— Ты не поедешь, — сказала Наташа.

Она стояла у окна моей комнаты, в кителе, с папкой под мышкой, и приехала она сюда прямо из Канцелярии, потому что я позвонил ей за час до этого и сказал, куда собираюсь.

Врать ей я не стал. За неделю после трассы я передумал многое, и одно решил твёрдо: врать буду всем, кроме неё, — и уже на второй день выяснил, чего это стоит.

— Поеду.

— Он послал за тобой восемнадцать наёмников. — Она положила папку на стол. — Ты собираешься приехать к нему в дом и попросить, чтобы он этого больше не делал.

— Я собираюсь предложить ему то, чего он хочет.

— Он хочет твою голову.

— Он хочет, чтобы род Кровиных перестал быть родом, который унизили, — сказал я. — Моя смерть тут одна из возможностей, и не самая для него удобная.

Наташа отошла от окна и села на край стола — она садилась на него всякий раз, когда собиралась говорить долго.

— Объясни.

— Он потерял сына два месяца назад и с тех пор не может сделать ничего, потому что дуэль была законной, а всё остальное недоказуемо. Ему нужен способ закрыть дело так, чтобы род не выглядел слабым. Я привезу ему этот способ.

— Какой?

— Отступное. Публичное признание вины за то, за что я действительно виноват, — за руку его сына, — и выплата, которую род Жаровых потянет. Он получит бумагу, где сказано, что Жаровы пришли к Кровиным сами. Это дороже моей головы и дешевле войны.

Она молчала. За окном по коридору кто-то катил тележку, и колесо у тележки постукивало.

— Ты в это веришь? — спросила она наконец.

— Я в это не верю. Я просто не вижу второго хода.

Она встала и подошла ко мне вплотную, и я в очередной раз отметил, что смотреть на неё приходится чуть вниз, а привыкнуть к этому у меня не выходит с октября.

— Тогда я поеду с тобой.

— Тебя он не пустит за ворота. Ты Канцелярия, и разговор кончится, не начавшись.

— Я поеду в машине и останусь в машине.

— Наташа.

— Что «Наташа»? — Голос у неё не поднялся ни на ноту. — Ты хромой. У тебя каналы не восстановились, я это вижу отсюда. Ты идёшь один в дом, где тридцать человек гвардии, к тому, кто на прошлой неделе оплатил восемнадцать.

— Именно поэтому со мной нельзя ехать никому.

Она положила ладонь мне на грудь, там, где под рубашкой шли бинты, и я вспомнил, что снимать их мне разрешили только послезавтра.

— Полчаса, — сказала она. — Ты входишь, говоришь и выходишь. Через полчаса от той минуты, как за тобой закроются ворота, ты мне звонишь.

— А если не позвоню?

— Тогда я приеду сама, — сказала она. — И приеду не с бумагой.

Я хотел ответить, что это плохая мысль, и не ответил, потому что понял: она это уже решила и обсуждать не собирается.

Она поцеловала меня коротко и деловито, как целуют перед сменой, и вышла первой.

Поместье Кровиных стояло в двадцати километрах за городом, и подъездная дорога шла между двух рядов старых лип. Ворота были закрыты. Я вышел из машины за десять шагов до них, взял палку, и водитель Канцелярии остался за рулём с приказом не глушить двигатель.

За воротами стояли шестеро. За ними — двор, гравий, фонтан, зачехлённый на зиму, и дом в три этажа с колоннами и с гербом над входом.

Створка отошла настолько, чтобы пройти одному человеку боком.

— Оружие, — сказал старший.

— Нет оружия.

Меня обыскали дважды, и второй раз делал это одарённый: он провёл ладонями в сантиметре от рубашки, сверху донизу, и остановился на секунду там, где под грудью бинты.

— Пусто, — сказал он с недоумением, которое даже не попытался спрятать. — Совсем.

Про то, что искать во мне нечего, я мог бы объяснить ему за минуту, и не стал.

Через двор меня вели вчетвером — двое впереди, двое сзади, и палка стучала по гравию, и звук этот шёл по всему двору. У крыльца стояла женщина в переднике и мыла ступени в конце ноября, потому что кто-то велел, чтобы к приезду гостя ступени были чистыми.

Она подняла голову и посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что запоминаю её лицо.

Граф принял меня в кабинете на втором этаже. Комната была большая, тёмного дерева, с двумя окнами в сад и с портретами по стенам — четыре мужских лица, все с одной и той же тяжёлой нижней челюстью. Пятый портрет висел отдельно, ближе к столу, и был новее остальных: молодой человек в парадном, лет двадцати пяти, с тем же подбородком.

