Первый же шаг по стеклу едва не вышиб из меня дух.

Скользко было так, словно весь этот чёртов мир сперва надраили под каток, а сверху от щедрот плеснули масла. Мои грубые ботинки, привычные вязнуть в песке и цепляться за камни, с мерзким визгом проехались по идеальной глади. Я чудом устоял, балансируя на разъезжающихся ногах, но тут ударило с другой стороны. Долг под рёбрами — тот самый, который я нагло взял у тьмы за рывок сквозь каменную стену, — налился тяжёлым, выкручивающим кости свинцом. Колени подломились сами, будто мне разом, одним точным ударом перебили обе ноги. Я качнулся, нелепо и жалко взмахнул руками, как пьяный батрак на льду, и только каким-то животным усилием заставил себя выпрямиться.

Красиво прибыл, ничего не скажешь. Герой-победитель, великий сновидец, гроза переростков, чуть собственным носом стекло не вспахал перед всей округой.

Округа, впрочем, была совершенно пуста. Ни единой живой души, ни единого шороха, кроме здоровенной каменной громадины на самом горизонте. Она смотрела прямо на меня и не думала отводить глаз. Каменный истукан размером с хорошую княжескую крепость.

Я осторожно перевёл дух, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить саднящие рёбра. Воздух здесь был сухой, мёртвый, с мерзким привкусом горелой пыли на языке. Я попробовал позвать тьму обратно — не всю, только легонько потянуться к ней, нащупать ту тонкую, спасительную нить пути, по которой мы час назад срезали три дня песков до пары жалких шагов. Мелькнула трусливая, до одури сладкая мыслишка: а не пройти ли так и дальше? Резануть невидимым клинком по воздуху, шагнуть в слепую пустоту между стенками изнанки и вынырнуть уже там, у дальней гряды, где беззвучно бьют в небо фиолетовые молнии. Пройти мимо этого каменного истукана. Быстро, чисто, без пыли.

Тьма отозвалась.

Но не покорным, услужливым ручейком, как делала это раньше. Она вскинулась под кожей раскалённым стальным прутом, ударила по рёбрам так, что в глазах полыхнули белые слепящие искры. Рот мгновенно залило горькой, желчной слюной. Я согнулся пополам, упёрся трясущимися ладонями в колени и долго, с хриплым свистом втягивал сухой воздух, пережидая, пока эту дрянь отпустит.

Всё ясно. Мой кредит исчерпан до дна. Я забрал у неё вперёд слишком много, выжал досуха, и теперь она не даст мне и ломаного медяка, пока я не расплачусь по старому счёту. А платить было решительно нечем. На этом голом оплавленном стекле не водилось ни одной твари, ни одного завалящего переростка, чей чёрный песок мог бы погасить мой долг. Правило шестое я знал наизусть: тьма даёт взаймы охотно, но счёт всегда ведёт сама. Сегодня она предъявляла к оплате, и проценты мне совсем не нравились.

Значит, никаких больше срезанных углов. Пойдём ногами, как все нормальные люди. Если мы вообще ещё подходим под это слово.

— Ну что там? — глухо, с надрывом спросила Ариана за спиной. Голос сел до сипа, слова давались ей с явным трудом.

— Ничего хорошего, — честно ответил я, с трудом разгибаясь и вытирая грязным рукавом подбородок. — Пешком пойдём. Тьма меня к себе на пару миль не подпустит, обиделась.

Я медленно обернулся к своим.

Мы стояли на самой кромке — там, где рыхлый, зыбучий чёрный песок резко обрывался, словно отрезанный ножом, сменяясь стеклом. Ровная, идеально оплавленная гладь уходила за горизонт. В ней, как в застывшем чёрном озере, дробились и бесконечно множились редкие фиолетовые сполохи далёких зарниц. Каждая вспышка у гряды отражалась в стекле сотней бритвенно-острых бликов, разбегалась во все стороны и больно резала воспалённые глаза.

Было бы даже красиво, если бы не одно паршивое обстоятельство. Здесь всё было как на ладони. Отовсюду. Любая тварь за десять миль увидит нас ясно, как вошь на лысине.

* * *

Ариану надо было срочно усадить, пока она не рухнула на камни сама.

