Забор я взял с разбега и на гребне задержался лишь настолько, чтобы понять, что родовая сигнализация меня не почувствовала. Она лежала на кладке тонкой натянутой плёнкой и искала плотность источника — как ищет рыбацкая сеть, которой всё равно, сколько сквозь неё прошло воды. Во мне искать было нечего, и я перевалился на ту сторону и упал на подстриженный газон, погасив вес коленями.

На часах было двадцать три сорок семь. Тринадцать минут до конца получаса, который дала мне Наталья Ивановна.

Гравийная дорожка начиналась в трёх шагах, светлая и хорошо утоптанная, и по ней от ворот до крыльца было втрое ближе, чем по траве. Я пошёл по траве. Гравий под ногами звучит на весь сад, а у меня в запасе не было ни одного лишнего звука.

Часовой у ворот стоял ко мне спиной и смотрел в телефон. Экран светил ему снизу в лицо, и в этом было всё, что мне требовалось знать: кто полчаса пялился в яркое, в темноте не видит ничего вообще, и глазам его понадобится немало времени, чтобы снова начать различать очертания. Он мог бы обернуться прямо сейчас, посмотреть точно на меня и не заметить ничего, кроме черноты.

Пятнадцать шагов по траве заняли у меня девять секунд. Я взял его сзади, предплечьем поперёк горла, ладонью в затылок, и довернул коротко и без размаха. Позвонки хрустнули глухо. Куда громче вышло бы, ударься о гравий выпавший телефон, — его я перехватил левой рукой на середине падения.

Тело я опустил сам, придержав за воротник, и оттащил в кусты у забора. Обыскал быстро. Рация на поясе, дешёвая, армейского образца. Складной нож. Ключи от чего-то, что мне не понадобится. Рацию и нож я забрал, ключи оставил ему.

Один.

Двое курили на заднем крыльце домика для прислуги — я услышал их раньше, чем увидел. Разговор шёл про деньги. Один жаловался, что за ночные смены платят как за дневные, и что он это ещё припомнит, а второй лениво соглашался и, кажется, не слушал.

Крыльцо было освещено лампой над дверью, и оба стояли к ней спиной, облокотившись на перила лицом к тёмному саду. Смотреть в темноту от источника света — всё равно что смотреть в стену. Они выбрали себе позицию сами, и лучшей для меня было не придумать. Я обошёл крыльцо широкой дугой, держась за границей того узкого конуса, в котором глаз ещё что-то различает, а всё остальное превращает в серую кашу.

Первый умер, не докурив.

Нож вошёл снизу вверх, под основание черепа, в ту щель между костью и первым позвонком, где сталь не встречает никакого сопротивления. Он не издал ни звука и даже не успел напрячься — просто перестал быть человеком, стоящим у перил, и стал весом, который надо придержать. Сигарета выпала у него из пальцев на доски и осталась тлеть.

Второй начал разворачиваться на шорох.

Он был быстрее, чем я рассчитал. Успел повернуть голову, увидеть меня и открыть рот, и в этот момент между нами оставалось полтора шага — слишком много.

Я закрыл ему рот ладонью в прыжке, всем весом впечатав его затылком в перила, и нож вошёл под ребро сбоку, снизу, в сердце. Он был крупный и держался за мою руку куда дольше, чем было нужно. Ногти прошли сквозь рукав и оставили на предплечье четыре борозды. Потом хватка ослабла, и я опустил его на доски рядом с первым.

Перила скрипнули под весом. Скрип вышел негромкий, но в саду его было слышно, и я замер и простоял неподвижно секунд двадцать, слушая дом. Дом молчал.

Я затушил сигарету подошвой. Окурок на сухих досках занимается за пару минут, а пожар выдаёт быстрее любого крика. Вытер лезвие о чужую куртку и посмотрел на часы.

Двадцать три пятьдесят две. Трое.

Беседка стояла в глубине сада, и в ней горела лампа. Четверо сидели за деревянным столом и играли в карты — с азартом, громко, шлёпая колодой по доскам. Автоматы стояли у лавки, прислонённые к перилам и всеми забытые. Никто из четверых не сидел лицом к саду.

Я остановился на границе света и долго смотрел, как они сидят.

Четверо в освещённом круге против одного в темноте — расклад терпимый, пока они не встали и не разошлись. Но у двоих были автоматы в метре от рук, и любой из них, успев крикнуть, поднял бы весь дом. Значит, начинать нужно было не с ближнего.

Двое сидели друг напротив друга, и головы у них оказались почти на одной линии — тот, что справа, чуть подался вперёд над своими картами, и его затылок встал точно между мной и лицом второго. Под ногой лежал обломок бордюрного камня сантиметров в десять.

