Глотать толченое стекло на завтрак, обед и ужин — так себе диета. Но выбирать не приходилось. Кожа на лице стянулась в сухую, болезненно зудящую корку, готовую лопнуть и пустить кровь от любой попытки просто скривить губы. Каждый судорожный вдох отдавался в ребрах тупой, глубокой, рваной болью, будто там, внутри грудной клетки, кто-то невидимый с упоением проворачивал толстый ржавый гвоздь. Отличный выдался денек. Просто праздник какой-то.

Мы сидели на гладком, как стоячая ледяная вода, абсолютно черном обсидиане. Великая буря черного песка, эта слепая, ревущая и безжалостная тварь, пожевала нас своими шершавыми челюстями, выплюнула и с торжествующим воем умчалась куда-то дальше во тьму. Перемалывать в мелкую пыль чужие кости. Я сипел, пытаясь протолкнуть воздух в сжавшиеся легкие. В груди что-то противно хрипело и мерзко булькало при каждом выдохе, отдаваясь вкусом железа на языке. Тьма взяла свою плату сполна. Она сожрала мою боль, протащила нас сквозь безжалостную мясорубку мертвых Песков и, по какой-то нелепой случайности, оставила жить. Какая неслыханная щедрость. Аж выть хочется от нахлынувшей благодарности.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитую шею, скосил глаза вправо. Ариана. Девочка-солнце окончательно потухла. Ее внутренний свет, который еще недавно казался неисчерпаемым, выгорел досуха, до самого донышка, не оставив после себя ни единой жалкой, согревающей искры. Она сидела на холодном стекле, плотно обхватив руками худые, острые колени, прижав подбородок к груди. Мелко, часто дрожала, как выброшенный на жестокий мороз слепой щенок. Ее роскошные светлые волосы, за которые в любом столичном квартале просили бы золотом по весу, теперь безнадежно слиплись от грязи, густого пота и запекшейся черной крови, превратившись в жесткий, воняющий гарью войлок.

Сандра сидела слева от меня. Прямо, спина натянута боевой струной тяжелого арбалета. Слепая, ровная, пугающе невозмутимая. Ни одного лишнего движения. Только побелевшие до синевы костяшки длинных пальцев, намертво вцепившихся в древко верного копья, с головой выдавали то, чего на самом деле стоило ей это ледяное внешнее спокойствие. Идеальная гончая, загнанная на краю пропасти до полного истощения.

Мы выжили. Три изломанных, перепачканных грязью калеки на бесконечном куске мертвого черного стекла под чужим, равнодушным небом.

— Поднимаемся, — хрипнул я, пытаясь задать тон.

Голос предательски треснул. Из пересохшей глотки вышел жалкий мышиный писк, а вовсе не жесткий приказ того, кто берет на себя ответственность. Я глухо откашлялся, разодрав воспаленное горло еще сильнее. Сплюнул густую, вязкую, пополам с песком слюну на идеальную, отражающую фиолетовые зарницы поверхность обсидиана. На языке отчетливо перекатывался кислый вкус старой меди.

— Идем, девочки. Сидеть нельзя. Остынем на этом стекле — не встанем уже никогда. Замерзнем заживо.

Ариана медленно, с колоссальным видимым усилием оторвала подбородок от коленей и подняла голову. В ее некогда ярких глазах теперь плескалась абсолютная, безнадежная серая пустота. Выученная годами вежливость старого аристократического дома дала глубокую, уродливую, рваную трещину. Взгляд ничего не выражал. Фасад благополучия рухнул с оглушительным треском, обнажив перепуганного насмерть, одинокого ребенка, которого бросили в темной комнате.

— Куда, Марк? — шепнула она пересохшими, потрескавшимися губами, на которых запеклась темная корка. — Куда нам теперь идти?

Хороший вопрос. В самое Пекло? Мы уже там, давно и прочно обосновались. Просто спускаемся все ниже по черным ступеням, к самым раскаленным, кипящим смолой котлам.

Я уперся стертыми в кровь ладонями в гладкий обсидиан. Черное стекло мгновенно обожгло саднящую кожу могильным холодом, жадно вытягивая из тела последние крохи дефицитного тепла. Толкнулся. Ноги предательски дрогнули в коленях, правую икру тут же свело злой, выкручивающей мышцы судорогой, словно кто-то стянул ее стальной проволокой. Я глухо зашипел сквозь плотно сжатые грязные зубы, силой воли загоняя боль куда-то подальше, на самые задворки сознания. Выпрямился в полный рост, балансируя на скользком камне. Тело — один сплошной, пульсирующий, ноющий синяк. Суставы скрипят и щелкают хуже несмазанного ворота на старом колодце. В голове монотонно и тяжело гудит медный колокол, отбивая такт каждому удару сердца.

