Бумаги лежали у меня на коленях в картонной папке, и всю дорогу я держал на ней ладонь. Четыре подписи попечительский совет поставил за шесть дней вместо полутора месяцев — не потому, что кто-то расстарался, а потому, что отец лично объехал троих из четверых и с каждым говорил отдельно. Мне он про это не говорил. Узнал я от управляющего, когда тот провожал меня к машине.

Прохор вёл спокойно, как возил отца двадцать лет. Шоссе шло пустое, ноябрьское, с чёрными полями по обе стороны и редкими фонарями на съездах; до заставы оставалось километров двенадцать.

— Папку не мните, — сказал Прохор. — Отец ваш в казённой бумаге складок не любит.

— Он их сегодня сам по трём домам возил.

— Возил. — Прохор перестроился правее, пропуская фуру. — Двадцать первый год его вожу. За один день по трём домам он не ездил ни разу, даже в августе, когда за вами в лазарет гоняли.

Про август я спрашивать не стал. Он не стал продолжать.

— Тормозну, — сказал он. — Впереди стоят.

Впереди действительно стояли. Два внедорожника поперёк полосы, третий чуть дальше, у обочины, и между ними — трое в дорожном оранжевом, с фонарями, машущие вниз.

В свете фар жилеты на них были яркие и чистые, без единого пятна, а обувь под жилетами — лёгкая, на мягкой подошве, из тех, в которых ходят по асфальту тихо. И ни один из троих не смотрел на нашу машину: они сверялись друг с другом.

— Не тормози, — сказал я. — Держи левее и дави.

Прохор всё-таки притормозил. Не от испуга — по привычке двадцати лет, в которые машину рода Жаровых на дороге останавливали только законно.

Этой заминки хватило.

Стрелять начали с обочины, из-за третьего внедорожника, и первая очередь пришлась в лобовое. Я успел толкнуть Прохора вниз, под руль, за секунду до того, как стекло пошло белым крошевом, и толкнул его слишком поздно. Он завалился на руль, машина вильнула, и правое колесо ушло с полотна на обочину.

Я пустил ману по каналам и вложил в дверь. Вес, плотность, сцепление — то же самое, что я делал с обломком бордюрного камня в саду у Цепова, только теперь под ладонью лежала стальная панель в полтора метра. Дверь стала тяжёлой настолько, что машину повело в мою сторону, и я вышиб её плечом вместе с петлями.

Она прошла восемь метров и накрыла двоих у ближнего внедорожника. Третий развернулся, и я взял его на четырёх шагах, ладонью в висок, вложив столько, чтобы он не встал.

Стрелки с обочины перенесли огонь на меня.

Я упал за колесо. Пули шли по кузову часто и глухо. Стрелков было трое, и работали они короткими, по очереди, не давая поднять голову.

Прохор лежал на руле и не шевелился.

Я не стал проверять. Времени на это не было, и я уже видел, как он лежит.

Палка осталась в салоне, и до неё было полтора метра открытого места.

Я обошёлся без неё.

Сокрытие легло на меня плотно и тяжело, как ложилось всегда, и стрельба на обочине сразу сбилась: они потеряли цель и перестали понимать, куда бить. Я пошёл вдоль борта, по гравию, наступая на правую ногу и стараясь не думать о ней.

Первого я снял у заднего колеса — коротко, в основание черепа. Второй успел развернуться на звук и выстрелить наугад, и вторая пуля прошла мне через икру левой, ту, которая до сих пор была целой.

Я взял его за ствол автомата, повёл вниз и ударил лбом в переносицу.

Третий бросил оружие и побежал. Он не кричал и не звал, и по тому, как он бежал — в поле, а не к машинам, — я понял, что он знает то, чего не знаю я.

Через десять секунд я узнал это тоже.

Место они выбрали грамотно. Шоссе шло здесь по невысокой насыпи: слева кювет с водой, справа кювет и сразу за ним поле, вспаханное под зиму и раскисшее от дождей. Уйти с полотна можно было в две стороны, и обе кончались открытым местом без единого куста. Позади стояли их внедорожники, впереди — наша машина поперёк.

Микроавтобус пришёл со стороны заставы, встал в тридцати метрах и выпустил людей.

Их было двенадцать. Они выходили парами, и каждая пара сразу расходилась в стороны, занимая своё место на полотне и на обочине, и никто из них не побежал вперёд. Это была не банда с большой дороги. Так работают те, кому платят помесячно и кого учили не спеша.