Я поднял его, взвесил на ладони и вложил всё, что у меня было, в сам камень: вес и плотность. Он остался прежнего размера и стал тяжелее втрое, и ладонь заныла от того, что теперь в ней лежало.

Бросок вышел плоский и короткий. Камень прошёл первую голову навылет и, не потеряв хода, ударил во вторую, и оба пошли вниз почти одновременно — один лицом в стол, второй назад, вместе с лавкой, с грохотом, которого я не планировал.

Дальше всё пошло не по-моему.

Третий не потянулся к автомату, как я рассчитывал. Он повалился с лавки на землю, откатился за стойку беседки и заорал — длинно, во весь голос, так, что в доме напротив зажглось окно.

Я перемахнул через ограждение и метнул нож в движении. Клинок вошёл ему в глазницу и оборвал крик на середине, но полсекунды крика в саду уже было, и эти полсекунды стоили мне всей тишины, которую я строил последние двенадцать минут.

Четвёртый оказался умнее всех троих. Он не стал ни кричать, ни хвататься за автомат — он рванул от беседки к дому, петляя между кустами, и бежал быстро, ни разу не обернувшись.

На ногах я бы его не достал. Я поднял с земли второй камень и бросил как есть, не вкладывая, — времени на это не оставалось, — в спину, под левую лопатку. Он споткнулся, но не упал, и я взял его уже на трёх шагах, сзади, и ударил ладонью в висок, отмерив силу так, чтобы он остался жив.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и слушал дом. В окне, которое зажглось, кто-то отодвинул штору. Постоял. Задёрнул обратно и погасил свет.

Полминуты я не двигался вообще. Шестеро на земле, один из них живой и нужен мне живым, а в доме кто-то только что посмотрел в сад и не увидел ничего, потому что смотрел из освещённой комнаты в темноту. Тот же закон, который работал на меня весь вечер, отработал ещё раз.

Двадцать три пятьдесят четыре.

Я привёл его в чувство пощёчиной, придавил коленом грудь и подождал, пока он сфокусирует взгляд. Первым, что он увидел, был нож.

— Сколько человек в доме?

Он замотал головой. Не отказываясь — просто у него не выходило говорить, губы тряслись.

— Спрашиваю один раз. Сколько в доме?

— П-пятеро. — Слова пошли комом, толкая друг друга. — Двое в караулке у входа. Трое наверху спят.

— На КПП?

— Двое. Иванов и Рябов.

— Спальня хозяина.

— Второй этаж, восточное крыло, самая дальняя. — Он глотал воздух между словами. — Дверь резная, вы не спутаете, она одна такая.

— Кто у двери?

Вот тут он замолчал.

Молчал он недолго, и за это молчание я узнал больше, чем из всего предыдущего разговора: до этого он выкладывал всё сразу, торопясь и надеясь, а тут вдруг начал соображать, что говорить, а что нет.

Я не стал его торопить.

— Двое, — сказал он наконец. — Не из наших. Личные бароновы. Они всегда там, они не сменяются и с нами не едят.

— Одарённые?

— Да.

— Ранг.

— Не знаю. — Он попытался мотнуть головой и упёрся затылком в землю. — Правда не знаю, нам не говорят. Их привозят отдельно, на другой машине, и они даже в караулку не заходят.

Я подождал ещё немного, но больше в нём ничего не было. Нож под ребро, коротко. Жалеть того, кто за жалованье караулит дом, откуда через границу возят чужие органы, я не собирался, и времени на это у меня всё равно не было.

Семеро.

Я снял с его пояса рацию и дважды нажал передачу.

— Иванов, Рябов. Оба к беседке. Распоряжение хозяина.

В динамике потрещало, потом отозвались недовольно:

— Чего опять-то?

— Быстро.

— Идём.

Двадцать три пятьдесят шесть.

Они шли не торопясь и переговаривались на ходу, и один из них смеялся над собственной шуткой, которую я не расслышал целиком. Смех оборвался на середине.

Первому нож вошёл в шею сбоку, и он умер стоя, не успев понять, что вышел не туда. Второй среагировал — он был лет на пятнадцать моложе и смотрел по сторонам, а не под ноги, — и когда его напарник начал заваливаться, он уже уходил с линии и тянул из-за спины автомат.

Ремень зацепился за плечо, и этой заминки мне хватило.

Я взял его за плечо, развернул и ударил ладонью в висок, вложив вес, и он умер, не успев снять оружие. Автомат остался висеть у него на плече и стукнул о землю вместе с телом.

Девять.

Ворота стояли пустые, КПП стоял пустой, и во всём саду не осталось никого, кто мог бы крикнуть.

Двадцать три пятьдесят восемь.