— Вперед, — я указал подбородком в туманную фиолетовую дымку, стелющуюся впереди. — Буря слизала слой породы. Обнажила старые кости этого больного мира. Ищем край. Ищем любой спуск. Здесь оставаться смерти подобно. На этом зеркальном блюде нас видно за целую милю. Любая выжившая тварь придет сюда и сожрет нас без соли, даже не поперхнувшись.

Сандра встала одним неуловимо плавным, текучим движением опытного бойца. Никакого старческого кряхтения. Никаких жалобных стонов. Она просто коротко кивнула, принимая задачу. Копье легло в узкую ладонь привычным, отработанным до автоматизма смертоносным хватом.

Я протянул дрожащую пятерню Ариане. Она смотрела на мои грязные, сбитые в кровь пальцы долгих три тяжелых удара сердца, словно не понимая, что это такое, пытаясь сфокусировать мутное зрение. Потом крайне неуверенно, робко вложила свою ледяную, пробитую крупной дрожью кисть в мою ладонь. Я коротким рывком поставил ее на ступни. Она опасно качнулась, едва не рухнув обратно, я чудом успел поймать ее за худенькое плечо. Легкая. Слишком легкая. Одни выпирающие кости, натянутая кожа да ослиное упрямство, которое еще как-то держит ее на ногах.

Мы пошли.

Наши шаги гулко, отчетливо отдавались от черного зеркала. Цок. Цок. Цок. Ритм обреченных на плаху. Стертые подошвы ботинок скользили по безупречно гладкой, как лед, поверхности. Каждый неосторожный шаг отдавался в затылке тупым ударом молотка. Рваное небо над нами продолжало кровоточить жуткими фиолетовыми разрядами длинных молний. Они не несли с собой никакого звука, привычного грома не было, только ядовитые, вспарывающие темноту вспышки, до боли режущие уставший, воспаленный глаз. Вокруг простиралось идеально ровное плато. Ни единого выступающего камня, ни единой трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Будто исполинский раскаленный утюг богов расплавил землю в сплошную, устрашающую своей правильностью стеклянную линзу.

Идти по такому зеркалу — изощренная, сводящая с ума пытка. Ты постоянно, каждую секунду видишь под ногами свое собственное отражение. Грязное, изодранное в жалкие клочья, перекошенное от боли и усталости лицо. Номер восемьдесят шесть. Никому не нужный приютский щенок, ставший куском дешевого расходного мяса в чужой, непонятной игре выживания. Я с усилием оторвал взгляд от обсидиана и перевел его на далекий горизонт. Смотреть под собственные ступни было физически тошно, от этого мутило.

Спустя сотню-другую тяжелых, неуверенных шагов Ариана споткнулась на абсолютно ровном месте. Ее ноги просто подкосились. Она рухнула на колени. Глухой, страшный, влажный стук кости о твердое стекло заставил меня болезненно поморщиться и стиснуть зубы.

— Вставай, — сухо, безжалостно бросил я, останавливаясь над ней. — Не время отдыхать. Нельзя.

— Я… я больше не могу, — она коротко, надрывно всхлипнула. Без единой слезы. Для слез нужна влага, вода, а в наших высохших телах не осталось ни единой лишней капли. Мы высохли до состояния старого пергамента. — Ноги просто не держат. Пусти меня.

Я шагнул вплотную. Грубо ухватил ее за жесткий шиворот изодранной куртки. Сильно дернул вверх. Зло. Резко. Выбивая остатки жалости.

— Ноги держат. Ты идешь. Мы все, мать твою, идем дальше. Пока бьется сердце в груди — мы переставляем конечности. Поняла меня?

Она не стала сопротивляться. Повисла на моем напряженном предплечье абсолютно безвольной, тряпичной куклой, часто и поверхностно дыша.

— Слева провал, — ровным, лишенным всяких интонаций, глухим голосом сообщила Сандра. — Шагов сорок от нас. Край плато. За ним пустота. И густое тепло идет снизу.

Я резко повернул голову. Слепая девчонка чувствовала этот изувеченный, перекрученный мир в разы лучше нас, зрячих дураков. Ее звериное чутье никогда не подводило.

— Веди, — отрывисто скомандовал я, крепче перехватывая Ариану за талию.

Мы медленно свернули влево. Черное идеальное стекло под подошвами наконец-то начало идти мелкими, спасительными волнами, появились долгожданные зазубрины и шершавые трещины. Ботинки перестали скользить, обретя твердую опору. Идти стало чуточку легче. Впереди, в фиолетовой дымке, действительно зияла абсолютная, плотная чернота. Ровный, как по линейке отрезанный край обрыва. Конец чертовой стеклянной дороги.