От четверых тянуло Огнём. От двоих — тяжёлым и плотным, земляным. Остальных я не разобрал и не стал разбирать.

Первое, что они сделали, — накрыли всю дорогу разом. Огонь пошёл низом, по асфальту, широкой полосой от обочины до обочины, и Сокрытие с меня сорвало сразу: прятаться можно от взгляда, от площади не спрячешься. Я ушёл за корпус, и машину охватило.

Земляные подняли полотно. Асфальт под ногами вспучился и пошёл волной, и я потерял опору в тот момент, когда она была нужнее всего. Меня уронило на бок. Правая нога отозвалась так, что на несколько вдохов я перестал быть уверен, что она вообще будет работать дальше.

Я пошёл в кювет.

Это было единственное разумное решение и первое, которое у меня отобрали: правая нога не приняла спуск, я сел на откосе, и меня выдернуло обратно на полотно воздухом. Второй раз я туда не пошёл.

Дальше пришлось работать там, где меня поставили. Ближнего я достал кинетикой в корпус — коротко, в упор, — и он сел на асфальт и стал заваливаться. Тот, кто шёл за ним, споткнулся о него и потерял полшага, и этих полшага мне хватило, чтобы поймать второго за предплечье и вложить всё, что было в руке, в кость под пальцами. Кость не выдержала. Третий бил огнём с дистанции — в асфальт передо мной, отсекая направление, и я понял, что меня загоняют к горящей машине.

К ней я и пошёл.

Пламя из-под капота било вверх метра на два, и в этом свете они видели меня, а я их — нет, и на десяток секунд расклад стал обратным тому, к чему я привык за осень. Я взял с полотна кусок асфальта сантиметров в двенадцать, вложил в него вес и бросил вслепую, в ту сторону, откуда шёл огонь.

Попал. Кто-то закричал, и крик оборвался под собственный вес.

Земляной поставил передо мной стену — метра в полтора, из вздыбленного полотна, — и я вместо того, чтобы её обходить, ударил в неё кинетикой снизу. Стена легла на него плашмя.

Тут меня достали по-настоящему.

Огонь пришёл в правое плечо и сжёг куртку вместе с тем, что было под ней. Я откатился по гравию, сбил пламя землёй и поднялся, и понял, что подниматься больше незачем: их оставалось десять, они стояли полукругом и не торопились. В каналах у меня было меньше четверти.

Меч я не позвал.

Про то, что Орудие Вечных признало первокурсника Жарова, знают несколько человек в империи. Достать его здесь означало сказать об этом всем сразу, а желающих прибрать такую вещь к рукам куда больше двенадцати, и приходить они будут не с наёмниками.

Я поставил ногу. Плотно, всей ступнёй, весом в пятку, и замер на ту короткую долю, за которую собирается то, что потом выпускается из ладони. Собирать надо не в кисти. Собирать надо в предплечье, и я собрал.

Сотня Ударов вышла из меня первый раз в жизни.

Троих передо мной перестало быть целыми. По ним прошло сверху вниз и наискось множество очень тонких линий, и открылись они все разом, и один из них ещё стоял, когда стало ясно, что помочь ему нельзя.

Четвёртому досталось краем. Он остался на ногах, но правая рука у него больше не работала. Это стоило мне всего, что было в каналах, и половину секунды я не видел ничего.

За эту половину секунды меня достали дважды.

Земля ударила в бедро и вбила меня в асфальт коленями, воздух прошёл поперёк спины, и я упал лицом вниз и не смог подставить руки. Асфальт был холодный и мокрый, и я лежал на нём щекой и слушал, как они подходят.

Их оставалось семеро.

Кто-то наступил мне на правое бедро — не сильно, проверяя, — и я не смог сдержать звук, и наверху засмеялись.

— Живым не надо, — сказал другой голос. — Заказано без разговоров.

— Часы сними, — сказал первый. — Часы хорошие.

Мне расстегнули ремешок на левой и стащили часы с руки, и я лежал и позволял это делать, потому что ничего другого мне не оставалось. Потом я перевернулся на спину, потому что умирать лицом в асфальт мне не хотелось, и это было единственное, на что меня хватило.

Воздух над дорогой стал тяжёлым.

Ни вспышки, ни толчка. Просто над полотном появился вес и пошёл вниз, в шесть точек сразу, и шестеро перестали быть людьми стоящими и стали пятнами на асфальте. Дорожное полотно под ними просело воронками, и по краям воронок асфальт встал дыбом.

