Колено упиралось в выщербленный ветрами, острый как бритва камень, и за прошедший долгий час эта тупая, пульсирующая боль сделалась мне почти родной. Более того — она оставалась едва ли не единственной вещью во всем мире, которая удерживала в башке хоть какую-то ясность, пока всё остальное измученное тело тихо, но настойчиво умоляло бросить эту затею и сдохнуть прямо здесь. Желательно быстро и без лишних мучений. Я лежал животом на холодном, шершавом козырьке скалы, нависшем над самым устьем каменной расщелины, жевал сухую пыль и считал. Не потому, что мне так уж хотелось заниматься подсчетами перед возможной смертью. Просто пересохший рот сам, без моего ведома, перебирал тот жалкий огрызок ресурсов, с которым мы собирались воевать против местной природы.

Шесть глотков тёплой, отдающей тиной и железом воды на самом дне кожаного бурдюка. Один раненый светоносец с пробитым боком, который сейчас и на ноги-то не встанет без чужого плеча. Одна слепая девчонка, чьё единственное оружие — короткий нож, которым разве что хлеб резать, да умение слушать, как дышат камни. И, разумеется, я собственной персоной — с рваной горящей дырой в бедре, отбитым до черноты правым плечом и тяжелым куском бронзы, гордо именуемым кхопешем. Против настоящей царской брони этот древний тесак годился примерно так же, как ржавая ложка против крепостных ворот.

Великолепный расклад. Просто мечта идиота. Если кто-то надумал бы написать пособие о том, как не надо охотиться на тварь размером с крепкий двухэтажный дом, наша компания украсила бы первую страницу.

Подо мной, на дне извилистой каменной кишки, всё уже было готово к бою. Ватага рыжего барышника Эрика, насквозь пропахшая кислым потом, застарелой кровью и скверным куревом, встала двумя плотными стенками вдоль узкого горла теснины. Прямо там, где отвесные бока скалы сжимали проход до ширины хорошей крестьянской телеги. Упёртые в монолит тупыми концами, вперёд торчали тяжёлые, окованные железом рогатины и копья. Это был даже не строй в привычном понимании. Это был ощетинившийся, смертоносный частокол. Стальная ржавая гребёнка, на которую по задумке Эрика полагалось с разгону насадить старого хозяина этой ямы, когда тот, ослеплённый и взбешённый, дуром попрёт в узкое горло за своей добычей.

Слева от меня, на каменном балконе чуть ниже, скорчилась Ариана. Одной дрожащей рукой она судорожно прижимала к рёбрам набухшую от свежей крови тряпку, другой изо всех сил цеплялась за уступ, чтобы не свалиться вниз. Драться она не могла. Даже ходить могла с огромным трудом, оставляя за собой тёмные капли. Но вскинуть ладонь и плеснуть чистым, выжигающим глаза светом в нужную секунду — на это её ещё должно было хватить. Я очень, очень хотел верить, что её на это хватит, потому что в противном случае мы все останемся лежать в этих песках навсегда, и никто даже не придёт собирать наши кости.

Справа, забившись в самый тёмный и глубокий угол расщелины, сидела Сандра. Она служила этой оборванной ватаге глазами — для всего того, что обычные, зрячие человеческие глаза поймать не успевали. Тьма и камень пели ей свои неслышные песни, и она слушала их, замерев, как натянутая тетива арбалета.

А я лежал наверху, вцепившись побелевшими пальцами в длинный, отполированный чужими мозолистыми руками брус-рычаг, и держал в свободной ладони собственную тьму.

План Эрика был хорош. Спорить с этим мог только круглый дурак. План был на удивление чистый, выверенный до мелочей и безжалостный, как удар мясницкого топора по хребту. И всё в нём, от первого шага до последнего вздоха, было расписано по нотам.

Кроме одной крохотной детали.

Там, внизу, у самого выхода из спасительной теснины в широкую открытую чашу, переминались с ноги на ногу четверо детей.

Загонщики. Те самые. Мелкие, тощие, угловатые щенки с нищих окраин, которых обычно не жалко. Именно они должны были сейчас, по сигналу, выскочить на открытый песок под жвала твари, тонко, по-заячьи свистнуть, мазнуть собственной кровью по камню и со всех ног броситься наутёк. Раздразнить. Разозлить старую тварь, заставить царя сорваться с нагретой лежки и тяжёлым неумолимым катком попереть за ними в расставленную каменную ловушку. Они были лёгкими. Они были шустрыми. И, что самое главное для Эрика, они были расходными. Как сломанные стрелы.

Самый мелкий из них — тот самый пацан с тонкой, беззащитной цыплячьей шеей и нелепым обломком чужого древка в перепачканных руках — стоял ровно подо мной. Он даже не дрожал. Я видел сверху его русую макушку с торчащими в разные стороны вихрами и узкие, до каменной твёрдости напряжённые плечи, туго обтянутые грязной рваниной. Он стоял и покорно ждал команды бежать на верную смерть. Спокойно, без истерик, в точности так, как ждут окрика надзирателя, чтобы покорно встать в строй на утреннюю поверку. Всю дорогу до этой проклятой расщелины я честно старался на них не смотреть. Отворачивался, смотрел под ноги, в небо, куда угодно. Получалось, откровенно говоря, паршиво.