Я подошел к самой каменной кромке. Осторожно заглянул вниз, во мрак.

Темнота, и никакого дна не видно. Зато в разбитое лицо тут же ударил плотный, на удивление густой поток воздуха, поднимающийся из бездны. Он был абсолютно чужим. Неправильным для этого мертвого места. Он не пах удушливой гарью, сухим озоном или мертвой пылью Песков. Он пах… приторной сладостью. Распустившимися тяжелыми цветами. Прелой, богатой, жирной землей после обильного дождя. Это был густой, невероятно тяжелый аромат медовой патоки. От него моментально закружилась голова, перед глазами поплыли цветные круги. Пустой, давно ссохшийся желудок скрутило диким, болезненным голодным спазмом, во рту непроизвольно скопилась вязкая слюна.

— Там тепло, — Сандра повела тонким носом, шумно, по-звериному втягивая поднимающийся воздух. — Очень тепло. И крайне влажно. Слишком резкий, неестественный переход.

Спуск оказался пугающе крутым. Градусов шестьдесят, если не больше. Черный обсидиан здесь быстро крошился, переходил в щербатый, колючий серый базальт, а еще ниже во мраке смутно угадывались бурые, рыхлые пятна грунта.

— Съезжаем, — быстро принял я единственно возможное решение. — Тормозите пятками, локтями, всем чем угодно. Ариана, пойдешь первой, я страхую тебя сверху, поймаю, если сорвешься. Сандра, замыкаешь цепочку. Держим дистанцию, чтобы не сбить друг друга.

Ариана молча, безропотно перевалилась через острый край обрыва. Никаких лишних возражений, никаких испуганных стонов. Инстинкт самосохранения выгорел в ней дотла, осталась лишь тупая покорность обстоятельствам. Я осторожно спустился следом, с силой вонзая стертые каблуки в крошащийся под весом камень. Мелкие острые камушки сыпались из-под скользящих подошв, улетая в густой мрак, так и не издавая звука падения. Очень глубоко. Бездна.

Весь спуск превратился в одну бесконечную, выматывающую все жилы борьбу с тяжестью собственного непослушного тела. Пальцы быстро стерлись в кровь о шершавый, колючий базальт, под сломанные грязные ногти глубоко забилась мелкая каменная крошка, заставляя шипеть от боли. Мы скользили на крутых участках, отчаянно тормозили животами и коленями, снова срывались на пару локтей вниз, сдирая кожу в кровь. Воздух с каждым десятком метров становился всё гуще, влажнее и тяжелее, им становилось трудно дышать. Холодные фиолетовые молнии остались где-то бесконечно далеко наверху, их нервный, больной свет едва добивал в эту сырую прорву. Зато далеко снизу начало пробиваться странное, слабое, но ровное свечение. Мягкое. Густое золотистое. Словно разлитый в темноте мед.

Мой скользящий ботинок внезапно ударился о что-то мягкое. Не жесткий камень. Земля.

Я тяжело спрыгнул с последнего небольшого каменного уступа. Ноги по самую щиколотку ушли во что-то рыхлое, теплое и невероятно влажное. Я потерял остатки равновесия и неловко, как мешок с костями, завалился на спину. Надо мной с глухим стуком тяжело приземлилась Сандра, чудом удержавшись на ногах и вонзив древко копья в почву. Ариана уже сидела рядом, зарывшись дрожащими тонкими пальцами в жирную, парящую почву.

Мы достигли самого дна.

Я с кряхтением поднялся на четвереньки. Медленно, преодолевая боль в пояснице, выпрямился. Огляделся по сторонам.

Бред. Чистой воды сумасшествие. Галлюцинация воспаленного, умирающего от обезвоживания мозга.

Мы стояли на самом краю поразительного, бескрайнего поля. Прямо из жирной, черной, сочащейся теплой влагой земли росли неимоверно толстые стебли. Упругие, мощные, с крепкую человеческую голень толщиной. Они гордо устремлялись вверх на добрых три, а то и все четыре человеческих роста. На их недосягаемых вершинах тяжело, мерно покачивались под невидимым ветром исполинские колосья. Пшеница. Гигантская, мать ее, пшеница. Золотистая, налитая тяжелым соком, безупречно спелая. Она слабо, пульсирующе светилась изнутри ровным, успокаивающим теплым светом, прогоняя глухие тени на дне этого бездонного каньона.