Седьмой успел обернуться.

Он даже успел поднять руки, и по тому, как он их поднял, я понял, что он знает, что делать, и что это ему не поможет. Его сложило внутрь и уронило.

Я лежал на спине и смотрел вверх.

Человек подошёл и остановился надо мной. Лет сорока, в тёмном пальто, ничем не примечательный — такого не запоминают ни лицом, ни ростом. Он посмотрел на моё плечо, потом на ногу, потом на горящую машину и трёх разрезанных на асфальте.

— Сотня Ударов, — сказал он. — Быстро ты.

Голос у него был усталый, будто он приехал сюда после долгого рабочего дня и предпочёл бы не приезжать.

— Вы были у ворот клуба, — сказал я.

— Был.

— Зачем?

— За тем же, зачем сегодня. — Он присел на корточки рядом со мной, не касаясь. — Двенадцать человек на одного восемнадцатилетнего мальчишку — это дорогая работа, и заказал её не умный человек. Умный подождал бы декабря.

Я попробовал сесть. Со второго раза вышло.

— Кто вы?

— Никто, — сказал он спокойно. — Это не отказ отвечать, это ответ.

Он дал мне отдышаться и не стал помогать подняться, и я оценил это больше, чем оценил бы руку.

— Две вещи, и я уйду, — сказал он. — Первая. То, что ты увидел во дворце, держи при себе.

Я не ответил.

Ответить было нечего. Про камень в подземелье знали двое: я и человек, который правит империей, и он запретил мне говорить об этом отцу, Академии и Наташе.

— Вижу, что понял, — сказал человек. — Император запретил тебе рассказывать, и он прав, и мы тоже считаем, что он прав. Разница между нами и им в том, что он думает, будто у него есть триста лет.

— А у него нет?

Он не стал отвечать и на это.

— Вторая вещь. — Он поднялся и отряхнул колени. — Брат у тебя хороший. Ты дал ему то, чего ему не дали за два года четверо взрослых, и сделал это правильно, и результат уже пошёл. Мы за этим смотрим.

Сказано было ровно, без нажима, тем голосом, каким сообщают погоду.

— Это угроза?

— Это замечание, — сказал он. — Угрозы у нас другие, ты их сегодня видел.

Он посмотрел на дорогу — на горящую машину, на воронки, на людей — и в лице у него не переменилось ничего.

— Канцелярия будет здесь через двенадцать минут. Меня они не найдут. Сядь у обочины и не пытайся ничего убирать.

Он пошёл к полю и через десяток шагов перестал быть виден.

Я не понял, как. Я смотрел прямо на него.

До микроавтобуса я дошёл, опираясь на автомат и волоча правую.

Внутри пахло табаком и мокрой одеждой. На переднем сиденье лежала сложенная карта с отмеченным съездом, полтора десятка стреляных гильз и телефон.

Аппарат был дешёвый, из тех, что покупают на одну работу и выбрасывают. Я открыл вызовы. Один номер, шесть звонков за трое суток, последний — сегодня в девятнадцать сорок, то есть через полчаса после того, как я выехал от отца.

Я нажал вызов.

Гудки шли долго. Потом трубку сняли, и в ней стало слышно комнату: тихий разговор в глубине, стук посуды, чей-то смех.

— Ну? — сказал мужской голос. — Всё?

Голос был немолодой и недовольный, с той досадой, с какой отвечают, когда оторвали от стола.

Я молчал.

В трубке молчали тоже, и молчание это длилось, и в нём кто-то поставил на стол стакан.

— Кто это? — сказал голос, и в нём наконец появилось что-то живое. — Вы понимаете, с кем говорите? Это граф Кровин.

Я нажал отбой.

Сидеть у обочины пришлось недолго. Первыми пришли пожарные из Химок — кто-то с трассы всё-таки позвонил. Они потушили то, что осталось от нашей машины, и вытащили Прохора, и один из них подошёл ко мне и спросил, чей я. Я сказал, что Жаровых. Он посмотрел на моё плечо и отошёл к своим.

Прохор возил отца двадцать лет и в это время ехал не по делу рода, а вёз в Академию мои бумаги.

Я сидел на холодном гравии, держал в кармане чужой телефон и считал. Считать было просто.

Заказчик известен, номер есть, звонок зафиксирован в памяти аппарата. С этим идут к Орлову, Орлов заводит дело, дело уходит наверх, и дальше начинается то, что я уже видел один раз: графский род с деньгами и связями, двенадцать наёмников, из которых ни один не заговорит, потому что все мертвы, и телефон без владельца, купленный неизвестно кем. Полгода, год. Может быть, приговор. Может быть, штраф и извинения при дворе.