— Готовь рычаг, водник, — донёсся снизу хриплый, царапающий стены шёпот Эрика. — Как загоню этого ублюдка в горло — сразу роняй козырёк ему прямо на хвост. Прижмёт намертво, никуда эта гора не денется, а уж тут мы его копьями в мягкое брюхо и приласкаем. И давай свою дрянь, придерживай там, дави, чтоб не дёрнулся в последний момент. На тебя, водник, вся надежда. Смотри не проспи.

«Своя дрянь». Тьма, то есть. Эрик так до конца и не понял, что это за хреновина живёт у меня под рёбрами, — но в свой сучий план вписал её моментально, даже глазом не моргнув. Очень удобный инструмент оказался. Да и я сам был для него всего лишь исключительно удобным инструментом. Мы все здесь были не людьми, а отмычками в его мозолистых руках — и я, и гордая Ариана, и эти четверо дрожащих заморышей внизу.

Я сухо сглотнул, соскребая распухшим языком песок с нёба, и туго, до скрипа кожи намотал ремённую петлю рычага на кулак.

— Гони, — коротко бросил Эрик в темноту.

И мелкий, с цыплячьей шеей, сорвался с места первым, увлекая за собой остальных.

* * *

Они брызнули врассыпную по дну огромной, безжизненной каменной впадины — четыре мелких, почти невесомых тени под беспросветно чёрным небом, — на бегу затягивая тонкие, отчаянно дрожащие свисты. Точно такие же звуки, слово в слово, я сам выводил собственными губами ещё вчера, приманивая этого самого царя на свою пролитую кровь. Свист говорил на древнем языке пустоши: здесь живое. Здесь бьётся горячее сердце, здесь бежит сладкая, полная сил кровь. Идите сюда, твари, обед подан.

И чёрная гора в дальнем конце чаши вдруг ожила. Зашевелилась.

Сначала просто дрогнул песок. По всей широкой впадине, от края до края, пошла мелкая, частая, зудящая рябь, будто кто-то невидимый и огромный взял и с силой встряхнул исполинское грязное одеяло. Затем из бугра слипшейся грязи, костей и пустых панцирей поднялась сама первородная чернота. Она вставала медленно, чудовищно тяжело, с оглушительным сухим скрежетом распрямляясь сустав за суставом. Царь. Громада отполированного веками хитина, настоящая ходячая крепость размером с добрый воз сена на восьми толстых, узловатых ногах-колоннах. Впереди со стуком клацали жвалы и массивные клешни, любая из которых могла мимоходом перекусить меня пополам и даже не заметить хруста костей.

А над широкой, бугристой спиной твари, высоко выгибаясь к беззвёздному небу, уже поднимался хвост. Длинный, покрытый толстыми пластинами канат, увенчанный массивным костяным жалом, которое влажно блестело в неверном свете далёких грозовых зарниц. От одного вида этой штуки у меня внутри всё стянуло ледяным узлом. Я повидал много дряни в этих областях, но эта тварь внушала первобытный, животный трепет.

Дети сорвали голоса в истошном, тонком визге, разом развернулись на пятках и брызнули обратно к спасительной теснине. Всё шло точно по расписанию Эрика. Царь тяжело повёл слепой, усеянной костяными наростами башкой, ловя звук, впитывая дрожь земли, втягивая запах чужого страха, — и неумолимо пошёл за ними. Сначала медленно, вперевалку, а затем всё быстрее и быстрее, набирая страшный ход, разгоняя свою необъятную тушу, как срывается с тормозов и летит под гору тяжело гружёная рудой телега. Камень под моим животом затрясся мелкой дрожью. Земля гудела от каждого удара царских лап, поднимая фонтаны пыли.

— Идёт! — дико рявкнул снизу Эрик, перекрывая нарастающий грохот. — В горло его тяни! В горло, сучьи дети!

Сердце у меня в груди заколотилось коротко, зло и часто, ударяясь о рёбра. Я крепче стиснул рукоять рычага, до побеления костяшек. Чёртов план Эрика, как ни крути, действительно работал. Царь летел прямо в расставленные железные сети.

Мелкий загонщик с цыплячьей шеей нырнул в спасительную щель теснины самым первым, ловко проскользнув прямо под напряжённым локтем рыжего Пита, и намертво вжался в ледяной камень, сливаясь со скалой. Сразу за ним, тяжело задыхаясь, в горло юркнули ещё двое. Царь пёр следом, неумолимый, как каменный обвал. Расстояние таяло на глазах: десять тяжеленных шагов до острия копий, восемь, пять… Я весь подобрался, превратившись в одну сжатую до предела пружину, перехватил неподатливый рычаг поудобнее, поймал глазами тот самый каменный козырёк, что нависал над устьем расщелины на двух наспех подрубленных каменных столбах. Тонна сплошного камня. Ну же. Давай. Ещё чуть-чуть, тварь. Ещё пару шагов, сделай милость, сунь свой бронированный хвост в узкую щель, и я прихлопну тебя, как жука.