Перепад температуры бил по открытому лицу. Здесь безраздельно царило влажное, душное, настоящее тропическое лето. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было пить, он буквально пропитался обволакивающей влагой. Сводящий с ума запах дикого сотового меда, сладкой цветочной пыльцы и теплого, только что вынутого из печи хлеба просто валил с ног. Он проникал в расширенные ноздри, заполнял сжавшиеся легкие, безжалостно вытесняя липкий, холодный страх мертвых Песков.

— Что это за место? — потрясенно прошептала Ариана. Ее слабый голос дрожал, но уже совсем не от первобытного ужаса. От какого-то щенячьего благоговения.

— Рай, — нервно хмыкнул я. Вышло хрипло, как карканье ворона. — Ложный рай. Медовая лощина. Чья-то очень изощренная, больная сказка.

Сандра напряженно молчала. Она быстро водила точеной головой из стороны в сторону, ее незрячие глаза хаотично бегали под тонкими веками. Она жадно слушала чужое пространство.

— Вода, — произнесла она наконец.

Одно короткое, простое слово. Но оно ударило по моим натянутым, как струны, нервам хлеще любого предсмертного вопля. Вода. Чистая жизнь. Наше единственное спасение.

— Где она? — я всем телом дернулся вперед, едва не упав.

— Там. — Девушка уверенно указала острым металлическим наконечником копья прямо в золотистые, густые заросли гигантского злака. — Звук быстрого течения. Совсем близко от нас.

Мое внутреннее чутье, выкованное улицами, чутье, которое вопило благим матом с самого начала этой чертовой бури, не давая расслабиться ни на долю секунды, вдруг начало стремительно, пугающе быстро затихать. Красные мигающие лампочки опасности в голове гасли одна за другой. Тело отчаянно кричало: здесь безопасно, здесь невероятно тепло, здесь полно еды и, самое главное, здесь есть спасительная вода. Мой израненный разум еще пытался вяло сопротивляться этому навязанному умиротворению, но жажда — это жестокий диктатор, похуже любого надсмотрщика с кнутом.

— Идем за ней, — я решительно, не оглядываясь, шагнул в сияющее поле.

Огромные, теплые стебли расступались перед нами с сухим, очень приятным для уха шелестом. Они были неожиданно горячими на ощупь, точно живая, пульсирующая плоть. Тяжелые колосья плавно покачивались высоко над головой, щедро осыпая наши плечи и волосы золотистой, мелко искрящейся пыльцой. Она мягко оседала на грязной открытой коже, принося странное, дурманящее мозг облегчение. Острая боль в ушибленных о камни ребрах стала глухой, далекой, почти незаметной. Рваные, кровоточащие ссадины на руках перестали пульсировать в такт биению сердца.

Я упрямо лез вперед, грубо раздвигая золотой непроходимый лес двумя ладонями. Ариана постоянно спотыкалась о толстые, выпирающие из земли корни, но упорно шла следом, тяжело дыша мне в спину. Вода. Одно это заветное слово гнало нас вперед куда лучше и эффективнее любого надсмотрщичьего хлыста.

Спасительный шум становился все громче. Радостное журчание. Переливчатое, кристально чистое, звонкое. Самая лучшая на свете музыка для того, кто сдыхает от жуткого сушняка в пересохшем горле.

Толстые стебли резко расступились, открывая вид.

Прямо перед нами лежала идеальная чаша небольшого, круглой формы озера. В него с невысокого, густо поросшего изумрудным бархатным мхом каменного порога падал полноводный, бурлящий ручей. Вода была до рези в глазах кристально чистой. Сквозь нее отчетливо, до мельчайших деталей виднелось дно, сплошь усыпанное гладкой, белой, как первый снег, круглой галькой. Спокойная поверхность озера призывно, маняще блестела в отраженном золотистом свете исполинской пшеницы.

Я совершенно не помню, как именно мы преодолели эти последние, отделяющие нас от воды шаги.

Я просто с размаху рухнул на колени в поразительно мягкий, пружинящий под весом мох на самом берегу. Грязные кисти по самые локти жадно погрузились в ледяную, обжигающую кожу влагу. Я торопливо зачерпнул воду трясущимися, не слушающимися ладонями. Быстро поднес к грязному, покрытому корками лицу.

Первый, самый желанный глоток.

Это был далеко не просто приятный вкус. Это был настоящий удар жестокого электрического кнута, насквозь прошивший мое изломанное, уставшее тело от макушки до пят. Вода оказалась непередаваемо вкусной — чуть сладковатой на кончике языка, ледяной, абсолютно, первобытно живой. Она стремительно, исцеляющим потоком прокатилась по воспаленному, содранному сухому горлу, унося пыль, старую кровь и саднящую боль. Тяжелым, благодатным камнем упала в сведенный спазмами желудок. Я не выдержал и протяжно, громко застонал. Просто сидел на коленях в мокрой грязи и выл от чистого, незамутненного животного удовольствия.

