К полудню — если у этого проклятого места вообще был полдень — стекло под ногами раскалилось так, что жар пробивал подмётки и вколачивался прямо в кости.

Славное местечко. Тёплое. Главное, чтоб подошвы к нему не прикипели.

Зарницы над дальней грядой теперь били часто, почти без передышки. Злые, фиолетовые плети кромсали низкое небо, и равнина жадно глотала их бледный свет, копила в чёрной глубине, а потом отдавала обратно — удушливым, давящим маревом. Воздух над стеклом плыл и дрожал. Язык во рту давно распух и превратился в чужой кусок жёсткого войлока. Каждый вдох царапал глотку, будто я хлебал горячий песок из пустошей. Мы тащились к сфинксу уже больше половины дня, а он не стал ни на локоть ближе. Всё так же сидел на горизонте громадной каменной глыбой. Недосягаемый. Тяжёлый. Ждущий.

Зато вода в бурдюке за спиной Сандры плескалась всё тише. Всё глуше.

Отличная дорога. Просто блестящая. Идёшь по раскалённой сковороде к каменному истукану, которому спешить некуда. А сам околеешь от жажды раньше, чем дойдёшь до его лап.

— Привал, — хрипло выплюнул я.

Ариана как раз споткнулась в третий раз. На ровном месте. Ноги у неё подогнулись, и она едва не рухнула коленями на стекло. Я успел подхватить её под локоть, дёрнул на себя. Кожа у неё под тонкой тканью горела.

— Пересидим жар, — добавил я, глядя на её бескровные, потрескавшиеся губы. — Дальше пойдём, когда эти проклятые зарницы утихнут.

Только прятаться было негде. Ни холма, ни валуна, ни рытвины — голая гладь до самого горизонта. Тень на этой равнине отбрасывало только одно.

Мёртвые.

Вмороженные в стекло фигуры торчали из него, как мухи в густом янтаре. Там, где солнца отродясь не бывало, их непрозрачные тела всё же клали на раскалённую поверхность узкие, косые тени от света зарниц. Я подвёл своих к самому крупному остову. Здоровенный мужик в остатках кожаного панциря, с занесённой над головой тяжёлой секирой, застыл в вечном замахе. Его широкая спина давала клок тени шага в три длиной. Мы забились в неё втроём, впритирку, как слепые котята под мёртвую кошку.

— Уютно, — просипела Ариана. Она привалилась к моему боку, и её мелко колотило под тонкой тканью. — Под мертвецом прячемся.

— Зато не жарко. — Я стянул бурдюк с плеча Сандры, зубами вытащил деревянную пробку. — Два глотка. Не больше.

Она не спорила. Раньше бы огрызнулась, посмотрела бы поверх головы. А теперь просто вцепилась обеими руками в бурдюк и пила, отмеряя губами ровно два глотка. Вода уходила. Восемнадцать глотков на троих. На пекле, где до цели ещё полдня ходу, а за целью — каменная тварь, которую надо как-то пройти. Я сжал зубы.

Сандра сидела с краю куцей тени, повернув лицо к сфинксу. Она не смотрела. Она слушала. Всё время, пока мы тащились по равнине, она вела его слухом, ловила в мёртвом воздухе то, чего я уловить не мог, и лоб её собирался в глубокую морщину.

— Он не спит, — сказала она вдруг. — Я думала, спит. Камень же. А он звенит. Как натянутая струна. Ждёт.

— Чего?

— Не знаю. — Она помолчала. Сухие пальцы мелко перебирали край куртки. — Но он не про нас троих ждёт, Марк. Он вообще… огромный. Как будто ждёт что-то, что точно должно случиться. И знает, что оно придёт.

Я поглядел на далёкую каменную голову. Она смотрела на нас. Не отвернулась ни на палец с тех пор, как мы вышли на стекло. От этого ровного, бесконечного терпения по хребту пополз липкий холод. Обычную тварь из плоти и крови можно перехитрить. Можно загнать в ловушку, обойти или ударить первым, пока она не чухнулась. А как ударить того, у кого в запасе целая вечность, а у тебя — жалкие восемнадцать глотков воды?

Никак. Только терпением.

Всё то, чего я никогда не умел.

— Значит, придётся научиться, — ровно сказала Сандра.

Она всегда так делала. Отвечала на то, чего я не говорил вслух. Слепая, а видела насквозь.