И царь вдруг встал.

Резко. Намертво. Ровно в трёх шагах от ощетинившихся железом копий.

Он не влетел в горло теснины на полном ходу, слепой и обезумевший от ярости, как ему полагалось по всем хитроумным расчётам барышника. Он просто ударил всеми восьмью лапами по тормозам, подняв тучи чёрного песка, и замер, как вкопанный. Медленно, по-змеиному качнул уродливой башкой влево, затем вправо — будто принюхиваясь, будто ощупывая пустоту перед собой невидимыми усами. Ровно. Жутко, неестественно спокойно. И в этот миг я всем своим нутром, до самых кишок, ясно и отчётливо понял: он видит. У него вместо глаз мутные смоляные надолбы, он слеп, как подземный крот, но он прекрасно видит всю расщелину. Видит наш стальной ощетинившийся частокол. Видит нависший над головой камень ловушки.

Эта тварь была не просто тупым и злобным зверем, за которым мы пришли. Это был древний, безмерно старый, дьявольски хитрый хозяин своей ямы, который чуял любую фальшь и западню самой кожей, каждым суставом, каждой пластиной панцира.

— Чего он встал, мать вашу?! — сорванным, паническим бабим визгом заорал кто-то невидимый в задних рядах ватаги. — Гони его дальше! Чего он встал-то?!

Но гнать было некому. Загонщики свою работу выполнили до конца — приманили тварь и привели к порогу. Дальше по всем неписаным правилам игры царь должен был сам, не разбирая дороги, насадиться на железные колья. А он не лез. Он стоял неподвижно в трёх коротких шагах от стальной гребёнки, плавно поводил слепой мордой из стороны в сторону, и я буквально кожей, до колючих мурашек, чувствовал, как в этой древней, холодной башке со скрипом проворачиваются мысли. Он вдумчиво и неспешно считал нас. Прикидывал расклады. Искал в темноте того самого умника, кто осмелился всё это подстроить в его законных владениях. И, не нащупав сразу главаря, решил для разминки начать с самой лёгкой и доступной добычи.

Царь чуть повёл длинным хвостом — и одним ленивым, чудовищно хлёстким и текучим движением, совершенно без замаха, ударил смертоносным жалом вбок. По широкой, подлой дуге, играючи обходя частокол копий.

Туда, где у самого края расщелины, неловко оступившись, замешкался один из загонщиков.

Четвёртый. Тот самый, что не успел заскочить в щель вслед за остальными.

Я даже крикнуть не успел. В горле просто разом пересохло.

* * *

Говорят, перед смертью время замедляется, течёт густо, как старая смола. Полное, беспросветное враньё. Время не замедлилось ни на миг. Наоборот, оно будто сорвалось с цепи — прыгнуло вперёд, рвануло рваными, болезненными кусками так быстро, что мои глаза попросту не поспевали за картинкой.

Жало, огромное, тяжелое, как корабельный якорь, с жутким рассекающим воздух свистом шло прямо на ребёнка. Это была девчонка — самая мелкая из них. Я только и успел разглядеть в темноте, что две тощие, растрёпанные косицы да распахнутый в беззвучном крике рот, полный животного ужаса. Она заметалась, ноги скользнули по предательскому песку, и она рухнула на четвереньки, тщетно пытаясь отползти. А сверху на неё уже падало костяное остриё, способное пробить насквозь даже монолитный камень.

Но это было не всё. Рядом, буквально в трёх шагах от неё, у самого входа в спасительную щель, застрял тот самый мелкий загонщик с цыплячьей шеей. Его обломок древка намертво зацепился за острый выступ скалы, и пацан, вместо того чтобы бросить ненужную деревяшку и бежать, отчаянно дёргал её на себя, не желая расставаться с единственным подобием оружия. Он ещё даже не понял, что игры давно кончились. Не видел, что хвост твари уже идёт по дуге и сметёт его следующим, как только покончит с девчонкой.

Двое детей. По разные стороны входа в теснину. И между ними, на долбаном каменном козырьке, лежал я.

«Держи роль до конца, — ударило в черепе жёстким, как пастуший кнут, голосом Эрика. — Роняй козырёк, водник. Придерживай тварь. Бросишь рычаг — мы все откроемся, и нам крышка».