Вячеслав Кровин сидел за столом и не встал. Ему было под шестьдесят. Волосы седые и коротко стриженные, лицо в глубоких складках у рта, и руки на столешнице лежали спокойно, как у человека, привыкшего, что ждут его, а не он.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел, потому что стоять с палкой перед сидящим — плохая позиция для разговора.

— Вы приехали один и без охраны, — сказал он. — Мне доложили, что вы хромаете. Это после дороги?

— После дороги.

— Скольких мы потеряли?

Вопрос был задан тем же ровным голосом, и в нём не было ни вызова, ни игры. Он спрашивал про свои деньги.

— Восемнадцать, — сказал я.

— Восемнадцать, — повторил Кровин. — Дорого.

Он выдвинул ящик, достал папку и положил её перед собой, не открывая.

— Говорите, зачем приехали. И говорите коротко, Григорий Андреевич, у меня в семь ужин.

Я сказал коротко.

Признание вины за руку его сына, письменное, через Канцелярию, с формулировкой, которую он выберет сам. Выплата — и я назвал сумму, которую отец мог собрать, не продавая тренировочный зал. Гарантия, что род Жаровых не будет добиваться пересмотра дела о трассе.

И одно условие с нашей стороны: род Жаровых и всё, что за ним, выходит из-под удара. Отец, брат, флигель, двое студентов на пансионе.

Кровин слушал, не перебивая, и в конце положил ладонь на папку.

— Толково, — сказал он. — В восемнадцать лет — очень толково. Кто вас надоумил?

— Никто.

— Жаль. Я бы с ним поговорил. — Он подвинул папку ко мне. — Откройте.

Я открыл.

Накладные. Полтора десятка, разных лет, разных ведомств. Отпускные листы, подписи приёмщиков, печати. «Эликсир восстановительный, войсковой», «стимулятор боевой, серия», и внизу каждой — округ, часть, отряд при аномалии.

— Читайте вслух нижнюю строку на верхнем листе.

— «Организация защитников от аномалий и их последствий, Северо-Западное управление».

— Дальше листайте.

Я пролистал. То же самое, только другие управления и другие годы, и на пяти последних — армейские части.

— Восемьдесят процентов войсковой поставки по этой линии — мой род, — сказал Кровин. — Не половина, не треть. Восемьдесят. Каждый отряд, который заходит в аномалию, заходит туда с моими склянками в подсумке, и без них он возвращается не каждый третий, а каждый десятый. Это знают в казне, это знают в штабах, и поэтому со мной разговаривают вежливо люди, которые вам, Григорий Андреевич, даже не кивнут.

Он забрал папку обратно.

— А теперь скажите мне, зачем при таком раскладе мне ваше отступное.

Отвечать было нечего, и я не ответил.

— Вы предложили мне бумагу, — сказал он. — Мне не нужна бумага. Мне нужно, чтобы всякий в этой стране, кто подумает про мой род то, что подумали в клубе, вспоминал, чем это кончилось. Ваша семья — расходный материал в этом деле, и вы тоже.

— Тогда зачем вы меня впустили?

— Посмотреть.

Я поднял глаза на пятый портрет, и Кровин это заметил.

— Позапрошлый год, — сказал он. — Позировать он не хотел, отсидел два часа и злился. Мне пришлось пообещать ему машину.

Сказано было тем же голосом, каким он читал накладные, и вот это оказалось хуже всего.

— Он был дрянной человек, — продолжал Кровин. — Я знал это лучше вашего. Он поднимал руку на прислугу, брал в долг под моё имя, и в клубе он полез на вас потому, что ему нравилось смотреть, как ломается кто-то младше и слабее. Я его не оправдываю и никогда не оправдывал.

Он вернулся к столу и положил ладонь на край.

— И он был моим сыном.

Я подумал про Михаила, который два года подряд слышал от четверых взрослых, что он тупик, и оборвал эту мысль на середине.

Он всё-таки поднялся, и стало видно, что он широк в плечах и что старость его не согнула.

— Мне сказали, что мой сын сломал руку о восемнадцатилетнего мальчишку без источника. Я не поверил. Потом мне сказали, что восемнадцать наёмников легли на шоссе, а мальчишка ушёл своими ногами, и я не поверил во второй раз. — Он обошёл стол. — Теперь вы сидите тут, я вас вижу, и я по-прежнему не понимаю, как это возможно. Но одно я понял точно.