— Чему?

— Ждать. — Она повернула ко мне лицо. Глаза под бельмами оставались спокойными. — Ты, Марк, всю дорогу лез первым. Глаза, клинок, драка, тьма — всё ты. А здесь твоё не сработает. Здесь кто рвётся вперёд, того и заносит под стекло. Значит, по равнине поведу я.

— Ты?

— Я. — Она повела плечом. Без вызова, буднично. — Слепые так и ходят по жизни, ты не знал? Нащупал ногой пустоту — шагнул. Прислушался — ещё шагнул. Не бежим и не стоим. Пока вы, зрячие, несётесь сломя голову да лбами в стены бьётесь, мы потихоньку доходим. Терпение — оно слепое, Марк. Мне тут привычнее.

Я открыл было рот. Привычка держать своих за спиной, самому первым соваться под удар, встала поперёк горла жёстким колом. Я поглядел на неё — прямую, сухую, спокойную посреди этого раскалённого ада — и прикусил язык. Впереди по этой равнине надо было пускать самого терпеливого. И это точно был не я.

* * *

Я всё-таки не утерпел.

В том и была моя беда — я сроду не мог сидеть на месте, когда впереди маячила неизвестная дрянь. Пока девочки дремали в куцей тени секирщика, я тихо поднялся. Стекло под сапогами отозвалось глухим, режущим скрипом. Я пошёл вперёд один. Медленно, как велела Сандра. Нащупал твёрдое, шагнул, прислушался. Хотел разглядеть вблизи, что там, у подножия этой глыбы. И есть ли за ней тот самый проход к молниям, ради которого мы глотали стеклянную пыль.

Чем ближе я подходил, тем гуще становилось кладбище.

Там, на кромке, откуда мы пришли, вмороженные попадались редко, вразброс. Здесь они лежали пластами. Слоями. Друг на друге — целые толпы людей, залитых стеклом по самую макушку. Ходоки в лохмотьях, воины в ржавых панцирях, оборванцы, дети. Сотни. Тысячи. Всё поле до самого подножия сфинкса было вымощено теми, кто дошёл до этого проклятого места за долгие века — и не сделал следующего шага.

Я ступал по их запрокинутым лицам. Видел сквозь мутное стекло их открытые рты. Их застывшие в вечном ужасе глаза. Старался не смотреть вниз, но взгляд сам цеплялся за перекошенные скулы, за скрюченные пальцы, царапающие невидимую преграду. Кто-то лежал, вцепившись в горло соседа. Кто-то закрывал голову руками, будто от падающего неба. Женщина с длинными волосами, разметавшимися во льду. Мужчина в проржавевшей кольчуге, сжимающий обломок копья. И все они спешили. Все они застыли в шаге, в прыжке, в слепом бегстве.

Сам сфинкс вблизи давил так, что нечем было дышать. Вытесанная из скалы гора, вставшая над мертвецами. Задери голову — шею сведёт, а каменного лба не разглядишь. Лапы, каждая с башню, вытянулись вперёд. Между ними, в глубокой тени под тяжёлой человечьей мордой, темнел проход. Узкая, высокая щель в непроглядную тьму. За ней, я знал теперь точно, лежала дорога к молниям. Единственная дорога. Мимо него.

Он смотрел, как я иду.

Я чуял его взгляд кожей. Каждой каплей своей тьмы, что ворочалась под рёбрами. Тяжёлый. Спокойный. Древний. Но пока я двигался медленно, шаг за шагом, не дёргаясь, он меня не трогал. Терпел. Приглядывался. И я вдруг понял страшную вещь. Он не хищник, который кидается на движение. Он весовщик. Он ждёт, когда ты сам подойдёшь к его каменным весам, и прикидывает, сколько ты потянешь. А те, кто вморожен под стекло — это не жертвы охоты. Это гири, которые не сошлись.

Я остановился, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Ближе подходить было нельзя. Не сегодня. Не с пустым бурдюком и чужой жизнью за спиной.

Я развернулся и побрёл обратно. Я понял одну простую вещь. Обойти эту гору нельзя. Проскочить не выйдет. Можно только дойти — медленно, наступая себе на глотку — и выдержать то, что он спросит.

* * *

Их я заметил, когда фиолетовые зарницы пошли на убыль и жар начал спадать.

Далеко на другом краю равнины, у самой кромки, поднимался дым. Тонкий, ровный столбик. Кто-то развёл на стекле костёр.