Две минуты до полуночи. В полночь во дворе появится вторая смена, восемь человек, и первое, что они сделают, — пойдут менять тех, кого менять уже некому.

Дальше следовало торопиться.

Балкон второго этажа выходил в сад и висел метрах в четырёх над клумбой. Я разбежался в три шага, оттолкнулся, поймал пальцами кованые перила и перевалился через них, погасив звук локтями и коленями.

Балконная дверь была не заперта. Дом, который полагается на охрану снаружи, внутри не запирают, и это верно для любого дома в любом из миров, где я успел побывать.

Первая спальня пустовала. Вторая тоже — постель застелена без единой складки, комната для гостей, которых сегодня не ждали.

В третьей спал мужчина в форме без знаков различия, поверх одеяла, не раздевшись. Я вошёл, встал у изголовья и ударил в основание черепа. Он не проснулся ни до, ни во время. Десять.

Четвёртая комната оказалась рабочей: на столе разложены карты территории, рация на зарядке, кобура с пистолетом. Человек спал в кресле, откинув голову на спинку, — не дошёл до кровати, сидя сморило. Ему я сломал шею тем же движением, и он тоже не проснулся.

Одиннадцать.

Коридор уходил дальше, к повороту на восточное крыло, и оттуда, из-за угла, на паркет ложилась полоса света. Я двинулся туда, отсчитывая двери.

В предпоследней комнате дверь стояла приоткрытой.

Комната была служебная и тесная: узкая койка, тумбочка, чепец на спинке стула. На койке спала девушка лет двадцати, свернувшись под тонким одеялом. Я вошёл, зажал ей рот ладонью и подождал, пока откроются глаза.

Ужаса в них было столько, что она даже не дёрнулась — просто смотрела на меня снизу вверх и не шевелилась.

— Тихо, — сказал я как можно спокойнее. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты залезешь под кровать, зажмёшь себе рот и пролежишь там до утра. Ни звука, ни движения, что бы ты ни услышала. Выйдешь — умрёшь вместе со всеми, кто здесь работает. Кивни, если поняла.

Она закивала часто-часто, и слёзы у неё пошли беззвучно.

Я отпустил её и подождал, пока она сползёт с койки и заберётся под неё, к самой стене. Потом вышел и притворил дверь.

И почти сразу за спиной, из соседней комнаты, скрипнула другая дверь.

— Лид? Ты чего дверь нараспашку держишь?

Я успел отступить в нишу напротив за мгновение до того, как он вышел в коридор.

Он прошёл мимо меня с тем самым лицом, с каким мужчина идёт к женщине, которая его ждёт, — и это было последнее выражение, которое на этом лице побывало. Нож вошёл в основание черепа тем же движением, каким я работал весь вечер.

Он был тяжелее, чем выглядел. Я подхватил его под мышки, чтобы не грохнулся об пол, и опустил медленно, и всё равно каблук проехал по паркету с длинным сухим звуком. Из-под кровати не донеслось ни шороха.

Умница.

Двенадцать. Двадцать три пятьдесят девять.

Лестницу вниз я прошёл по самому краю ступеней, у перил, где доска лежит на опоре и не прогибается. На седьмой всё-таки скрипнуло, и я остановился и прижался спиной к стене.

Внизу, в глубине дома, скрипнула другая дверь. Кто-то прошёл по коридору в сторону кухни, шаркая, и звякнул посудой. На меня не пошёл.

Караулка нашлась сразу у главного входа: дверь настежь, свет, стол, чайник. Один сидел с телефоном, второй дремал на стуле, запрокинув голову и приоткрыв рот.

Тому, что с телефоном, нож вошёл в горло. Второй проснулся от звука — открыл глаза и посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде было только сонное недоумение разбуженного не вовремя. Я ударил его ладонью в висок.

Четырнадцать.

Дом кончился.

Я постоял в караулке, слушая тишину и понимая, что тишина эта последняя: часы показывали ноль часов, во дворе уже выходила вторая смена, и через минуту-другую кто-нибудь из них дойдёт до беседки. Оставалось одно, и оно было наверху, за резной дверью в конце восточного крыла.

Где меня ждали.

Их было двое, в креслах по обе стороны двери, и они поднялись оба, едва я вышел из-за поворота. Ни один не потянулся за оружием, и это сказало мне о них больше, чем сказал бы пленный, знай он их ранги. Оружие им было не нужно.

От обоих тянуло тяжёлым и плотным жаром, какой идёт от протопленной печи. Подмастерья, оба, и оба стояли правильно: по разные стороны коридора, так, чтобы между ними нельзя было пройти, не подставив спину одному из них.

— Стой, — сказал тот, что слева.

Я не остановился.