Я шагнул к ней, подхватил под здоровый бок, перекинул её худую, дрожащую руку себе через шею. Дотащил до последнего выступа чёрного камня на кромке — дальше начиналась голая стеклянная гладь без единого бугорка или спасительной тени. Осторожно опустил её на землю. Она тяжело привалилась к камню спиной, запрокинула голову и прикрыла глаза.

Выглядела она скверно. Лицо серое, как старая печная зола. Губы обметало сухой, растрескавшейся коркой. Повязка на боку опять набрякла тёмным и липким. Рана, которую распорол тот засадный переросток ещё у гнезда, не желала затягиваться — она сочилась и сочилась, упрямо отбирая у девчонки силы, глоток за глотком.

Сандра, не дожидаясь моей просьбы, стянула с плеча потертый бурдюк, привычным жестом встряхнула, прислушалась к глухому бульканью внутри.

— Полный ещё, — сухо отозвалась она. Её лицо оставалось непроницаемым. — Двадцать пять. Но раз воды тут нет, растянуть придётся.

— Дай ей три. И сама пей. Я обойдусь.

Сандра отмерила ровно, по счёту. Слепая привычка держать весь мир в числах и шагах никуда не делась, просто теперь она служила делу. Она поднесла деревянное горлышко к потрескавшимся губам Арианы. Та пила жадно, давясь, по-звериному вцепляясь побелевшими пальцами в кожу бурдюка, словно боялась, что отнимут. Вода уходила. Я смотрел, как вместе с ней убывает наша жизнь, и молчал. Двадцать два глотка на троих. На стекле, где нет ни капли влаги. Пока Эрик там, наверху, тащит полные фляги торной дорогой и в ус не дует.

Я отвернулся от них и снова поднял глаза на равнину. Прикинул, сколько до той каменной твари в центре. Далеко. Полдня хорошего ходу, если не больше — по такому стеклу особо не разбежишься. И идти к ней всё равно придётся, потому что спасительные фиолетовые молнии бьют где-то там, прямо за её широкой спиной. Наш выход. Другого пути просто нет. Я обшарил воспалённым взглядом весь горизонт, ища хоть малую складку местности, хоть узкую щель, чтобы прошмыгнуть стороной. Ничего. Равнина была гладкой и пустой, а посреди неё сидел хозяин, мимо которого не проскользнуть.

— Она не двигается, — тихо сказала Ариана, проследив за моим долгим взглядом. Она оторвалась от фляги, тяжело перевела дух. — Всё время, пока мы тут стоим, — не шевельнулась. Даже головой не повела.

— Сидит и ждёт, — согласился я, не оборачиваясь.

— Чего ждёт?

— Нас, наверное. Кого тут ещё ждать в такой дыре.

Мне это очень не нравилось. До зубовного скрежета. На изнанке не ждут. Местные твари либо жрут тебя сразу, едва почуяв, либо прячутся в песок, либо гонят по барханам, пока ты не свалишься с пеной на губах. А эта каменная образина сидела ровно посреди единственной дороги, никуда не спешила и глядела на нас так, будто у неё в запасе вечность. И самое паршивое: она была совершенно права. Достаточно было один раз взглянуть на это чёртово стекло, чтобы понять — оно застыло тут не вчера.

Сандра тем временем присела на корточки у кромки. Осторожно положила ладонь плашмя на стеклянную гладь. Замерла, превратившись в изваяние. Она всегда так слушала мир — не ушами, а всем телом, ловя мелкую дрожь через кости.

— Мёртвое, — наконец сказала она. Её лоб прорезала глубокая морщина. — Совсем. Ни шороха, ни отзвука. Я такого ещё никогда не слышала. Даже в мёртвой лощине что-то дышало под ногами. А тут — как в наглухо закрытом гробу.

Она отняла руку, торопливо и брезгливо вытерла ладонь о штанину, будто прикоснулась к гниющей дохлятине.

— Мне это стекло не нравится, Марк.

— Мне тоже.

— И свет тут гулять будет, — добавила она, коротко мотнув головой в ту сторону, где Ариана слабо возилась с проклятой повязкой. — Стекло. Любую искру растащит по всей округе, как по зеркалу.

Умная девочка. Дошла до того же, до чего и я, только чуток быстрее.

Я присел на корточки рядом с Арианой и сказал прямо, без лишних расшаркиваний:

— Свет больше не поднимаешь. Совсем. Ни искры, что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня больными, запавшими глазами и всё поняла ещё до конца фразы. Ариана Сольвей была из старого дома, где детей с колыбели учат читать между слов и не задавать лишних вопросов.