Я мгновенно отбросил остатки всякой человеческой гордости и просто зарылся лицом прямо в холодное озеро. Пил по-собачьи, шумно и жадно втягивая живительную жидкость. Захлебывался, глухо кашлял, вода ручьями текла по подбородку, заливалась за воротник, пропитывая насквозь грязную куртку и охлаждая разгоряченное тело. Холодная благодатная влага успокаивала зудящую, стянутую кожу. Я неистово, остервенело тер лицо мокрыми ладонями, отдирая жесткие корки запекшейся чужой крови и въедливую черную пыль, оставленную Великой бурей.

Рядом, с громким веселым всплеском плюхнулась Ариана. Ее холодная, сдержанная аристократическая вежливость исчезла без следа, словно ее и не было. Девочка пила жадно, шумно, захлебываясь и издавая странные, гортанные, радостные звуки. Она по самые локти погрузила в воду худые предплечья, ее острые плечи судорожно тряслись при каждом большом глотке.

Сандра подошла к воде последней. Аккуратно, с достоинством опустилась на одно колено. Бережно, как величайшее сокровище, положила свое острое копье на сухой мох рядом с собой. Сложила узкие ладони изящной лодочкой и стала пить. Размеренно. Точно отмеряя порции. Глоток за глотком. Безупречная машина. Даже сейчас, на самом краю гибели, она умудрялась не терять своей железной хватки и самоконтроля.

Я с невероятным трудом оторвал лицо от поверхности воды и тяжело откинулся на спину, прямо в мох. Мокрый насквозь, дрожащий от холодной воды, но определенно живой. Дыхание совсем перехватило. В животе громко, довольно булькало. Желудок до отказа натянулся тугим барабаном, требуя немедленно прекратить вливание.

— Хватит, — тяжело, с хрипом выдохнул я. — Лопнем. Захлебнуться изнутри от жадности нам сейчас совсем ни к чему.

Ариана послушно, хоть и с явным сожалением, оторвалась от зеркальной поверхности озера. Ее измазанное грязью лицо заметно очистилось, посветлело. На бледных, впалых, осунувшихся щеках появился слабый, едва заметный здоровый румянец. Глаза снова заблестели осмысленно и ярко.

— Боги… — прошептала она, благодарно вытирая мокрый подбородок рукавом куртки. — Настоящая, чистая вода. Я думала, мы останемся лежать на том черном стекле навсегда.

— Еще не вечер, — по старой приютской привычке огрызнулся я. Но уже без прежней, едкой, разъедающей злобы. Мягкий, обволакивающий уют этого места безжалостно растворял мою желчь, не оставляя от нее и следа.

Я сел. Осмотрелся гораздо внимательнее, изучая детали.

Пологий берег чистого ручья густо, сплошным ковром зарос изумрудной, удивительно сочной травой. Никакой мерзкой плотоядной слизи, никаких кислотных щупалец из-под земли, никаких ядовитых шипов, норовящих проткнуть ботинок. Обычная, нормальная, успокаивающая зеленая трава. У мощных, узловатых корней исполинской светящейся пшеницы в изобилии лежали упавшие, перезревшие колосья. Отдельные спелые зерна в них были размером с хороший, крепкий мужской кулак.

Я на четвереньках быстро подполз к одному такому упавшему початку. С силой выковырял огромное золотое зерно. Оно неожиданно легко поддалось усилиям. Мягкое, приятно упругое на ощупь. Пахло свежим, только что испеченным хлебом и сладкой, густой патокой. Я осторожно, опасаясь подвоха, надкусил золотистый край.

Рот в ту же самую секунду наполнился густым, невероятно сладким, питательным соком. Это был потрясающий вкус печеного яблока, цветочного меда и сытного, хорошо пропеченного злака. Я быстро проглотил нежную мякоть. Никакой посторонней горечи. Никакого, даже малейшего признака отравы. Мое измученное голодом тело буквально заорало от дикого восторга, получив эту тяжелую, спасительную, сытную пищу.

— Еда, — я уверенно бросил еще одно тяжелое, увесистое зерно прямо в руки Ариане. — Жуйте. Только медленно, тщательно пережевывая. Не набрасывайтесь, иначе желудок встанет колом.

Мы ели. Молча, предельно сосредоточенно, боясь проронить хоть крошку. Золотистые гигантские зерна буквально таяли во рту, моментально наполняя пустое тело густым, расходящимся по венам горячим теплом. Утраченные силы возвращались мощными толчками. Сведенные судорогой, ноющие мышцы спины и ног наконец-то блаженно расслаблялись.