— Что?

— Что тянуть с вами нельзя.

Кровь пошла у него из ладони.

Он не резал руку и ничего не доставал — просто раскрыл пальцы, и над ними собралось тёмное, и собралось быстрее, чем это делал его сын: и собралось быстрее, чем это делают на кафедре. Аспект Крови. Не подставляться под касание — вот всё, что я о нём знал.

Со стула я ушёл на пол, и стул за моей спиной перестал существовать: спинка распалась, дерево зашипело, и по паркету пошло пятно.

Пустить ману я успел, но идти ей было почти некуда. После трассы в каналах оставалась четверть от обычного, и почти всё это уходило на то, чтобы я стоял на правой ноге и не падал.

Второй удар пришёл по столу, и тот сложился.

Я поднырнул под руку, поймал его запястье обеими ладонями и вложил всё, что было. Кость под пальцами не поддалась. Она стала твёрже камня, и ощущение вышло такое, будто я толкаю стену, и я понял, что кровь у него не только оружие.

Он ударил меня свободной рукой в бинты, и меня отбросило к книжным полкам.

Дальше я лежал, и надо мной стоял граф Вячеслав Кровин, и с его правой ладони капало на паркет.

— Восемнадцать человек, — сказал он с искренним недоумением. — Восемнадцать. За что я плачу этим людям?

И тут воздух над кабинетом стал тяжёлым.

Ни вспышки, ни звука: просто вес, весь сразу, в одну точку размером с человека.

Кровина сложило и вбило в паркет.

Пол под ним просел, доски встали дыбом по краям, потолочная балка ушла вниз концом, и в кабинете пошла белая пыль. Портреты сорвало со стен. Пятый, тот, что новее, лёг лицом вниз в трёх шагах от меня.

Второй Кровин, убитый не мной, у меня на глазах.

Я поднялся на локте и посмотрел в окно. В саду, за зачехлённым фонтаном, между лип, стоял человек в тёмном пальто. Он смотрел на дом. Потом отвернулся и пошёл, и на третьем шаге его не стало.

Где-то внизу закричала женщина, и почти сразу за криком в доме включили сирену.

Гвардия вошла в кабинет через двадцать секунд. Их было четверо, и они увидели то, что видел бы на их месте любой: разрушенную комнату, мёртвого хозяина в яме посреди пола и того, кто к этому хозяину приехал.

Первый ударил, не спрашивая.

Я принял огонь на левое предплечье, ушёл в сторону, достал его кинетикой в колено и уронил. Второго встретил дверной косяк. Третий и четвёртый работали вдвоём и грамотно, и на четвёртой их связке я понял простую вещь: в каналах у меня пусто, нога не держит, а по лестнице снизу идут ещё, и идут они не считать.

Здесь я и сделал то, чего не делал в этой жизни ни разу. Единение с оружием я знал в четырёх формах, и последней из них у нас не пользовались без приказа старшего, потому что старший должен был потом решать, кого из своих хоронить. Меч отвечает тому, кто его держит, и в глубоком единении отвечает целиком. Ты перестаёшь выбирать. Всё, что движется в круге, становится целью, и ни лицо, ни голос, ни форма одежды на это уже не влияют. Там, где меня этому учили, из глубокого единения выходили на счёт «пять», и выходил я сам.

Я позвал Орудие.

Рукоять легла в ладонь сама. Оно было ещё в первых своих применениях и форму под меня не выбрало, и я не стал ему мешать: под моё движение и под мою руку ему годился не меч.

Металл поплыл и встал заново — короткое тяжёлое древко и глухая литая голова.

Молот.

Первого гвардейца развернуло вместе со стеной. Балку над лестницей выбило вверх. Кто-то кричал «стой», и голос был не гвардейский.

Потом пелена.

Пришёл я в себя стоя.

Молот был у меня в правой, и он не гас. Левой я держал кого-то за горло, на весу, прижав к остатку колонны в вестибюле, и рука эта уже начинала сжиматься.

Прямо передо мной на расстоянии полуметра было лицо Наташи.

Она не отбивалась. Она держала мою левую обеими руками — не отрывая, а просто держа, — и по её предплечьям от ладоней вверх шла корка льда, толстая, в трещинах, наросшая уже не первый раз. Китель на плече был сожжён. Из носа у неё шла кровь.

— Гриша, — сказала она. Голос был сорванный, будто она кричала это уже давно. — Гриша, это я.

Я разжал пальцы.

Она сползла по колонне и села, и я стоял над ней и не мог сообразить, где нахожусь и почему свод так близко.