— Меня тут видно, — не спросила, а констатировала она.

— Тебя тут видно с любого края. Ты одну искорку поднимешь — и вся округа, и вон тот каменный красавец на горизонте, и всё, что прячется по глубоким щелям, увидят точнёхонько, где мы сидим. Ты у нас теперь не фонарь. Ты у нас — маяк для всех желающих сожрать нас на ужин. — Я попытался ободряюще усмехнуться, но губы слушались плохо, вышла кривая гримаса. — Так что придётся тебе побыть просто раненой девчонкой. Уж извини. Никакого геройства.

— Всю жизнь мечтала, — пробормотала она и слабо, через силу, улыбнулась. — Только светить и умею. И вот на тебе.

В том-то и была главная, самая злая насмешка. На всей изнанке её свет был самым дорогим, что у нас имелось в запасе: он и пространственные врата открывал, и тварей слепил, и путь показывал. А здесь, на этом проклятом зеркале, он превращался в удавку на нашей же собственной шее. Оружие, которым нельзя воспользоваться, потому что первым же выстрелом убьёшь себя.

— Тогда пойдём тихо, — сказал я, с кряхтением поднимаясь на затёкшие ноги. — Медленно и тихо. Кто тут будет спешить — тот плохо кончит.

Я ещё не знал, до чего был прав. Но узнал очень скоро.

* * *

Мы двинулись вдоль кромки, забирая стороной, двигаясь на ощупь, жадно приглядываясь к равнине. Я терпеть не мог сунуться в открытое место, не оглядев его со всех сторон. Ариана шла медленно, тяжело опираясь на моё плечо, вцепившись в куртку так, что у неё побелели костяшки пальцев. Сандра держалась справа, ведя свободной ладонью по воздуху, как по невидимой стене, и каждый шаг ставила с выверенной осторожностью крадущейся кошки.

Стекло под ногами было не везде чистым.

Сначала я подумал, что это просто глубокие трещины или мутные пузыри — огромные тёмные пятна, вмороженные в толщу под гладкой поверхностью. Мы подошли ближе, я пригляделся, моргнул, не веря глазам, и встал как вкопанный.

Это были люди.

Под стеклом, на разной глубине, застыли человеческие фигуры. Не голые кости, не сгнившие тела — целые люди, как есть, в дорожной одежде, с волосами, с зажатым в руках оружием. Их залило оплавленным стеклом, как мелких мух заливает древесной смолой. Они так и остались там, где стояли в свой последний миг.

Один был совсем близко к поверхности — в двух ладонях подо льдом глади. Я мог ясно разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую пору. Молодой парень, ходок, с потрёпанной холщовой котомкой за плечами и коротким копьём в крепко сжатой руке. Он рванулся вперёд. Это читалось во всём: в резко выброшенной ноге, в перекошенном криком рте, в том, как он отчаянно тянул свободную руку к чему-то впереди. Бежал со всех ног, не жалея дыхания. И прямо на бегу его вморозило в стекло, будто он влетел с разгона в невидимую стену и та мгновенно, за один удар сердца, затвердела вокруг него.

— Что там? — Ариана напряглась, вцепившись мне в плечо ещё крепче. — Марк, что?

— Погоди.

Я осторожно присел над вмороженным, стараясь не касаться поверхности. Поднял глаза дальше и похолодел так, что свело живот. Их было много — десятки, может, сотня. Целое поле застывших людей прямо под нашими ногами. И у всех была одна и та же поза. Все они спешили. Все бежали, тянулись, рвались вперёд — к чему-то, что было им дороже осторожности. Кто-то замер с открытым ртом, будто в спешке выкрикивал ответ. Кто-то протягивал сжатую в кулаке горсть — то ли монеты, то ли что подороже. Седой, крепкий старик застыл на полушаге, вскинув худую руку к чёрному небу, — не то грозил кому-то невидимому, не то молил о пощаде.

А у самой поверхности лежал навзничь мальчишка. Младше меня на пару лет. Тощий, нескладный, стриженый под ноль, в драной казённой рубахе — точь-в-точь загонщик из тех, что ублюдок Эрик гонял на убой ради лишних монет. Рот мальчишки был распахнут в немом вопле. Стекло навсегда остановило этот крик на полуслове и держало так, должно быть, не одну сотню лет.