Привычная тревога, всегда зудящая на подкорке в моей голове, замолкла окончательно и бесповоротно. Рай. Ложный, искусственный рай, выстроенный кем-то в самом центре этой безумной преисподней. Идеальные поля спокойствия, где жнут гигантскую, светящуюся пшеницу.

Мне стало тепло. Очень тепло, сыто и невероятно уютно. Мокрая, грязная одежда высохла на удивление быстро в этом жарком парнике. Тяжелые, налившиеся свинцом веки неумолимо поползли вниз. Нестерпимо, до зубного скрежета захотелось просто лечь прямо в эту мягкую изумрудную траву, закинуть ладони за голову и проспать пару суток подряд, без всяких сновидений. Навсегда забыть про выживание любой ценой, про кровожадных тварей во Тьме, про бесконечный бег от смерти. Просто лежать и крепко спать.

Я с огромным усилием воли тряхнул отяжелевшей головой. Смертельная, сладкая лень наваливалась на плечи неподъемной пудовой гирей, пригибая к земле.

— Надо немедленно осмотреться, — хрипло сказал я, с огромным трудом заставляя себя подняться на непослушные ноги. Движения вышли неестественно плавными, ватными, словно я двигался под водой. — Это место… оно в корне неправильное. Слишком хорошее. Так в нашем поганом мире не бывает. За всё нужно платить.

Ариана посмотрела на меня снизу вверх расфокусированным, сонным взглядом. Она уже расслабленно полулежала на шелковистой, теплой траве, блаженно вытянув уставшие ноги.

— Марк, ну перестань. Хватит дергаться. Мы в полной безопасности. Посмотри сам вокруг. Давай просто отдохнем. Хоть немного полежим в тишине.

Сандра неподвижно стояла у самой кромки плещущейся воды. Твердо опиралась на свое верное копье, словно вросла в землю.

— Он абсолютно прав, Ариана. Подобный уют убивает гораздо быстрее и надежнее острых клыков.

Я коротко, с благодарностью кивнул слепой девочке. Мы понимали друг друга без долгих, пустых речей.

— Идем вдоль берега. Держимся плотной группой. Оружие наготове, смотреть в оба.

Мы неспешно, волоча ноги, углубились в золотистый, сияющий внутренним светом лес. Исполинские тяжелые колосья ласково, убаюкивающе шептались высоко над нашими головами. Легкий, обволакивающе теплый ветерок приносил одурманящие, сладкие ароматы. Под подошвами ботинок приятно, мягко пружинил толстый ковер из опавших сухих листьев. Картинная, идеальная идиллия. Смертельная ловушка для уставших путников.

Я шел первым, лениво, словно во сне, раздвигая тяжелые стебли предплечьями. Мое внимание стремительно рассеивалось, утекая сквозь пальцы. Хотелось остановиться и широко, от души зевнуть. Мышцы ног налились приятной, непреодолимой тяжестью.

Мой тяжелый ботинок с глухим, неожиданным стуком зацепился за что-то большое и твердое, скрытое в траве. Я неуклюже споткнулся, взмахнул руками и чудом удержал шаткое равновесие. Раздраженно раздвинул высокую траву грязными руками.

И сердце тут же пропустило удар. Замерло в груди холодным комком.

Противный холодный пот мгновенно пробил спину до самой поясницы. Липкая, сладкая сонливость слетела в ту же секунду, сдутая ледяным порывом осознания.

В высокой зеленой траве лежал человек.

Я резко присел на корточки, забыв о боли в коленях. Грубо, без церемоний перевернул неподвижное тело на спину.

Мальчишка. Лет тринадцать, не больше. Страшно худой, нескладный, угловатый, острые мослы выпирают через тонкую, протертую серую ткань. Ткань до боли, до тошноты в горле знакомая. Грубое, колючее сукно, кривые дешевые швы казенного пошива. Стандартная форма нашего лоденского приюта. Наша родная партия дешевого мяса.

Он не был мертв. Его впалая, худая грудь мерно, ритмично вздымалась. Лицо было абсолютно расслабленным, спокойным, напрочь лишенным малейших следов пережитой боли или страха. На тонких, бледных губах блуждала слабая, бесконечно счастливая, идиотская улыбка.

На тонкой грязной шее тускло блестела дешевая металлическая цепочка. Я резко потянул за нее ледяными от ужаса пальцами. Потертый жестяной номерок. Цифры выбиты криво, наспех.

«112»

Сто двенадцатый. Я прекрасно помнил этого пугливого пацана. Часто видел его в огромной, шумной приютской столовой. Он всегда затравленно сутулился за общим столом и тайком прятал черствый кусок хлеба в широкий рукав, до истерики боясь, что старшие отберут его пайку.