Он был прав, сукин сын. Брось я сейчас этот кусок полированного дерева — и весь его вылизанный план мгновенно посыплется в труху. Царь развернётся, уйдёт из смертельного горла на простор, и тогда мы все ляжем здесь, удобряя песок. И я, и раненая Ариана, и слепая Сандра, и вся эта орущая от страха ватага. Все до единого. Расклад выходил предельно простой и безжалостный, как лезвие ножа: жалкие жизни двоих нищих детей против жизней всех нас. Эрик на моём месте дернул бы рычаг, раздавил бы тварь вместе с ними и даже не сморгнул бы, равнодушно перешагнув через переломанные детские трупы. Любой нормальный человек в этих областях поступил бы точно так же, если хотел дожить до завтрашнего утра.

Поэтому я просто разжал пальцы и бросил рычаг.

Я до сих пор толком не понял, как именно оказался внизу. Тело сработало быстрее неповоротливого рассудка. Я просто снял с себя всю тяжесть разом — рванул клубящуюся внутри тьму так резко, что под рёбрами громко и отчётливо хрустнуло, — и слетел с высоченного козырька в чашу. Легкий, пустой, как высохший на палящем солнце лист. Я летел не к спасительной щели, где возился мальчишка с деревяшкой. Я летел к девчонке на песке. К той, что была ближе к падающему жалу. К той, у которой шансов не было вообще никаких.

Не успел.

Опять, мать вашу, не дотянул. Как тогда, в мой первый чёртов день в этих пустошах, с тем тощим пацаном на узловой станции, которого разорвало на куски прямо на моих глазах. Опоздал на те же самые проклятые два шага. Как всегда. Это постепенно становилось дурной, тошнотворной привычкой.

Жало вошло в девчонку в тот самый миг, когда мои ботинки ещё не коснулись песка. Мягко, без малейшего замаха, без единого звука сопротивления плоти — именно так разогретый на огне нож входит в подтаявшее масло. Я падал и смотрел широко открытыми глазами, как массивное остриё прошило её худенькое тело насквозь. Как девчонку резким, ломающим кости рывком вздёрнуло над землёй. Как беспомощно мотнулись в воздухе те самые две косицы. Она не успела даже закричать. Раздался лишь один короткий, жуткий, булькающий всхлип, полный крови. И всё. Конец истории. Царь небрежно, лениво дёрнул хвостом, брезгливо стряхивая с кости то, что ещё секунду назад было живым, дышащим человеком, — словно налипший ком грязи. И смертоносный маятник уже пошёл обратно, набирая скорость для нового удара.

Прямо к пацану с цыплячьей шеей.

На этот раз я успел. Я рухнул на мальчишку сверху всей своей внезапно вернувшейся массой. Сгрёб его в охапку, не разбирая рук и ног, с силой вмял в узкую щель, впечатав в ледяной камень скалы, и намертво накрыл собственным телом. Костяное жало с оглушительным треском ударило в монолит ровно в том месте, где секунду назад торчала его голова. Во все стороны со свистом картечи брызнула острая каменная крошка. Десятки горячих осколков впились мне в спину, легко пробивая плотную ткань куртки, оставляя кровоточащие, жгучие борозды. Пацан подо мной даже не пискнул, не шевельнулся — только мелко, часто и загнанно дышал мне прямо в ключицу, словно пойманный в кулак уличный воробей.

Я лежал на нём, вжавшись изодранным лицом в шершавый, пахнущий древней пылью камень, чувствуя железистый вкус собственной крови на губах, и слушал гулкий грохот своего сердца, бьющегося где-то в горле.

А внутри, глубоко под рёбрами, тьма наконец открыла глаза и проснулась по-настоящему.

Весь этот бесконечный, выматывающий жилы день она дремала во мне. Сыто, тяжело и лениво перекатывалась, поджирая чужую силу заодно со мной, утробно мурлыча от каждой стычки, от каждого пролитого грамма крови. Она была моим щитом, моим тараном, моим послушным плащом. А сейчас она шевельнулась совершенно иначе. Не от привычного голода. Не от дурного бойцовского азарта.

Она проснулась от злости. От абсолютно ледяной, первобытной, очень древней и жутко спокойной злости — той самой, которую я нащупал вчера на дне выгоревших глаз этого самого мальчишки. Той невидимой черты, за которую я торжественно клялся самому себе никогда в жизни не переступать, чтобы не стать таким же бесчеловечным чудовищем, как те, с кем мы воевали.

И вот я переступил её сам. Двумя ногами. Только шагнул я совсем в другую сторону.

* * *

Я медленно, тяжело поднялся с колен. Спина горела огнём, но я не обращал на это внимания.

Молча подхватил трясущегося мелкого за шиворот, рывком поставил его себе за спину, поглубже в щель, и грубо толкнул раскрытой ладонью в грудь — сиди тихо и не отсвечивай. Затем развернулся и выпрямился во весь рост. Посреди чёрной чаши, под бескрайним мёртвым небом, прямо перед пульсирующей горой хитина величиной с хороший дом. Совершенно один. С куском паршивой, тупой бронзы в руке. И со всем моим личным, непроглядным мраком, плотно стоящим у меня за плечами.

И знаете что? Впервые за весь этот нескончаемый день мне было глубоко и искренне плевать, кто на меня сейчас смотрит.