Правый поднял руку, и коридор передо мной перестал существовать.

Штукатурка сошла со стен вся разом, до голых досок, и повисла в воздухе плотной белой мукой — не облаком, а стеной, от пола до потолка, в которой пропало всё: свет из-под двери, очертания кресел, мои собственные руки. Пыль забилась в нос и в горло мгновенно, и я успел закрыть глаза до того, как она добралась до них.

Земля без аспекта. Самая скучная стихия из всех и самая мерзкая в закрытом помещении: она ничего не ломает и не жжёт, она просто отнимает у тебя зрение и дыхание и оставляет тебя стоять посреди коридора слепым. Слепым и предсказуемым.

Второй ударил воздухом, и я услышал его за долю до удара — короткий выдох, который делает всякий, кого учили бить с вложением. Я упал на пол, надо мной прошло уплотнённой волной, и в дальнем конце коридора со звоном вылетело окно.

Дальше я пополз.

Именно пополз, на локтях, вдоль плинтуса, потому что стоящий человек в облаке пыли остаётся мишенью, а лежащего надо ещё найти. Правая ладонь шла по стене. Стена не врёт: она ведёт туда, куда идёт коридор, и по ней можно двигаться, не видя ничего.

Второй удар пришёл ниже, и он меня достал. Плечо развернуло и приложило о стену, и в глазах, и без того закрытых, лопнули красные пятна. Рука до локтя онемела. Я откатился, наткнулся спиной на что-то мягкое — опрокинутое кресло — и в этот момент понял, что мне повезло: удар пришёл сверху вниз и наискось, а значит, бивший стоял справа и на два шага впереди, чем я думал.

Я поднялся и пошёл на него сквозь пыль.

Он ударил в третий раз, и на этот раз мимо — я слышал, как удар прошёл слева и снёс со стены что-то стеклянное. Потом я нащупал его.

Не за горло. Горло у мага прикрыто первым, потому что за него хватают все, а вот руки не защищает никто: рука для него не оружие, она кран, и оборонять её никого не учат.

Я поймал его запястье обеими ладонями и вложил в них всё. Кость под пальцами перестала быть костью.

Он закричал, и белая стена в коридоре обрушилась вниз вся сразу, потому что держать её стало некому. Пыль осела разом, открыв разгромленный коридор, вылетевшее окно, опрокинутые кресла и стоящего на коленях человека, смотрящего на собственную руку. Я довернул его за сломанное запястье и приложил лицом о косяк.

Пятнадцать.

Второй уже шёл ко мне, и шёл он молча. Он не размахивал руками и не пытался ударить издалека, и по одному этому я понял, что стихией он работать не собирается. Он собирался сойтись вплотную, и это означало, что из них двоих опасный — он.

Мы сошлись у самой двери.

Первый его удар я принял на предплечье и почувствовал, как немеет уже вторая рука: бил он кулаком и коротким воздушным толчком следом, и второе доходило на полмгновения позже, добавляя удару веса. Второй удар прошёл в корпус, и меня сложило пополам, и я услышал собственное дыхание, которого вдруг не стало.

Третий он бил в голову, и я пропустил его над плечом и вошёл внутрь, туда, где длинные руки перестают работать. Дальше пошло то, чему меня три недели учил Воронов, и в этом не было ничего красивого.

Каблуком по своду ступни, всем весом. Он качнулся. Я поймал его локоть и повёл вниз и в сторону, отбирая опору, и он пошёл туда, куда его повели, потому что человек без опоры всегда идёт туда, куда его ведут.

Мы упали вместе, и я оказался сверху.

Локтем в горло. Не всем весом — столько, чтобы он перестал думать обо всём, кроме воздуха. Он захрипел, вцепился мне в куртку, и я почувствовал, как у него в ладони собирается плотность: он был готов ударить меня в упор, лёжа, потратив на это последнее, что у него оставалось.

Я успел раньше. Второй локоть пришёл сверху вниз, и после него ладонь разжалась.

Шестнадцать.

Я поднялся, вытер лицо рукавом и обнаружил, что рукав мокрый насквозь и что на предплечье, там, где второй на крыльце оставил четыре борозды ногтями, всё ещё идёт кровь. Резная дверь была в двух шагах.

Из-под неё лежала полоска света, и за ней двигались. Двигались быстро и коротко, и я стоял и слушал, как выдвигается ящик, стукает дверца шкафа, шуршит бумага, падает на пол что-то лёгкое.

Человек, который прячется, замирает. Этот укладывался. Барон Цепов слушал мою работу в коридоре последние две минуты, и всё это время складывал документы.

Я взялся за ручку.

Ноль часов девять минут. Полчаса, которые дала мне Наталья Ивановна, кончились девять минут назад.