— Кто там лежит? — тихо, с надрывом спросила Ариана, осторожно подходя ближе и заглядывая мне через плечо. Она испуганно ахнула, в ужасе закрыв рот обеими ладонями.

— Из наших, — сквозь плотно сжатые зубы процедил я. — Лоденская партия.

Я жестко, хлестко похлопал пацана по бледной щеке.

— Эй. Подъем. Хватит дрыхнуть, мелкий.

Никакой реакции. Его дыхание оставалось таким же ровным и безмятежным.

Я ударил гораздо сильнее. Жесткой ладонью наотмашь. Звонкий, сухой шлепок громко разнесся по тихой лощине. На бледной щеке сто двенадцатого тут же проступил яркий красный след от удара. Мальчишка даже не поморщился от боли. Не дрогнули сомкнутые веки.

— Мертвый сон, — бесстрастно, словно оглашая приговор, констатировала Сандра за моей спиной.

Я тяжело поднялся на ноги. Внимательно осмотрелся по сторонам. И только теперь, окончательно сбросив пелену дурмана, я начал замечать их повсюду.

Среди сияющих золотых стеблей, в мягкой, заботливо постеленной траве, лежали тела. Десятки тел в знакомых серых лоденских лохмотьях.

Мы медленно, с замирающим сердцем пошли вперед, раздвигая тяжелую пшеницу.

Девочка с растрепанными русыми косичками. Номер сорок восемь. Спит, уютно свернувшись калачиком, подложив крошечные ладошки под румяную щеку.

Крепкий, жилистый парень, который пытался в кровь драться со старшими надзирателями в наш самый первый день. Номер тридцать один. Лежит на широкой спине, вольготно раскинув ноги, подставив довольное лицо золотистому свету колосьев.

Еще трое лежат вповалку у самых мощных корней гигантского злака.

Все стабильно, ровно дышат. Все розовощекие, полностью отмытые от грязи Песков, явно сытые. У всех на молодых лицах застыла эта тошнотворная, блаженная, пустая кукольная улыбка. Спящие живые куклы. Идеально сохранившиеся, красивые пустые оболочки.

— Их души… — с неподдельным ужасом прошептала Ариана, в панике пятясь назад от тел. — Где они теперь? Что с ними сделали в этом месте?

Я не знал никаких умных слов про души. Я видел перед собой голый, неоспоримый факт. Перед нами лежали куски живого теплого мяса, из которых аккуратно, безболезненно и чисто выкачали всё, что делало их людьми. Вечные немые слуги для этих полей, которые будут спать, пока их живые тела безропотно питают эту чертову благодатную землю своей энергией.

Рай оказался самым страшным хищником из всех возможных. Он не рвет глотку острыми клыками. Он не выпускает кишки когтями. Он ласково, заботливо поит сладкой ледяной водой, досыта кормит медовым хлебом и нежно поет колыбельную, от которой просто физически невозможно проснуться.

Я опустился на колени возле крепкого номера тридцать один. Взял его болтающийся номерок. Холодная жестянка обжигала пальцы могильным холодом.

Я не смогу их разбудить. Я это знал абсолютно точно, всем своим нутром. Бей их, режь на куски ножом, ори прямо в ухо — они никогда не встанут. Они добровольно продали свой страх за сытое тепло. И проиграли абсолютно всё.

Я порылся в кармане и достал из обгоревшей куртки огрызок черного угля. Нашел кусок светлого пористого камня, застрявший в глубоком протекторе моего ботинка. Тщательно, дочиста стер с него налипшую грязь.

Я крупно переписал цифру. «31». Потом шагнул к спящей девочке. Вывел «48». Вернулся к первому тощему пацану. Написал «112».

— Что ты сейчас делаешь? — испуганно спросила Ариана. Ее тонкий голос срывался на визгливую истерику.

— Переписываю, — хмуро ответил я, не поднимая глаз. — Кто-то должен помнить, что они здесь сгнили в этом чертовом уюте. Я буду помнить.

Я вытащил широкий кожаный ремень. Стал с силой вписывать выбитые номера на его внутреннюю потертую сторону. Жестко царапал углем по старой коже. Двадцать четыре разных номера. Двадцать четыре пустых, брошенных сосуда. Двадцать четыре несбывшихся надежды на возвращение домой.

Цифры ложились кривыми, неровными, скачущими рядами. Страшная математика смерти.

Закончив, я аккуратно спрятал огрызок угля обратно в карман. Брезгливо вытер перепачканные ладони о штаны.

