Записка от Натальи Ивановны пришла до рассвета — опять бумагой, опять через дежурного, хотя мой номер она знала. В две строки: адрес административного корпуса, восемь утра, костюм.

Про костюм она приписала отдельно, и это было единственное, что я про завтрашнее утро понимал: на двор в такой одежде не ходят.

Кабинет на четвёртом этаже был без окон. Голые стены, стол, три стула и глухая тишина: комнату явно закрывали от прослушивания, и в ней не работала связь. Обстановка, устроенная так, чтобы в ней не хотелось задерживаться.

Наталья Ивановна сидела напротив двери, и перед ней лежала синяя папка с косой полосой по краю. Папку она не открывала.

— Долго ждать? — спросил я, посмотрев на пустой третий стул.

— Столько, сколько понадобится тому, кто лично проверяет каждого допущенного к этому делу.

Дверь открылась без стука.

Вошедшему было лет сорок пять, и лицо у него было усталое той усталостью, которая не проходит за отпуск. Он оглядел меня один раз, коротко, и я понял, что за этот раз он успел больше, чем успевают за десять.

— Орлов Сергей Николаевич, — сказал он, садясь.

— Жаров Григорий Андреевич.

— Знаю. — Он положил перед собой тонкую папку и не раскрыл её. — Протокол требует проверки благонадёжности перед допуском к секретным материалам. Обычно этим занимается профильный специалист. Сегодня специалист — я. Возражения?

— Приступайте.

Он чуть подался вперёд.

— Вы Григорий Жаров?

Тепло пришло раньше, чем я успел приготовиться.

Оно не давило и ничего не требовало. Оно просто сделало так, что напротив меня сидел добрый знакомый, которому можно рассказать всё и которому от этого станет хорошо, и мне станет хорошо тоже, и никаких последствий у этого не будет. Ощущение было настолько естественным, что первые полсекунды я не увидел в нём ничего чужого.

— Да, — сказал я.

И только сказав, понял, что именно со мной сделали.

Это была не ментальная магия. Ментальную я знал: она входит в голову и двигает там мебель, и её видно по шву — мысль приходит чужая, с чужим запахом, и её можно узнать, как узнают подделку подписи. Здесь подделки не было. Воля осталась при мне целиком, мысли остались мои, никто ничего не подставил и не отнял.

Просто исчезла причина молчать.

Разум перестал видеть смысл в сопротивлении и сам, добровольно, записал сидящего напротив человека в друзья — и сделал это так гладко, что первые полсекунды я не нашёл в этом ничего странного. Дар не заставлял говорить правду. Он делал так, что правду говорить было приятно.

Я захлопнулся.

Конструкция была старая, отработанная за две сотни лет: тесная холодная камера без окон, куда складывается всё лишнее перед боем. Не барьер и не поединок воль — просто упрямство, помноженное на очень долгую привычку не верить собственным внезапным порывам. Тепло осталось снаружи и продолжало прибывать, как вода прибывает к двери, а внутри камеры было холодно и пусто.

Держать это оказалось муторно, а не тяжело. Каждые несколько секунд приходилось заново напоминать себе одно и то же: человек напротив мне не друг, он на службе, и всё хорошее, что я к нему сейчас чувствую, ему выдали вместе с удостоверением.

— Интересный дар, Сергей Николаевич, — сказал я, когда нажим на секунду ослаб.

В его лице что-то мелькнуло и убралось обратно.

— Продолжим. Вы замышляете что-либо против Российской империи?

Тепло вернулось волной.

— Нет.

Правда, и говорить её было легко.

— Есть ли у вас цели, способные повлиять на безопасность империи?

— Да, — сказал я, и это было это прежде, чем успел решить, говорить или нет.

Камера дала трещину. Орлов почувствовал перемену сразу — я увидел, как у него сместился взгляд, — и я вбил в эту трещину всё, что у меня было, и закрыл её.

— Я хочу стать силой, с которой невозможно не считаться, — договорил я, подбирая слова так, чтобы правда прозвучала как честолюбие восемнадцатилетнего. — Достаточно сильной, чтобы империя больше никогда не могла указывать мне, что делать.

Орлов помолчал.

— Откровенно.

— Вы спросили, я ответил.

— Действительно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке давления уже не было. — Хорошо держитесь для того, кто столкнулся с моим даром впервые. Обычно к этой минуте мне рассказывают биографию с рождения.

— У меня богатая практика сопротивления чужому влиянию.

Он не стал уточнять какому, а я не стал объяснять.

— Последний вопрос неофициальный. — Орлов откинулся на спинку стула, и мне сразу не понравился его тон. — Как вы относитесь к моей дочери?

Я мысленно выругался.

Использовать проверку Канцелярии, чтобы выяснить намерения возможного ухажёра, может только очень любящий отец, у которого под рукой слишком много служебных инструментов.

