятное ощущение, которое никак не хотело уходить.
— И что это было? — пробормотал он себе под нос, шагая по коридору вслед за Топазом. — Нервишки, Семен, нервишки. Все дело в нервах.
Но чувство неправильности никуда не делось, просто отступило в дальний угол рассудка.
У технической кладовой «Гамма-3», где был заперт Сергей Жаров, дежурил Гоша Горелов. Он сидел у двери, держа на коленях планшет, и что-то сосредоточенно набирал, время от времени настороженно прислушиваясь к тишине за дверью. Увидев Круглова, он встрепенулся и с ходу затараторил, не давая тому вставить даже слово:
— Семен Борисович! Я тут подумал… А что, если мы сможем использовать «Гефеста» против них? Ну, хотя бы как систему дезинформации? Если мы не дадим ему вмешиваться в управление, но подключим к внешней связи? Мы же тогда сможем передавать ложные сигналы, заставлять их думать, что мы собрались в одном месте, когда на самом деле будем в другом!
Круглов, который сначала хотел было выругать Гошу за болтовню, остыл и задумался. Идея была интересной. Если дойдет до того, что они активируют «Немую Цитадель», изолировав «Гефеста» от систем управления, но оставят ему канал внешней связи, он действительно сможет послужить инструментом дезинформации. Искин будет «видеть» врагов, фиксировать их перемещения, но не сможет им помешать — зато защитники смогут использовать эту информацию, чтобы корректировать свои планы.
— Хорошая мысль, Горелов, — кивнул он. — Подумай-ка над этим как следует. Но запомни: никакой самостоятельности! Понял? Только то, что мы тебе скажем.
Услышав «никакой самостоятельности», Гоша было увял, но тут же встряхнулся и уже бодрее сказал:
— Так точно! Все сделаю! — а потом снова уткнулся в планшет, что-то бормоча себе под нос.
Круглов прошел по всей базе, поговорил с каждым. Кому-то сказал пару ободряющих слов, кому-то пришлось напомнить о долге, кому-то хватило просто молчаливого и одобрительного хлопка по плечу. Да, он видел в глазах людей страх — но и решимость. Они понимали, что им предстоит, но не теряли надежды. И Главный сейчас гордился ими, каждым из них, как гордился бы своими детьми, если бы они у него были.
Закончив обход, Круглов вернулся в свою каюту, закрыл за собой дверь и некоторое время стоял неподвижно, глядя на стол, где в пластиковой рамке стояла фотография жены.
Потом подошел к столу, взял снимок в руки. Наталья была на нем совсем молодой, с короткой стрижкой и веселыми глазами, полными жизни. Она улыбалась, стоя возле обзорного экрана на фоне лунного пейзажа — той самой Луны, которая потом стала ее могилой. Круглов осторожно, едва касаясь, провел пальцем по ее лицу, чувствуя, как внутри поднимается никогда до конца не проходящая, уже не такая острая, но все еще ноющая боль.
— Снова здравствуй, Ната, — сказал он тихо, садясь на кровать. — Извини, что ношусь туда-сюда как угорелый. Дел было много, и сейчас они никуда не делись. Я знаю, ты бы меня поняла.
Он улыбнулся, и в этой улыбке, немного виноватой, было столько тепла, сколько никогда не позволял себе этот суровый, замкнутый человек.
— Помнишь, как ты меня учила понимать Луну? Говорила: «Здесь тебе не Земля, здесь все по-другому. Попробуй не смотреть, а чувствовать». И ведь ты была права. Я тогда многое понял благодаря тебе. А теперь уже не Луна, а Марс. Без тебя.
Семен замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Снова заговорил:
— Знаешь, а ведь я тогда думал: вот вернемся с вахты, возьмем отпуск сразу за все неотгулянные месяцы, поедем в Севастополь, и там, на берегу, у памятника погибшим кораблям скажу тебе самую важную вещь. Не успел. Каждый день жалею.
Он перевел дух, провел ладонью по лицу.
— Я люблю тебя, Наташа. Всегда любил. Где-то мы точно встретимся, и когда я приду к тебе, то обязательно скажу все, что не сказал тогда. А пока у меня есть работа, люди, которых я должен защитить. Точно знаю, ты бы не хотела, чтобы я их бросил. Ты сама осталась там, на Луне, ради других. А я здесь остаюсь. Так надо.
Он еще раз посмотрел на фотографию, потом аккуратно поставил ее на стол. Хотел было сесть в кресло, но, что-то припомнив, расправил плечи и вышел из каюты.
Круглов прошел несколько шагов и вдруг заметил у двери каюты Елены знакомую фигуру. Артем стоял, привалившись плечом к стене, и нерешительно смотрел на закрытую дверь. Он явно колебался, поднимал руку, чтобы постучать, и снова опускал, словно не решаясь нарушить чужой покой.
Главный остановился и бесшумно отступил в тень, не желая мешать. Он видел, как пальцы Новикова уже почти коснулись панели двери — и внезапно та открылась сама. На пороге стояла Елена — закутанная в полотенце, с влажными после душа волосами и огромными, лихорадочно блестящими глазами. Она не сказала ни слова: просто шагнула вперед, взяла Артема за руку, притянула к себе и поцеловала — долго, отчаянно, словно пыталась вложить в этот поцелуй все, что не могла выразить словами.
— Ты все-таки пришел. Темушка, — прошептала она, отрываясь от него на мгновение. Голос ее не дрожал. — У нас с тобой, может, одна эта ночь и осталась. Иди ко мне.
Девушка решительно потянула его к себе, и Артем, не сопротивляясь, шагнул через порог. Дверь за ними закрылась. Круглов остался в пустом коридоре один. Постоял еще несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом хмыкнул и покачал головой. Молодежь, им бы жить да радоваться, а тут война какая-то. Вот только жизнь все равно свое возьмет, как ни крути.
Он покачал головой и пошел дальше. Шаги, неторопливые и уверенные, отдавались коротким эхом в тишине базы.