Сверху, со своего высокого уступа, не отрывая широко распахнутых глаз, на меня глядела бледная Ариана. Снизу, из безопасного горла теснины — в гробовом молчании пялилась вся ватага Эрика. У них рты приоткрылись от изумления. Они никогда в жизни не видели, на что я на самом деле способен. Всю долгую дорогу до этих мест я старательно и трусливо это прятал — от них, от умника Эрика, вообще от всех. Это мой личный костёр-донос, твердил я себе каждый вечер. Ходячая улика. Увидят — вздёрнут на месте или продадут с потрохами кому-нибудь похуже самого Эрика. Нельзя.

А сейчас мне было насрать. Горите вы все в аду вместе со своими правилами.

По широким ярусам каменной впадины началось нездоровое копошение. Зашевелилась мерзкая зубастая мелочь. Сотни прожорливых переростков, что трусливо просидели весь бой по своим вонючим норам, почуяли в воздухе густой запах пролитой крови — и теперь жадно ползли наружу. Они лезли медленно, нехотя, мерзко поскрипывая жвалами и оскальзываясь на оплавленной стеклянной корке песка, но они лезли со всех сторон, стягивая живое кольцо. Расклад не оставлял шансов: если я сейчас провожусь с их великим царём чуть дольше положенного, эти твари опомнятся и навалятся на меня все разом. Растащат на куски и сожрут заживо прямо у туши хозяина, и тогда уже никакая тьма в мире мне не поможет.

На всё про всё у меня оставалось от силы пара минут. Может, и того меньше. Если вообще оставалось.

Я холодно смотрел на эту возвышающуюся чёрную гору, на лес нервно дёргающихся, бронированных ног, на длинный хвост, который с тошным влажным хрустом снова складывался в боевую пружину для удара, — и предельно ясно понимал одну простую вещь. В честной драке мне эту махину ни за что не взять. Просто силёнок не хватит.

Значит, будем драться нечестно. Правила отменяются.

Царь грузно развернулся ко мне всем своим необъятным фасадом. Слепые бусины глаз, тусклые и бессмысленные, как куски засохшей сосновой смолы, безошибочно повело в мою сторону. Тварь чуяла меня безупречно. Она читала мою злость, дрожь земли под моими ботинками, ток горячей крови в венах. Хвост с шипением пошёл вверх, зависая над моей головой дамокловым мечом.

Я не стал ждать, пока он обрушится. Я кинулся первым.

Я не стал осторожничать. Не стал ходить кругами, прикидывать шаги до цели, выискивать мифическую слабину в глухой броне — всю мою чёртову жизнь надо мной обязательно стоял кто-то большой и сильный, выжидая, пока я дёрнусь и совершу ошибку. Хватит с меня. Я с глухим рычанием рванул прямо под него. Нырнул под вонючее брюхо, в самую гущу суставчатых, похожих на стволы вековых деревьев ног, размахнулся от плеча и с дикой яростью ударил кхопешем снизу вверх. Прямо в сочленение передней лапы — туда, где, как учили знатоки, хитин должен был быть потоньше.

Звон вышел такой, что у меня заложило уши. Бронза беспомощно скользнула по царской броне. Высекла жирный, визгливый сноп жёлтых искр и ушла вбок, не оставив на панцире даже захудалой царапины. Отдача ударила в руку так, что едва не выбила клинок из онемевших пальцев. Сустав вывернуло болью. Я, в общем-то, знал, что так и будет. Бронзовый антикварный серп против этой природной наковальни — просто нелепая детская игрушка. Я уже пробовал эту тактику, ещё там, на хитиновых полях. Не берёт. И не возьмет.

Царь даже не разозлился. Его нога коротко, по-лошадиному дёрнулась и играючи отшвырнула меня в сторону. Удар был такой силы, что из лёгких вышибло весь воздух без остатка. Я кубарем покатился по жёсткому песку, обдирая локти, чудом сгруппировался и вскочил на ноги. И вовремя: хвост с самолётным гулом обрушился ровно на то место, где секунду назад лежала моя голова. Жало вошло в утрамбованный песок на половину своей жуткой длины, подняв фонтан грязной земли и пыли.

Я стиснул зубы и попробовал придавить ублюдка. Просто навалил свою тьму сверху, всем тем тяжёлым, свинцовым весом, какой только сумел наскрести на дне души, — точно так же, как я раньше легко вдавливал в песок рядовых переростков. С тем же самым успехом я мог бы сейчас пытаться раздавить руками скалу. Тварь даже не замедлила свой ход. А вот моя собственная грудь мгновенно отозвалась тупой, рвущей на куски болью: за каждый грамм тяжести тьма всегда брала с меня справедливую плату моим дыханием, а дыхания у меня и так почти не осталось.