— Елена мне нравится, — сказал я честно. — Умная, наблюдательная, с ней приятно разговаривать.

— Но?

— Но жениться в ближайшее время я не собираюсь.

Орлов засмеялся — коротко, будто сам от себя не ожидал.

— Отличный ответ.

— Сергей, — холодно сказала Наталья Ивановна.

— Понял, понял. — Он примирительно поднял ладони. — Не держи зла, Гриша. Дочь у меня одна.

— Понимаю.

И я действительно понимал. На его месте я проверял бы каждого с тем же тщанием и, вероятно, менее вежливо.

— На сегодня достаточно. — Орлов повернулся к Наталье Ивановне. — Допуск подтверждаю.

Наталья Ивановна открыла папку сразу, как за формальностями закрылась дверь.

— Контрабанда органов, — сказала она без всякого захода. — Органов одарённых Тьмы. За границей на них спрос, которого здесь не понимают: стихия редкая, материал редкий, цена такая, что за неё убивают не задумываясь.

Она разложила по столу несколько снимков. Планы усадеб, размытые фотографии с большого расстояния, лица.

— Два баронских рода напрямую. Гарины и Цеповы. Оба при дворе на хорошем счету, оба годами держат за приличным фасадом одно и то же дело.

— Давно это идёт?

— Достаточно, чтобы счёт шёл на десятки. — Голос у неё не менялся, будто она зачитывала сводку. — Канцелярия вышла на них случайно: на границе взяли курьера с грузом, который он не сумел объяснить. С тех пор копали тихо — маршруты, перевалочные точки, свидетели.

— Почему сейчас понадобился я?

Орлов, до этого молча листавший свои записи, поднял голову.

— Потому что через час начнётся совещание, где будут решать, как брать обоих, — сказал он. — А план, который лежит сейчас на столе, звучит примерно как «выломать дверь тараном там, где хватило бы отмычки».

— Насколько он плох?

— Триста шесть человек личного состава на две усадьбы в центре столицы. — Орлов перевернул лист. — На бумаге надёжно. На деле — шум на весь город и достаточно времени, чтобы оба успели сжечь бумаги или уйти по своим каналам за границу.

— А если они узнают о штурме заранее?

— Тогда полгода работы уйдут впустую, — сказала Наталья Ивановна и закрыла папку.

Я задержал один снимок.

Съёмка была сделана издалека и сверху, усадьба выходила пятном, но у самых ворот стояла фигура, спиной к камере: ноги расставлены, руки сцеплены за поясницей, голова повёрнута к дому.

— Здесь есть что-то, чего нет в докладе?

— Есть. — Орлов забрал снимок и убрал в папку. — Но об этом позже, и только если операция состоится в том виде, в каком её сейчас пишут.

— Намекаете на что-то определённое?

— Намекаю, что чем меньше вы знаете заранее, тем меньше рискуете выдать это лицом перед десятком генералов. — Он впервые улыбнулся без служебной сдержанности. — Научитесь держать лицо под моим даром — расскажу больше.

Зал на втором этаже был длинный, с экраном во всю стену, и на экране в дюжине окон сидели люди в мундирах. Половина окон была подписана снизу мелким шрифтом: округ, управление, фамилия. Некоторые кабинеты я узнавал по картам на стенах, и карты эти были не московские.

Первые полчаса я слушал и складывал.

Усадьба Цепова стояла на пятнадцати гектарах, обнесённых каменной оградой в полтора человеческих роста, с одними главными воротами и двумя служебными въездами. Постов по ночному расписанию четыре, в смене по двое, смена в час и в пять. Собак не держали — при родовой сигнализации собаки создают ложные срабатывания.

Сигнализация была родовая, старая, поставленная ещё дедом нынешнего барона, и настроена, как и все такие, на плотность источника: она видит одарённого, который пересекает контур, и не видит птицу, кошку или человека без дара. Внутри дома охрана держала первый этаж и лестницу, второй не держала вовсе — там были жилые комнаты.

Про самого Цепова сказали немного, и это немногое стоило всего остального. Мастер. Родовой дар — сокрытие: способность перестать быть предметом наблюдения вместе со звуком, тенью и следами на пыли, и невидимостью в детском смысле это не исчерпывается. Взять его врасплох не удавалось никому ни разу, и все три попытки Канцелярии за четыре года кончились одинаково: пустой дом, вымытые полы и пропавший без следа хозяин.

У Гарина усадьба была меньше, охраны вдвое больше, а дара такого не было. Его собирались брать штурмом, и с ним, судя по тону, никто особых сложностей не ждал.

Потом человек с золотым шитьём подвёл черту.

— Итак, если возражений нет, сегодня в полночь приступаем. Общая численность — триста шесть человек. Группа «А» блокирует северный сектор усадьбы Цепова, группа «Б»…

— У меня есть предложение, — сказал я и встал.