Я долго не мог отвести от него глаз. Дыхание перехватило. Он тоже куда-то бежал. Спешил успеть. И успел — только совсем не туда, куда рассчитывал.

Сандра бесшумно опустилась на колени рядом со мной. Снова прижала ладонь к стеклу прямо над искажённым лицом парня. Долго слушала, чуть склонив голову набок, словно пытаясь разобрать тихий шёпот. Потом медленно, страшно покачала головой.

— Пусто, — сказала она чужим, сдавленным голосом. — Марк, я не слышу их. Понимаешь? Совсем ничего. Мертвец — он всё равно звучит, хоть тихонько, хоть отголоском. Мёртвое всегда носит в себе старое. В домах мёртвых их всегда было отлично слышно. А эти…

Она сглотнула так громко, что я вздрогнул.

— Их там нет. Тело есть. А человека — нет. Как будто его выскоблили изнутри кривым ножом.

Меня продрало ледяным потом от макушки до пят. И не потому, что она сказала такую жуткую вещь. А потому, что я это чувствовал сам, своей собственной тьмой, — только не знал, как правильно назвать, пока она не произнесла вслух.

Я работал с «здесь». С самим присутствием. Моя тьма позволяла убрать его, спрятать, размазать по углам. Я умел сделать так, чтобы меня не было там, где я стою. И сейчас, склонившись над этим вмороженным парнем, я нутром узнавал знакомую, чисто сработанную чужую работу.

Из него вынули «здесь». Начисто. Выпотрошили.

Осталась пустая оболочка — руки, лицо, дешёвое копьё, — а того, что делало его им, того, что откликается, помнит, боится и дышит, — не осталось. Его не убили. Не сожрали. Его вычеркнули. Как я когда-то вычеркнул из себя шестьдесят восьмого на заставе, сунув его номерок учётчику, — только там ушёл один человек из моей памяти, а тут человека выскоблили из самого мира. Дочиста. Без следа.

Я узнал эту руку. Родную. Мою собственную. Только в тысячу раз сильнее.

— Они спешили, — сказал я вслух, хрипло, больше себе, чем замершим девочкам. Поднялся, обвёл тяжёлым взглядом поле застывших бегунов. — Все до одного. Смотрите. Бежали, кричали, совали кому-то плату. Торопились проскочить.

Я коротко кивнул на далёкую каменную голову.

— Мимо него. И вот чем это кончилось. Он их не сожрал. Он их стёр. За то, что торопились.

— За то, что бежали? — не поняла Ариана, её голос заметно дрогнул.

— За то, что отвечали не думая.

Я сам не знал, откуда это знание во мне взялось. Знал, и всё. Как знаешь, что огонь жжётся, ещё не сунув в него руки.

— Он о чём-то спрашивает. А кто отвечает наспех, лишь бы поскорее отвязаться и проскочить, — того он и заносит сюда. Под стекло. Насовсем.

Тишина вокруг нас сгустилась. Стала плотной, как мокрый войлок. Даже Ариана перестала шумно дышать сквозь зубы.

Я снова посмотрел под ноги, на молодого ходока с копьём. Он был чуть старше меня. Наверное, тоже думал, что он умнее всех. Что проскочит, срежет путь, обхитрит судьбу. Быстрый, ловкий, лёгкий на ногу.

Быстрый. Лёгкий. И его тут больше нет.

* * *

Вода не давала мне покоя всё то время, пока я разглядывал вмороженное поле.

У парня с копьём на поясе висела фляга. Пузатая, сшитая из толстой кожи, застывшая в стекле вместе с ним на глубине в ладонь от поверхности. И по тому, как она оттопыривалась — круглая, тугая, без единой вмятины, — я готов был спорить на свою правую руку: она полная до краёв. Он донёс сюда свою воду и не успел сделать ни единого глотка.

Двадцать жалких глотков у нас на троих. Ариана тает на глазах, бледнеет с каждой прошедшей минутой. А тут, прямо под ногами, чужая фляга, и до неё рукой подать.

Делать этого категорически не следовало. Я знал это нутром. Каждая жилка кричала благим матом: не трогай. Но жажда — дрянной советчик, а я двое суток толком не пил, отдавая свою крошечную долю раненой девчонке. Во рту пересохло так, что язык присох к нёбу.