Я спешно снял с себя смертельный вес. Захрипев, длинным прыжком перемахнул через громко щёлкнувшую клешню и снова ушёл под брюхо. Но вторая клешня уже заходила сбоку, ловко и неотвратимо отрезая мне путь к отступлению под защиту скал. Эта гора двигалась куда быстрее и проворнее, чем вообще имела право двигаться при таком огромном весе. И, что самое паскудное, она думала. Думала на три хода вперёд — она больше не молотила хвостом вслепую, она грамотно загоняла меня в угол. Прижимала к глухой стене, в точности так, как я сам планировал прижать её полчаса назад. Я уходил, перекатывался, рыбкой нырял под смертоносные удары, и с каждым новым прыжком лёгкие горели всё злее, а чёрных мушек перед глазами роилось всё гуще. Ещё минута таких танцев — и я просто задохнусь у её ног, свалюсь кулем, и царю даже не понадобится тратить на меня своё костяное шило.

И вот тогда я перестал махать клинком.

Я опустил бесполезный кусок бронзы. Выдохнул, стирая пот со лба. И потянулся к чёрному песку. Не к тому грязному песку, что скрипел у меня на зубах и под сапогами, — к тому, что всегда был во мне. К тому долгу, что копился под рёбрами холодным, свинцовым комом. К той непроглядной черноте, которой я платил за каждый свой шаг в этих проклятых землях. Я всегда использовал её как тупую дубину или как щит. Держал её плащом, накрывал ею свет, делал себя тяжёлым — и по наивности думал, что это предел того, на что она годна. Какой же я был идиот. Тьма — это не вещь. Это само пустое место. То самое ничто, в котором лежат и существуют все остальные вещи на свете. А если я могу провести в ней границу обычным куском металла, то смогу провести её и без всякого клинка.

Я глубоко вздохнул и просто собрал черноту в кулак.

Я силой воли сплёл её, сдавил, сплющил в одну тонкую, невыносимо злую линию. Длинную, как мой кхопеш. Чёрную, как самое начало времён. Она не блестела в полумраке. Она не отражала бледных вспышек грозовых зарниц. Она их пожирала, не оставляя даже робкого блика. Теперь в моей правой руке лежала не сталь, не бронза — в ней лежал вырванный кусок самой первородной пустоты, отточенный до абсолютного края.

Чёрный меч.

В руке не чувствовалось ни тяжести, ни отдачи, ни даже рукояти — только ледяное осознание края. А по всей расщелине, от стен до стен, вдруг резко потянуло жутким сквозняком. Ветром, задувающим из какого-то несуществующего места, которого здесь никогда не было и быть не должно.

Царь, не чуя подвоха, снова с яростным, клокочущим шипением ударил жалом мне в грудь.

Я не стал уворачиваться. Не стал трусливо отпрыгивать. Я просто сделал короткий шаг навстречу и наотмашь рубанул своим абсолютным ничто наперерез удару. Ровно там, где огромное костяное остриё сходилось с утолщением членистого хвоста, прямо по светлой, защищённой плёнке сустава. Мой чёрный меч не скользнул по броне с искрами. Он вообще не бил по броне. Он прошёл сквозь многовековое сочленение без единого звука, мягко и беспрепятственно, как ладонь проходит сквозь утренний туман.

Он просто развалил саму границу в устройстве мира — между понятием «хвост» и понятием «жало».

Жало отвалилось.

Огромное, размером с хорошую наковальню, костяное остриё рухнуло в песок у моих ног и осталось лежать неподвижной колодой. А нелепый, тупой обрубок хвоста ударил в пустоту вхолостую. Из ровного среза фонтаном плеснула густая, зловонная, дымящаяся чёрная кровь, заливая землю. И в этот момент царь впервые подал голос. Это был низкий, клокочущий, невыносимо скрежещущий рёв, от которого заныли корни зубов, а с верхних ярусов скал градом осыпалась каменная крошка.

Впервые за всю свою невообразимо долгую жизнь великому хозяину этой ямы стало по-настоящему больно.

— СВЕТ! — заорал я во всю глотку, срывая связки и даже не оборачиваясь назад. — АРИАНА, ДАВАЙ СВЕТ!

И она его дала.

С верхнего уступа ударил столб. Не просто луч — это был белый, бешеный, выжигающий сетчатку водопад света, в который Ариана вложила всю свою последнюю, отчаянную, выстраданную силу. Свет ударил не в глаза Царю — он слепой, ему до лампочки весь этот слепящий праздник. Свет ударил прямо в его внутреннюю дрожь, в его восприятие. Сияние с громким шипением вспороло многовековую черноту впадины, плеснуло через края, на ходу плавя песок в стекло. И вся кишащая по ярусам дрянная мелочь, весь этот ползучий ковёр, с визгом шарахнулась прочь от режущего жара. Они спешно забились обратно в свои смрадные норы, трусливо бросая господина. Родное гнездо на миг полностью оголилось, обнажив голые камни.