Несколько окон повернулись ко мне разом.

— Молодой человек, а вы, собственно, кто?

— Григорий Жаров, — ответила за меня Наталья Ивановна. — Допущен к операции особым распоряжением.

— Даже так. — Генерал помолчал. — Излагайте.

Я подошёл ближе к экрану.

— Родовая сигнализация усадьбы настроена на плотность источника. Верно?

— Верно.

— Тогда меня она не увидит. Источника у меня нет.

По нескольким лицам прошло недоумение, и кто-то за кадром переспросил у соседа.

— Если войти на территорию тихо и снять охрану до тревоги, Цепова можно взять живым прежде, чем он поймёт, что происходит, — сказал я. — Тогда он не успеет ни уйти родовым даром, ни предупредить второго.

— Продолжайте.

— После задержания Сергей Николаевич работает с ним своим даром и заставляет вызвать Гарина на срочную встречу под любым предлогом. Гарин выезжает из усадьбы, и вы берёте его на дороге. Вместо двух штурмов в центре столицы — одна тихая ночь. Без стрельбы, без случайных людей и без того, о чём завтра напишут все газеты.

Тишина продержалась несколько секунд.

Тишина продержалась несколько секунд.

— Красиво, — сказал генерал. — Слишком красиво. Вы всерьёз считаете, что в одиночку справитесь с охраной родовой усадьбы?

— Считаю.

— На каком основании?

— На основании опыта.

— Какого именно опыта, молодой человек?

Я пожал плечом.

— Родовые наставники учили действовать незаметно.

В одном из окон засмеялись, и смех этот подхватили ещё в двух.

— Позвольте, — сказал человек в очках, из тех кабинетов, где карта была не московская. — Даже если сигнализация вас не увидит, охрану вы не обойдёте. Четыре поста, в смене по двое. Восемь человек, из них не меньше троих одарённых.

— Посты стоят по расписанию, — сказал я. — Расписание вы мне только что зачитали. Люди, которые четыре года ходят по одному и тому же кругу и ни разу никого не поймали, смотрят не наружу, а на часы.

— А если один всё-таки посмотрит наружу?

— Тогда я его сниму, и он не крикнет.

— Вы говорите это вслух при двенадцати офицерах, — заметил кто-то сбоку.

— Вы двенадцать офицеров собрались сегодня в полночь штурмовать две усадьбы в центре столицы, — сказал я. — О том, что там будут убивать, все в этой комнате знают. Разница только в числе.

Смех прекратился.

— Допустим, вы вошли, — сказал генерал. — Дальше. Цепов Мастер, у него сокрытие, и на трёх ваших предшественников этого хватило.

— Хватило, потому что они шли шумно и он успевал уйти. Сокрытие — это не броня. Это фора во времени, и она работает, только если время есть.

— А если он всё-таки успеет?

— Тогда я отхожу и подаю сигнал, как вы и распорядитесь.

Генерал побарабанил пальцами по столу.

— Вы отвечаете слишком спокойно для того, кто никогда этого не делал.

Я промолчал, потому что любой ответ здесь был бы хуже молчания.

Краем глаза я увидел, как Наталья Ивановна прищурилась. Обещание отдельного разговора после совещания читалось на её лице без всяких слов, и я сделал вид, что не заметил.

— Ваш ранг?

— Ученик. Близко к Подмастерью.

По окнам прокатились короткие снисходительные усмешки, какими встречают юнца, переоценившего себя. Переубеждать я никого не стал: это дешевле сделать результатом.

Генерал долго молчал, потом посмотрел на Наталью Ивановну.

— Наталья Ивановна, ответственность берёте?

— Полностью.

— Хорошо. — Он сложил руки на столе. — Скажу прямо, граф Жаров. Мне не нравится план, который держится на одном восемнадцатилетнем маге, каким бы редким ни был его дар. Но за последний месяц я слышал о вас достаточно докладов, чтобы не отмахнуться сразу.

— Приятно, что доклады доходят.

— Не обольщайтесь. Они доходят по обязанности, а не из восхищения. — Он повернулся к экрану. — Основной план остаётся резервным. Группы занимают позиции по графику и ждут сигнала. Граф Жаров работает самостоятельно. Тревога или потеря контроля — штурм немедленно, без дополнительных распоряжений.

— Принято.

— Григорий. — Впервые за разговор он назвал меня по имени. — Если поймёте, что план рушится, отходите и подавайте сигнал. Не геройствуйте. Это приказ.

— Принял.

Совещание тянулось ещё час: маршруты отхода, резервные группы, медицинское обеспечение. Я слушал всё подряд, потому что лишних сведений перед работой не бывает.

К вечеру общежитие опустело: суббота, и половина курса разъехалась по домам. Коридор стоял непривычно тихий.