Я знал только одного человека на этой изнанке, у которого хватило бы дури и дров жечь открытый огонь посреди чёрного зеркала, отражающего искры на десять миль вокруг.

— Ватага, — сказал я, всматриваясь в серый столбик. — Эрик пришёл.

Ариана вскинула голову, поморщилась от боли в шее. Сандра только кивнула — она услышала их раньше, чем я увидел дым.

Они шли по земле. Долгим, изматывающим обходом через перевалы, как ходят все нормальные люди, у которых нет чёрного клинка, чтобы прорубать путь короче через небытие. Мы выиграли у них день. Может, полтора. И вот они нас догнали. Свежие, сытые, с полной водой. Десяток тёмных фигур втягивался на стекло с дальней кромки, и над ними полз этот наглый, спокойный дымок.

Эрик не таился. Эрик никогда не таился. Зачем прятаться тому, кто привык быть самым крупным хищником в любой канаве?

Мы двинулись им навстречу. Так, чтобы сойтись на полпути, подальше от нашей лёжки. Подпускать их к своим вплотную было глупо: мало ли что у вожака ватаги на уме, когда рядом раненый светоносец. Но и делать вид, что мы их не заметили, не вышло бы. На таком стекле всё равно не разминёшься.

Эрик выступил вперёд из своры. Я невольно окинул их взглядом — и отметил, как сильно поредели ряды. Рыжий Пит с неизменной рогатиной, помятый, со спёкшейся кровью на виске, но целый. Седой мужик с кривым копьём, который всё время озирался. Гимназист Коул, сгорбившийся под тяжёлым тюком, дышащий как загнанная лошадь. Цыплячья шея — тот самый тощий пацан-загонщик, что провожал меня взглядом. И ещё пятеро, которых я не помнил в лицо — угрюмые, злые мужики с обветренными мордами. Царь-скорпион выкосил ватагу крепко. Но те, кто дошёл до равнины, дошли живыми. И сытыми.

— Гляди-ка, — протянул Эрик вместо приветствия, останавливаясь шагах в пяти.

Он оглядел нас троих. Обожжённых, покрытых серой пылью, качающихся. Его тяжёлые губы тронула снисходительная усмешка.

— Живые ещё, кошмарник. А я, признаться, ставил на то, что вы свой хвалёный короткий путь не переживёте. Тьма-то, гляжу, дорого берёт.

— Дорого, — согласился я. Врать смысла не было. — Зато мы тут уже день. А ты только пришёл.

— Пришёл. — Он не обиделся. Скользнул взглядом мимо меня, на каменную громаду в центре равнины. В его прищуренных глазах щёлкнули невидимые счёты. — И на эту каменную образину полюбовался. Что за зверь, не знаешь? Врата за ним, я нутром чую. Молнии близко.

— Знаю одно. Кто к нему спешит — того он забирает.

Я кивнул под ноги. Мы стояли аккурат над полем вмороженных. Эрик проследил за моим взглядом и впервые разглядел их по-настоящему. Застывших в стекле бегунов. Десятки раскрытых в крике ртов, протянутых рук, выброшенных в последнем рывке ног. Целое войско тех, кто торопился жить.

Что-то дрогнуло даже в его дублёной роже. Пит за его спиной сдавленно выругался и отступил на шаг, будто стекло под ним могло раскрыться и схватить за сапог.

— Это он их? — тихо спросил Эрик.

— Он. За то, что бежали. За то, что спешили проскочить. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Тут, Эрик, кто быстрее — тот мертвее. Понял? Спешка эту равнину кормит.

Он долго молчал, глядя на мёртвое поле под ногами. Я почти поверил, что достучался. Что хоть раз холодный расчёт сыграет за меня.

Зря.

Эрик поднял голову, и в глазах его снова стоял тот самый ледяной барышничий блеск.

— Или, — сказал он раздельно, — они просто были слабаки. Трусили, оглядывались, тянули время. Их и прибрали. А кто идёт твёрдо, кто знает, чего хочет — тот проходит. — Он усмехнулся. Шире, чем прежде. — Я, водник, всю жизнь иду твёрдо. И всегда прохожу первым. Пока другие телятся да мертвецов разглядывают.