И царь, в одночасье лишённый своей преданной свиты, своих внешних глаз-теней, своей живой кишащей брони, на один долгий удар моего сердца остался абсолютно один. Растерянный. Потерявший чутьё, сбитый с толку. Ослепший по-настоящему, оказавшись в полной темноте собственного разума.

Одного этого короткого удара мне хватило с лихвой.

Я взял темп. Я не собирался давать ему передышку, не стал ждать, пока эта массивная тварь опомнится, соберёт мозги в кучу и снова почувствует себя полновластным хозяином ямы. Я резко снял с себя весь искусственный вес, метнулся к нему вплотную, ухватился за шипы и полез вверх. Прямо по огромной, суставчатой ноге, по шершавой толстой броне, цепляясь голыми пальцами за костяные наросты и панцирные щели так, как сорвиголовы лезут на отвесную крепостную стену.

Он почти сразу почуял меня на себе. Снова дико взревел, мотнул всей своей гигантской тушей в сторону, пытаясь банально стряхнуть меня, как клеща, или впечатать в отвесную стену расщелины. Монолитный камень с визгом прошёл буквально в ладони от моего затылка. Я чудом удержался, вцепившись зубами в воротник куртки. И пополз ещё выше, подтягиваясь на дрожащих руках, к самому загривку. Туда, где его исполинская башка наглухо крепилась к бронированной туше, и где при каждом судорожном движении между двумя массивными плитами хитина на долю секунды приоткрывалась узкая, светлая полоса чего-то живого и мягкого.

Я вцепился левой рукой в шип, повис над бездной и дождался, пока эта полоса приоткроется снова.

И без колебаний вогнал в неё свой чёрный меч. По самую рукоять, которой у меня не было.

Моя тьма с жадностью вошла внутрь царя, скользнула по его нутру и с точностью мясника провела внутри него самую главную, последнюю границу. Границу между понятиями «жив» и «мёртв».

Живая гора хитина подо мной судорожно вздрогнула. Один раз. Затем другой, слабее. Восемь исполинских, узловатых ног жалобно разъехались по песку, с тошным хрустом подломились, и царь начал медленно, очень тяжело оседать. Он заваливался на левый бок с грацией рушащейся подкопанной замковой башни. Я разжал пальцы, спрыгнул с загривка, неловко откатился в сторону и упал на колени, раздирая их в кровь о свежее стеклянное крошево.

Туша ударилась о землю с такой сокрушительной силой, что взрывной волной подбросило песок по всей необъятной чаше. И окончательно замерла.

Наступила тишина. Оглушительная, давящая на перепонки, вязкая тишина.

Я стоял на коленях, жадно, со свистом хватал ртом спёртый, воняющий озоном и кровью воздух. Чёрный меч в моей правой руке стремительно таял, осыпался обратно в пустоту, утекая песком сквозь дрожащие пальцы. А по моей собственной спине, вдоль взмокшего хребта, глубоко под рёбрами широкой волной разливалось горячее, сытое, почти сладкое довольство. Тьма ликовала. Мы только что своими руками убили великого хозяина этой земли, забрали его древнюю жизнь, и теперь моя тьма откровенно млела от первобытного наслаждения, отогревалась на моей крови и тихо, ласково мурлыкала под самым сердцем.

И вот это ощущение оказалось во сто крат страшнее вида мёртвого царя. Страшнее вообще всего на свете.

Потому что в глубине души, там, где не принято врать самому себе, мне тоже было хорошо. Отвратительно, до дрожи в коленях — хорошо.

* * *

Я с огромным трудом заставил себя подняться. Девчонку с нелепыми косицами я нашёл ровно там же, куда её безжалостно швырнуло царским жалом. Подходить вплотную не стал. В этом не было ни малейшего смысла. От неё на песке осталось до обидного мало, а я по своему богатому приютскому опыту слишком хорошо знал, что бывает с твоей головой, когда подходишь и начинаешь вглядываться в детали оторванных конечностей.

Я просто стоял, ссутулившись, и молча смотрел на бесформенное бурое пятно, жадно впитывающееся в сухой песок. Дал себе ровно одну минуту. Больше времени на скорбь я позволить не мог.

Мальчишка — цыплячья шея — неслышно выбрался из своей спасительной щели. Абсолютно целый, трясущийся мелкой дрожью, с ног до головы перепачканный моей собственной кровью и белой каменной крошкой. Подошёл, встал рядом со мной, плечом к бедру. Долго, не мигая, смотрел на бурое пятно. Потом перевёл взгляд на меня. В его пустых, выгоревших глазах не было ни детских слёз, ни панического ужаса. Там плескалось только тупое, безжалостно взрослое понимание того, как скверно устроен этот паскудный мир.

— Это Лиска была, — сказал он наконец, очень тихо, почти без выражения. — Мы с одного эшелона сюда приехали.

— Знаю, — соврал я не моргнув глазом, хотя, разумеется, понятия ни о чём не имел. — Иди к остальным, пацан. Тебе здесь делать нечего.

Он не шелохнулся.