— Марк, — предостерегающе сказала Сандра. Она не видела, куда я смотрю, зато отлично слышала, как я перестал дышать.

— Погоди. Тут вода. Целая фляга.

Я медленно опустился на колено. Достал из-за пояса костяной резец жильца — тот самый, что таскал ещё с дома-храма, — и осторожно ковырнул стекло прямо над флягой. Резец с мерзким скрипом скользнул, не оставив на поверхности даже царапины. Гладь была твёрдой, как гранит, и холодной той страшной, нездешней стылостью. Я налёг всем весом, скрипя зубами. Ничего. Даже стеклянной пыли не поднял.

Тогда я сделал величайшую глупость в своей недолгой жизни. Позвал тьму — самую малость, только чтобы поддеть край, пустить трещину.

Тьма откликнулась резкой болью в груди, как и обещала. Но не только болью. Под моей ладонью стекло вдруг потеплело. Ожило. Оно потянуло — мягко, ласково, неотвратимо. Потянуло мою руку в себя, вниз, к вмороженному парню, будто узнало во мне такого же и гостеприимно звало присоединиться.

Ладонь ушла в гладь по запястье, как в растопленный тёплый воск. Ещё миг — и засосало по локоть. Стекло не жгло и не резало. Оно принимало. Обволакивало.

Я рванулся назад с таким диким звериным хрипом, что опрокинулся на спину, больно ударившись затылком. Выдрал руку силой. Она вышла целой — только кожа на ладони и запястье была содрана докрасна и саднела так, будто её щедро вываляли в жгучей крапиве. Стекло за спиной немедленно застыло. Снова стало гладким и твёрдым, словно ничего и не было. Ни следа.

Я сидел на заднице посреди стеклянной равнины, баюкал ободранную руку и тихо, от души, грязно матерился.

— Живой? — ровно спросила Сандра.

— Живой. Дурак, но живой.

— Что там было?

— Вода. — Я тяжело поднялся, отряхиваясь, злой на себя до трясучки. — Чужая вода под стеклом. Полез доставать. А оно меня чуть не забрало вместо неё.

Вот тебе ещё одно правило этого места, водник. Задаром выучил, очень дёшево отделался. Скажи спасибо. Тут ничего не берут силой. Кто потянулся урвать чужое, схватить что полегче да побыстрее, тот и ляжет рядом, под гладь, новой тёмной кляксой. Стекло кормится спешкой и жадностью без разбору. И оно очень терпеливое — подождёт, пока ты сам протянешь к нему жадную руку.

Я больше не смотрел под ноги. Совсем.

* * *

К привалу — если можно вообще назвать привалом дрожкую лёжку на голом чёрном камне — фиолетовые молнии над грядой стали бить чаще и злее.

Здешнего утра, конечно, никакого не было. Просто зарницы разгорелись гуще, и стекло под ними раскалилось, задышало в лицо сухим, выматывающим жаром, погнало дрожащее марево. Оно копило этот бледный свет, как жестяная крыша копит полуденный зной, и отдавало обратно — так, что во рту мигом пересохло, а губы стянуло жёсткой коркой.

Вот тебе и вода. Тут не то что твари — само стекло вытянет тебя досуха, дай только срок.

Я усадил Ариану обратно к камню, в жидкую, куцую тень выступа, и заставил выпить ещё пару глотков. Она не спорила. И вот это пугало меня больше всего на свете. Ариана Сольвей, девчонка из старого дома, которая никогда ни о чём не просила и всегда предлагала сама, теперь просто безропотно брала флягу и пила. Потому что сил на споры у неё больше не было.

Я перемотал ей повязку, с треском оторвав от подола собственной рубахи полосу почище. Под пропитанной кровью тканью рана выглядела скверно. Края набрякли, разошлись, кожа вокруг стала злого, воспалённого багрового цвета. Пахло горячим мясом и солоноватым гноем. Тут нужен был нормальный лекарь. Чистые бинты, вонючие лечебные мази, иголка с ниткой. Всё то, что можно было спокойно купить за тридцать пять крон, от которых я так гордо и тупо отказался нынче утром над дохлой царской тушей.

Я отмахнулся от этой мысли. Толку от неё сейчас — как от прошлогоднего снега.

— Не смотри так, — тихо сказала Ариана, не открывая глаз. — Я твой торг слышала. И всё правильно ты сделал. Взял бы его кроны — и мы бы уже шли за ним следом, в его своре на поводке. А там я бы долго не протянула. Светоносцев Эрик бережёт ровно до тех пор, пока они светят.