Вот в этом был весь Эрик. Он смотрел на поле стёртых душ — и видел слабаков, которые сами виноваты. Урок тут был ни при чём. Признать, что осторожность и терпение сильнее напора, значило перечеркнуть всего себя. Свою удачу, свой устав, которым он давил слабых и подминал сильных.

— Дело твоё, — сказал я ровно. — Только костры бы притушил. Стекло свет разносит. На всю округу видно.

— И пусть видно. — Он мотнул головой на своих мужиков. — Нас десяток при копьях. Кто на нас полезет — тому хуже. Это вам, троим огрызкам, по щелям жаться. А мы огонь любим. При огне теплее, и всякая дрянь носа не сунет.

Он ошибался. Я знал это твёрдо. Но спорить не имело смысла. Эрик не из тех, кого спасают против воли.

Он уже отворачивался, когда взгляд его зацепил Ариану. Как она висла на моём плече, серая, с потемневшей от крови повязкой, еле держась на ногах. И что-то в его лице сдвинулось. Не жалость — жалости в нём отродясь не водилось. Голый расчёт.

— Светоносица-то у тебя доходит, — сказал он почти буднично. — Зря. Такой дар — и гноишь по пескам. У меня на стоянке знахарь есть, рану чистит. — Он глянул на Ариану прямо, не замечая меня. — Пошла бы со мной, девка, — жила бы. Тут светоносцев берегут. Не то что этот, который тебя на верную смерть таскает.

Ариана напряглась под моей рукой. Медленно, через силу, подняла запавшие глаза на здоровяка.

— Один раз меня уже звали в долю, — проговорила она хрипло. — А потом бросили в темноте, потому что слепую в довесок брать невыгодно. — Её потрескавшиеся губы искривились. — Эти вот — не бросили. Так что я уж со своими. Со смертью так со смертью.

Эрик пожал широкими плечами. Мол, дурость несусветная, но силой тащить не стану.

— Как знаешь. — Он окинул нас оценивающим взглядом и подвёл черту. — Значит, так, водник. Дальше каждый сам за себя. Кто первым до врат дойдёт — того и врата. А телиться я под твоего истукана не стану. Утром пойду прямо на него. И пройду.

— Пройдёшь, — сказал я. — Или ляжешь вон, рядом с ними. Стёклышком.

— Свидимся у врат, кошмарник. — Он уже шагал прочь, к своим. К дыму, к теплу.

Ватага откатилась к своему краю равнины. Вскоре над ними снова пополз дым.

Я смотрел им вслед и считал. Десяток крепких мужиков при копьях, сытых, с полной водой. Против нас — раненой девчонки, слепой и меня, с пустым бурдюком и чёрным клинком. По всем прикидкам выходило, что Эрик дойдёт первым. Он попрёт напролом, как привык переть всю жизнь. И, если верить глазам, дойдёт.

И всё-таки я бы не поменялся с ним местами. Ни за какие кроны.

* * *

— Устраиваемся, — сказал я своим. — Тут заночуем. Без огня.

Мы вернулись под остов с секирой — он стал нам домом, этот вечный мертвец с занесённым топором. Я усадил Ариану поудобнее, спиной к холодной, твёрдой как сталь ноге вмороженного, проверил повязку. Кровь больше не сочилась, запеклась тугой, чёрной коркой, но кожа вокруг раны пылала дурным жаром. Лицо Арианы блестело от пота.

Сандра разложила добро на ощупь. Её руки порхали уверенно, как зрячие. Отмерила каждому по куску сухого, как подмётка, вяленого мяса и ровно по глотку тёплой воды. Пятнадцать глотков осталось. Я не стал переспрашивать и проверять. Она не ошибалась в таком никогда.

— Он ведь и правда дойдёт первым, — тихо сказала Ариана, глядя на далёкие огни ватаги. В голосе её не было ни зависти, ни страха. Только сухая, усталая правда. — Пока мы тут ползём и мертвецов считаем.

— Может, и дойдёт, — не стал спорить я.

— Тогда зачем мы ползём?

Я проглотил сухой кусок мяса. Хороший вопрос. Тот самый, что грыз меня самого с тех пор, как мы ступили на стекло.

— Затем, что до врат дойти мало, — сказал я наконец. — К ним ещё надо пройти живым мимо этого. — Я кивнул на чёрную громаду сфинкса, которую уже сожрала темнота. — А он спешащих ест. Эрик добежит первым — и первым же ляжет под стекло. Я лучше приду последним. Зато приду на своих двоих.