Потом посмотрел по сторонам. Вестибюля не было. Не было парадной лестницы, не было половины второго этажа, и через провал в кровле шёл дождь со снегом. Дом кончился.

На полу лежали люди.

Гвардия — в форме, я их узнал. Двое в чёрном, не гвардейцы, из тех, кого мне не показывали. И ещё двое.

Женщина в переднике, та, что мыла ступени, — у самого выхода, в четырёх шагах от двери, до которой ей оставалось четыре шага. И старик в брезентовой куртке, с секатором на поясе. Он лежал на боку у разбитой двери, лицом ко двору, и рядом валялось ведро.

Меня вырвало там же, у колонны, и я стоял на четвереньках, и молот лежал рядом на битом кирпиче и медленно гас.

Наташа не подошла и ничего не сказала. Она сидела там, где села, и обламывала лёд с предплечий — по куску, аккуратно, потому что вместе со льдом шла кожа.

Когда я смог поднять голову, во дворе уже стояли машины Канцелярии, и по гравию бежали люди с фонарями, и кто-то отдавал распоряжения тем же голосом, каким их отдают на пожаре.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Четырнадцать минут.

— Ты приехала раньше срока.

— Я приехала через двадцать восемь минут после того, как за тобой закрылись ворота, — сказала она. — К этому времени дом уже падал.

Она поднялась, придерживая одну руку другой, и подошла.

— Ты меня видел, — сказала она. — Я стояла в трёх шагах и звала тебя по имени. Ты пошёл на меня, как на них.

— Знаю.

Она села рядом, на битый кирпич, и некоторое время молчала.

— Я перебрала всё, чем умею бить, — сказала она наконец, и вот здесь голос у неё сорвался. — Искала, чем тебя достать так, чтобы ты после этого остался жив. Ничего не подошло.

Мы сидели во дворе, на бортике зачехлённого фонтана, и я держал молот, потому что убрать его не выходило: он не отзывался.

Целитель Канцелярии подошёл к Наташе, посмотрел на её руки и ушёл за ящиком. Вернулся он с двумя и сказал, что кисти будет собирать до утра и что до утра она никуда не поедет.

— Поеду, — сказала Наташа и подставила ему левую.

— Слушай меня, — сказала она, не оборачиваясь ко мне. — Я скажу один раз, потому что второй раз мне будет стыдно.

Я молчал.

— Я не знаю, что с тобой было сегодня, — сказала она. — Такого не делают. Я про такое не слышала ни на границе, ни в аномалиях, ни от тех, кто старше меня вдвое. И спрашивать не буду, потому что ты соврёшь.

Я промолчал.

— Со мной было другое, а кончалось так же. В сорок один год на границе я перестала себя держать. Второй раз — в шестьдесят три, в аномалии под Нарьян-Маром. — Даты она назвала без выражения. — В первый раз со мной было двенадцать человек. Вышло восемь.

Я повернул голову.

— Меня не судили и не разжаловали, — сказала Наташа. — Меня наградили. Четверых записали на тварей, потому что доклад писала я сама, и никто из восьми выживших меня не поправил. Вот это я и ношу с собой восемьдесят лет, и на границе четыре года просидела не за подвиги.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что завтра тебе предложат выбор, и я хочу, чтобы ты знал, как он выглядит потом. — Она наконец повернула ко мне голову. — Ты можешь пойти к Орлову и рассказать всё, как было: молот, дом, двое из прислуги. Тебя за это не повесят, ты нужен живым. Тебя сломают иначе — и ты останешься благородным, чистым и мёртвым для любой работы до конца жизни.

— А второй вариант?

— Ты будешь врать. Складно, ровно и до конца, и я подпишу твою ложь своим именем, потому что я в неё вошла в тот момент, когда взяла тебя за руку. И тогда ты останешься живым — и с этим.

Она кивнула на дом.

— Второе тяжелее. И только его можно донести.

Женщину звали Прасковья Гуськова, ей было пятьдесят четыре, и в доме Кровиных она работала девятнадцать лет.

Садовника звали Игнат Тимофеевич Дёмин. Восемьдесят один год, глухой на левое ухо, поэтому и не ушёл вовремя: он не слышал сирену.

Я узнал это через час, у машины, из списка, который зачитывал вслух молодой человек из Канцелярии, не понимая, кому именно он его зачитывает.

Оба имени я повторил про себя дважды. Потом сел в машину, положил молот на колени и всю дорогу до города держал на нём ладонь.