— Ты ведь за ней побежал, — произнёс он, глядя мне прямо в переносицу. — Не за рычагом своим деревянным. Ты за ней прыгнул.

— Иди, я сказал, — повторил я с нажимом, отворачиваясь.

Он молча развернулся и побрёл прочь — к троим уцелевшим товарищам-загонщикам. Те сбились в жалкую кучку у стены теснины и смотрели на меня во все глаза, как на ожившее пугало. Их осталось трое. А было четверо. Если судить по неписаному уставу Эрика — это считалось вполне приемлемыми потерями. Малая, можно сказать, смешная кровь: завалили хозяина впадины, а из расходников потеряли всего-то одного никчёмного мальца. Любой ублюдок в здравом уме сказал бы, что сделка вышла просто на загляденье.

Ариана тем временем неуклюже сползла со своего уступа, держась одной рукой за стену, и, прихрамывая, кое-как доковыляла до меня. Лицо у неё было цвета старой золы, губа прокушена до крови в попытках сдержать стон боли. Про дохлого царя она не сказала ни единого слова. Она посмотрела на бурое пятно Лиски, потом подняла глаза на меня — и в её глубоко запавших глазницах я отчётливо увидел ровно ту же самую тёмную, разъедающую тоску, что прямо сейчас грызла меня самого.

Сандра так и стояла поодаль, в полумраке, отвернув своё незрячее, бледное лицо в темноту. Она всё слышала. Каждый шорох этого короткого боя. И тот единственный, булькающий, оборванный всхлип Лиски она, конечно, тоже слышала.

Я отвернулся от них всех. Сплюнул горькую слюну и пошёл искать воду. Мне просто необходимо было заняться хоть чем-то понятным и простым.

Вода обнаружилась за огромной тушей поверженного царя. Там, где эта древняя громада долгие годы сторожила свою яму, в глубокой трещине между монолитными камнями пробивалась тонкая, прозрачная, ледяная струйка, неспешно собиравшаяся в природной каменной чаше глубоко внизу. Это была та самая вода, ради которой всё это кровавое дерьмо вообще затевалось. Я спустился на корточки, припал разбитым ртом прямо к прохладной поверхности, уже не считая глотки, не отмеряя доли, — и пил, пил жадно, захлёбываясь, пока от холода не свело скулы, пока живот не сделался каменным и неподъёмным. Затем сорвал с пояса бурдюк и наполнил его до самых краёв. Двадцать пять полновесных глотков. Под завязку. Впервые за столько долгих, изматывающих дней он был полным.

Проклятая жажда, что незримо давила на наши шеи с самого суда у весов, наконец-то отпустила. Взяла и просто разжала свои сухие, костлявые пальцы, и всё.

По уму, я должен был чувствовать ликование, радость победы, облегчение. Но я чувствовал только звенящую, сквозную пустоту в груди.

Срубленное жало царя так и осталось лежать в чёрном песке — огромное, костяное, густо перепачканное чёрной кровью и оплавленным стеклом. Это были кроны. Большие, полновесные кроны, если мы, конечно, сумеем дотащить эту дуру до людей. Эрик уже топтался над трофеем, потирая грязные руки. Он в уме лихорадочно прикидывал вес, цену, долю риска при дороге назад, в точности так же, как он прикидывал и взвешивал всё на свете.

— Ну что, водник, — нарушил тишину барышник, даже не оборачиваясь в мою сторону. Но голос у него звучал совсем иначе, чем прежде. Без привычной издевки и хозяйского тона. — Удружил ты нам. Нечего сказать, удружил.

Я продолжал молчать, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони.

— Я ведь, признаться, так толком и не разглядел, чем ты его оприходовал, — Эрик наконец медленно повернулся ко мне всем корпусом. Его коронной, кривой усмешки на лице больше не было. На меня смотрел тот самый цепкий, холодный, взвешивающий прищур матёрого барышника. Только теперь он оценивал не загнанную лошадь. Он мерил меня. — Свет, конечно, был, это я прекрасно видел. Светоносица твоя постаралась на славу, тут без вопросов. А вот чем именно ты ему такую хреновину снёс, да башку непробиваемую проткнул — вот этого я не разглядел. Темно было, знаешь ли. Выглядело всё так, будто сама темнота ожила и его взяла.

Он сделал короткий, пружинистый шаг ко мне. Я скосил глаза. Прямо за его спиной, у самого выхода из теснины, плотно сгрудилась вся его ватага. Они опустили копья, но не бросили их. Они не отрываясь смотрели на меня. В абсолютном, тяжёлом молчании. И смотрели они уже совершенно не так, как смотрят на своего парня, вытащившего всех из задницы.

— Что это было, Марк? — спросил Эрик тихо, без угрозы, ровным деловым тоном, каким спрашивают, почём нынче хитин на дальнем торгу.

Я медленно обвёл взглядом их настороженные, чужие лица. Взвесил тяжёлый бурдюк в руке. И окончательно понял, что прятать мне больше нечего.

Игра в прятки закончилась.