Воздух в медовой лощине внезапно показался мне невыносимо, удушающе густым, как кисель. Приторно-сладкий аромат лез глубоко в легкие, забивал собой все мысли. Глаза снова непреодолимо слипались, веки тяжелели. Мой собственный разум, уже изрядно отравленный этим проклятым местом, отчаянно и ласково шептал изнутри: «Ты очень устал, Марк. Ты записал их всех. Ты молодец. Теперь просто ляг рядом. Трава такая мягкая и прохладная. Никто тебя не осудит. Всего пять минут сна, и пойдем дальше. Ты заслужил немного покоя».

Я сильно покачнулся. Колени предательски, безвольно подогнулись. Я тяжело рухнул на одно колено, выставив руку. Зеленая трава нежно обняла мою ногу, ласково и настойчиво маня вниз, к земле.

Рядом, полностью лишившись сил, осела Ариана. Ее красивые глаза медленно закрывались.

— Марк… я так хочу спать… — невнятно, заплетающимся языком пробормотала она, бессильно роняя голову на грудь.

Смертельная ловушка беззвучно захлопывалась над нашими головами. Невидимый хозяин этого места совершенно не нуждался в открытой, честной драке. Он гениально, безжалостно использовал наше собственное, накопленное днями чудовищное истощение. Уют давил на сознание многотонной могильной плитой.

Я судорожно достал свой нож. Тусклое зазубренное лезвие зловеще блеснуло в золотистом фальшивом свете.

Я, ни секунды не раздумывая, с силой полоснул себя по левому предплечью. Неглубоко, чтобы не задеть вены, но щедро.

Острая, жгучая, пульсирующая настоящая боль мгновенно прострелила нервы. Я злобно, по-звериному зашипел. Темная, горячая кровь выступила на коже крупными каплями. Боль сработала безотказно, как ведро ледяной воды, вылитое на голову крепко спящего. Ядовитый, сладкий дурман с неохотой отступил назад.

— Ариана, быстро встать! — дико, во весь голос рявкнул я. Грубо схватил ее за хрупкое плечо, встряхнул с такой неистовой силой, что у нее громко лязгнули зубы. — Спать нельзя! Ты слышишь меня?! Уснешь сейчас — станешь таким же куском мяса, как они!

Она резко распахнула глаза, испуганно, затравленно заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд.

Я резко повернулся в сторону Сандры. Слепая воительница стояла абсолютно прямо, как изваяние. Она даже не шаталась. Ее красивое лицо было смертельно бледным, челюсти плотно, до скрежета сжаты. Она боролась с накатывающим дурманом иначе. Держалась на одной лишь своей железной, нечеловеческой дисциплине.

Она медленно повернула голову. Точно чуяла затаившееся враждебное пространство вокруг.

— Марк, — ее сухой, надтреснутый голос прозвучал неестественно громко и резко в этой тягучей, приторно-сладкой тишине поля.

— Что? — я тяжело, загнанно дышал, крепко прижимая пальцы к кровоточащему порезу, чтобы не дать боли уйти.

— Прислушайся. Внимательно.

Я непонимающе, раздраженно нахмурился.

— Я слышу этот ручей. И теплый ветер шумит в колосьях. Больше ничего.

Сандра медленно, напряженно покачала головой. Ее незрячие глаза смотрели куда-то далеко в непроглядную, золотую глубину леса.

— Нет. Послушай внимательно, чего здесь нет.

Я послушно замер на месте. Перестал глубоко дышать. Напряг слух до самого предела, отсекая гудящий шум собственной крови в ушах.

Мягкий шелест гигантских стеблей. Мерное, успокаивающее журчание воды. И все.

Ни стрекота вездесущих ночных насекомых. Ни писка суетливых грызунов. Ни малейшего шороха мелких птиц в густой траве. Ни единого всплеска рыбы в озере.

— Здесь не слышно ни одной живой твари, — тихо, но очень отчетливо произнесла Сандра, чеканя каждое слово. — Совсем. Ни одной.

Эта простая мысль ударила по барабанным перепонкам больнее любого грома. Абсолютная, звенящая, стерильная мертвая пустота вокруг нас.

Полное отсутствие любой явной угрозы пугало до мелкой дрожи в коленях. Если в этом сытом, идеальном раю нет ни одного крошечного живого существа, кроме нас троих и этих спящих лоденских кусков мяса… Значит, безжалостный хозяин этого места не терпит никаких, даже самых мелких соседей на своей делянке. И он где-то очень рядом. Невидимый. Внимательно наблюдающий за нами.

Терпеливо ждущий момента, когда мы, наконец, сломаемся, сдадимся и навсегда закроем глаза.