К Орлову я не пойду.

Мысль эта пришла ко мне спокойно, без всякого торжества, и я даже не стал её проверять.

Орлов приехал с третьей машиной и пошёл не ко мне.

Он двигался вдоль полотна медленно, останавливался у каждой воронки, присаживался и что-то говорил человеку с фотоаппаратом. До меня он добрался, когда мне уже закрыли плечо мокрой тканью и посадили в чужую машину с открытой дверью.

— Григорий Андреевич. — Он сел рядом боком, дверь закрывать не стал. — Вам сегодня скажут, что вы везучий. Я не скажу.

— Слушаю.

— Восемнадцать человек — это не месть и не запугивание, это исполнение. — Он положил на колено блокнот и не раскрыл его. — В этой картине меня занимают две вещи. Чем убиты шестеро на сороковом метре. И где то, ради чего вы полчаса просидели напротив двери микроавтобуса.

— Я на неё не смотрел.

— Смотрели, — сказал Орлов мягко. — Люди после такого смотрят в землю или в небо. На дверь смотрят те, кто в неё уже заходил.

Отдать ему телефон было можно.

Дальше пошло бы правильно и по закону: протокол, экспертиза номера, запрос оператору, и через неделю фамилия заказчика легла бы на стол человеку, который двадцать два года снимает с людей правду и умеет доводить дела до конца. Иногда за полгода. Иногда за год.

— В микроавтобусе карта и гильзы, — сказал я. — Больше я туда не заглядывал.

Орлов посмотрел на меня ещё немного и убрал блокнот, который так и не раскрыл.

— Запишем так, — сказал он.

Он поднялся, отошёл на два шага и остановился.

— Про водителя ваш отец знает?

— Ещё нет.

— Тогда скажу я, — проговорил Орлов. — Это не любезность. Это чтобы вы сегодня ночью никому не звонили.

Наташа приехала после него.

Она обошла полотно кругом, посмотрела на воронки, постояла над тремя разрезанными и вернулась ко мне. Штукатурки на ней в этот раз не было, была форма и мокрый от дождя воротник.

— Кто клал воронки?

— Не видел, — сказал я.

Она стояла и смотрела сверху вниз, и я выдержал.

— Восемнадцать человек, — сказала она. — Двенадцать одарённых, из них четверо сильнее тебя, и один Мастер. Ты живой.

— Я живой.

— И трое разрезаны так, как режет Ли Вэнг, которого ты убил три недели назад.

Вот это было плохо, и я знал, что это будет плохо, ещё когда ставил ногу на асфальт.

— Я его видел близко, — сказал я. — Целую минуту, и при мне он бил четыре раза. Я запомнил, как он это делает, и повторил.

— Дары не повторяют, — сказала она. — Он либо есть, либо его нет.

— Я повторил движение. Что из движения вышло, объяснять мне нечем.

Она молчала долго. Потом присела на корточки, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету фар, разглядывая ожог на плече.

— Ты понимаешь, что я тебе не верю, — сказала она.

— Понимаю.

— Хорошо, — сказала она и поднялась. — В машину. Целителя вызвали в Академию, поедешь со мной.

Я поднялся и пошёл к машине, и чужой телефон лежал у меня в кармане всю дорогу.

Целитель в лазарете работал час двадцать. Ожог он закрыл наполовину и сказал, что вторую половину закроет утром, если я буду спать. Икру зашил. Про правую ногу нового у него не нашлось: палка ещё две недели, и обсуждать тут нечего.

Наташа не ушла и всё это время просидела у окна.

— Прохор Ильич Гаврилов, шестьдесят один год, — сказала она, когда целитель вышел. — Внуку четыре. Я велела оформить гибель при исполнении по линии Канцелярии: тогда семье платит казна, и вдвое.

— Он ехал не по вашему делу.

— Он вёз оперативника Канцелярии, — сказала она. — Так и записано.

Она надела китель и застегнула его сверху донизу.

— Восемнадцать человек за ночь, — сказала она от двери. — Ты сегодня ел?

— Нет.

— И не ешь до утра. Легче будет.

Дверь она закрыла тихо.

Я подождал, пока шаги уйдут за поворот, достал телефон и открыл вызовы. Номер стоял там же, где стоял, и был он один.

Потом я убрал телефон под матрас и погасил свет.