Ариана долго молчала.

— Раньше ты так не думал, — уронила она.

— Раньше я много как думал. — Я закрыл глаза. — Раньше я на всякий крик бежал, головы не включив. Погляди, куда добежал.

Она не ответила. Только придвинулась ближе, ткнулась холодным плечом мне в бок. Так мы и сидели втроём под мёртвой рукой с секирой, экономя тепло. Слушали, как далеко за спиной гогочет и веселится сытая ватага. Им было тепло. У них была вода, огонь и десять копий.

А завтра они пойдут на сфинкса первыми.

Я постарался загнать поглубже стыдную мысль. Мелкую надежду на то, что каменный весовщик заберёт их прежде нас и расчистит дорогу. Я натянул куртку повыше и попробовал уснуть.

* * *

Ночь на равнине была чернее всего, что я видел на этой изнанке.

Зарницы угасли до редких дальних всполохов. Стекло остыло, сделалось скользким от выпавшей на него мутной росы. Тьма легла такая плотная, что я не видел собственной вытянутой руки. Только на другом краю равнины горели костры ватаги — три или четыре наглых оранжевых глаза, дробящихся в стеклянном полу.

Мы огня не жгли. Прижались друг к другу, чтобы не окоченеть, и жевали мясо всухомятку. Пятнадцать глотков.

— Тепло им, — тихо сказала Сандра. Она сидела лицом к далёким огням. — Смеются. Слышишь? Пит байку травит.

Я не слышал. Но ей верил.

— Дураки, — процедил я сквозь зубы. — Свет на этом стекле — как крик в пустом доме. Далеко видать.

— Далеко, — эхом отозвалась Сандра. И вдруг замерла.

Вся подобралась. Вытянула шею. Повернула ухо мимо костров, в глухую, слепую черноту за ними. Я знал эту её позу. От неё у меня всегда леденел живот.

— Что? — шепнул я.

Она не ответила сразу. Слушала. Долго. А когда заговорила, голос её стал плоским и сухим, как осенний лист:

— Из-под стекла. Марк, оно идёт из-под стекла. Много. Очень много.

Я замер.

— Они всю ночь там были, — Сандра сглотнула. — Под нами. Спали в глубине. А теперь проснулись. На тепло, на костры, на живую кровь. И поднимаются.

Я вскинулся. Вцепился пальцами в гладь. И тогда почувствовал сам. Кожей, костями, той своей тьмой, что чуяла живое. Стекло под ладонями больше не было мёртвым. Оно дрожало. Глубоко, где-то в чёрной толще, что-то ползло, продиралось к поверхности. Десятки, сотни тварей, что веками спали, вмороженные в стеклянный сон. И которых чужой наглый костёр разбудил и позвал к столу.

Далеко на равнине первый крик вспорол ночь.

Кричали у костров ватаги. Коротко, пронзительно, захлёбываясь — так кричат, когда понимают, что смерть пришла, и бежать уже поздно. Оранжевые огоньки на том краю заметались, задёргались в панике. Кто-то с размаху опрокинул костёр, и по стеклу расплеснулись веером искры, осветив на миг мечущиеся тени. Эрик принял бой первым. Приманка сгорала на глазах.

Но радоваться было некогда. Своё пришло и к нам.

— Вставайте! — Я уже тряс Ариану за плечо, вздёргивал на ноги, а другой рукой нащупывал под кожей знакомую холодную тяжесть. — Тихо. К стене. За спину мне.

Сандра вскинулась без единого вопроса. Развернула Ариану, вжала её в каменную ногу секирщика — в единственное укрытие, что у нас было. Я встал перед ними. Вытянул руку. Позвал тьму.

Клинок пошёл на зов. Сгустился из пустоты, лёг в ладонь тяжёлой чёрной полосой.

Стекло у самых моих ног вспучилось пузырём.

Толстая корка треснула, глухой хруст резанул по ушам. Трещина побежала паутиной. Из неё пахнуло затхлым склепом, сырой землёй и чем-то тухлым, давно мёртвым. В чёрной щели что-то с чавканьем заворочалось. Полезло наружу, цепляясь за края — длинное, многосуставчатое, покрытое панцирем, слепое от векового сна. Тварь щёлкнула челюстями, и звук этот отдался в костях.

Я перехватил меч поудобнее и шагнул навстречу.