— Помолчи. Береги дыхание.

— Слушаюсь, командир, — прошелестела она, и я услышал в этом слабую тень её прежней злой насмешки.

Живая ещё. Огрызается. Уже хорошо.

Сандра сидела чуть поодаль, лицом к равнине. Не смотрела, конечно, но развернулась туда всем телом, как разворачиваются к тому, от кого каждую секунду ждут удара. Я подсел к ней, сунул флягу в руки. Она отпила свой ровный, размеренный глоток.

— Двадцать, — обронила она, вернув бурдюк. — Двадцать осталось. Марк, до молний сколько идти?

— Не знаю. Много. День, два. Через него. — Я не стал врать. Она вранья не терпела, слышала его насквозь своими незрячими ушами. — Воды не хватит, если тянуть.

— Значит, тянуть нельзя.

— Значит, нельзя. А спешить — тоже нельзя. Ты слышала, что я про этих, вмороженных, сказал. — Я кивнул на поле застывших фигур. — Кто спешит — тот идёт под стекло.

Сандра помолчала. Потом проговорила тихо, ровно, своим суховатым голосом, от которого почему-то всегда становилось чуть спокойнее:

— Значит, пойдём небыстро, но не встанем. Слепые так и ходят, знаешь. Не бежим и не стоим. Нащупал — шагнул. Мне тут привычнее, чем тебе, зрячему. — Она чуть повернула ко мне лицо. — Я всю жизнь так живу. Не первая на пороге, зато живая.

Я криво хмыкнул. В её словах была злая, непрошибаемая правда. Всю дорогу по этим пескам я привык, что я — глаза и клинок, а девочки прячутся за спиной. А тут выходило, что вперёд надо пускать того, кто умеет ждать и щупать каждый дюйм, а не того, кто умеет первым бить наотмашь. И это была не Сандра. И не я, если честно. Я-то как раз всю свою жизнь бежал на крик, ни разу не спросив, кто кричит.

Я откинулся затылком на горячий камень и позволил себе на одну минуту закрыть глаза. Долг под рёбрами тлел ровным, ноющим жаром. Бедро дёргало. Содранные на руке костяшки нещадно саднило. Стандартный набор сироты. Можно жить.

А потом Сандра рядом коротко, резко втянула воздух сквозь зубы.

— Марк.

Я распахнул глаза.

Каменная голова на горизонте больше не смотрела в ту точку, где мы первоначально вышли на стекло. Она повернулась. Медленно, тяжело, с той убийственной неспешностью, с какой ворочается скала, — но повернулась. И теперь смотрела точно на наш камень. На нашу жалкую куцую тень под выступом. На меня.

Я не видел, как она двигалась. Я весь день не сводил с неё глаз — и не поймал ни единого мига движения. Она просто была повёрнута туда, а стала повёрнута сюда. Между этими двумя мгновениями лежала целая пропасть, в которую не пускали ни мой напряжённый взгляд, ни моё хвалёное чутьё.

И тяжёлые каменные веки медленно, будто через силу, опустились и снова поднялись. Один раз. Спокойно и неотвратимо. Как опускает веки человек, который наконец разглядел то, что долго искал, — и окончательно убедился.

Меня взвесили.

Отсюда, через всю стеклянную равнину, не сходя с места, не задав ни единого вопроса. Пока я приглядывался к вмороженным беднягам и прикидывал, как бы половчее прошмыгнуть мимо, эта каменная тварь уже сняла с меня мерку — всю, до самого грязного донышка. Она знала обо мне больше, чем я сам о себе решался знать. И теперь просто ждала, когда я доберусь до неё сам, чтобы услышать вслух то, что ей и так уже было известно.

Царь песков ревел и рвался в бой, и это было страшно. Но царя я хотя бы понимал. А это каменное терпение, эта вечность, глядящая на меня в упор и никуда не спешащая, вымораживала нутро куда хуже любого рёва.

— Оно на нас смотрит, — прошептала Ариана.

— Оно на меня смотрит, — глухо поправил я. И медленно поднялся на ноги, не отрывая взгляда от далёкой головы. — Идём. Раз уж всё равно ждёт — пусть подождёт ещё. Спешить мы теперь точно не будем.