Я сел на пол у койки, скрестив ноги, и закрыл глаза.

Подготовка перед работой никогда не была отдыхом. Это опись: тело, каналы, дар, снаряжение. Я перебрал по пунктам. Нож на поясе, наточенный утром. Тёмная одежда без единой блестящей нитки. План усадьбы, вбитый в память до последнего поворота. Родовой дар отзывался тихо, глухо и пока без голода. Направление лежало в каналах спокойно, как лежит инструмент, которым ещё не работали.

Я вернулся к совещанию и к снисходительным усмешкам в окнах экрана и оставил их себе. Сомнение противника — оружие, которое ничего не стоит и работает само.

Потом ещё раз прошёл по плану усадьбы: постройки, вероятные посты, дорога к спальне хозяина. Общая картина в докладе была, детали придётся уточнять на месте, потому что снимкам неделя, а живому месту всегда столько, сколько сейчас.

Дверь скрипнула в девять.

— Пора, — сказала Наталья Ивановна. Она стояла в проёме в тёмной куртке. — Машина у восточных ворот.

Дорога заняла час с небольшим. Мы сидели в кузове фургона среди ящиков с наклейками овощной конторы, и это была неплохая маскировка для машины, которая везла двоих. Снаружи изредка проходили встречные огни, на секунду высвечивая брезент изнутри.

— Нервничаешь? — спросила она в полумраке.

— Нет.

— Совсем?

— Перед первым делом нервничать полезно. У меня их было достаточно, чтобы это прошло.

Она поглядела на меня и спорить не стала. Фургон подбросило на выбоине, и ящик с надписью «капуста» отозвался металлом.

— Твой дар, — сказала она погодя. — Направление. С границами разобрался?

— Работает только с уже выпущенной маной. Со своей. Пока умею немного: подправить то, что уже сорвалось с руки.

— Чужую вести не пробовал?

— Нечем было пробовать.

— И не пробуй, — сказала она. — Чужая мана в чужих каналах, и хозяин почувствует прежде, чем ты успеешь что-нибудь ею сделать. Это как схватить человека за руку в темноте: результат будет, но не тот, на который ты рассчитывал.

Фургон снова тряхнуло.

— Осторожнее с опытами на живых, — сказала она, и в голосе у неё впервые за вечер проступило что-то, чего она не собиралась показывать. — Дары начинают вести себя предсказуемо не прежде, чем хозяин проживёт с ними полгода.

— Учту.

Некоторое время мы ехали молча.

— Сколько ты спал за эту неделю? — спросила она.

— Достаточно.

— Так отвечают те, кто не считал. — Она поправила ящик, съезжавший ей на колено. — Слушай меня. Сегодня ты идёшь туда не потому, что готов. Ты идёшь потому, что там нужен тот, кого не видит их сигнализация, и такой в империи один. Это разные вещи, и я хочу, чтобы ты понимал разницу.

— Понимаю.

— Не уверена. — Она смотрела в щель между бортом и брезентом. — Я семьдесят лет отправляла людей в работу, к которой они были не готовы, и знаю, чем это кончается в среднем. Мне бы не хотелось, чтобы ты попал в среднее.

— Вы могли не предлагать меня Орлову.

— Могла, — согласилась она. — Тогда сегодня в полночь триста шесть человек полезли бы через ограду, Цепов ушёл бы вторым этажом, а половина этих троллей осталась бы во дворе. Я выбрала из двух плохих, Жаров, и выбор был быстрым, и с тех пор второй день думаю, правильно ли.

Она отвернулась от щели.

— Не заставляй меня думать дальше.

Фургон встал километрах в двух от места, и дальше мы шли лесом. Под ногами хрустело, ветки цеплялись за куртку. Она двигалась рядом почти без звука.

— Периметр, — сказала Наталья Ивановна, останавливаясь за последним рядом деревьев.

Впереди, за полосой открытой земли, стоял высокий забор из белого камня, и за ним в темноте угадывались главный дом и хозяйственные постройки. Человек посторонний увидел бы дорогую усадьбу. Всякий, кто понимает в родовых поместьях, увидел бы крепость, готовую держать осаду неделю.

Я насчитал три поста: двое у главных ворот, один у бокового въезда со стороны служб. Фонари стояли с равными промежутками, и между ними лежали полосы тени в несколько шагов шириной. Достаточно, если идти точно по линии.

— Дальше я один, — сказал я.

— Полчаса. — Она тронула моё плечо, и обычной насмешки в лице не было. — Не выйдешь на связь — начинаем штурм без приказа сверху.

— Успею раньше.

— Гриша. — Впервые за вечер она назвала меня по имени. — Постарайся привести Цепова живым. Не ради протокола — ради Орлова. Ему нужен допрос.

— Понял.

Я проверил нож на поясе и пошёл к периметру, оставив её среди деревьев.