Задыхаться под тушей мертвого льва, сплевывая набивающийся в рот крупный песок — отличный финал для приютского ублюдка. Наверное, именно так и должна заканчиваться любая дершивая сказка про героя, который сунулся за врата без гроша в кармане и надежды на возвращение.

Я отплевался, с трудом разлепил спекшиеся от грязной крови губы и привалился затылком к холодному камню. Замечательно. Просто великолепно. Можно расходиться, жаль только, что наш каменный мешок наглухо заперт, а снаружи на полных оборотах гудит гигантская дробилка.

Низкий, утробный гул прошивал дикую скалу насквозь, отдаваясь дрожью в самых костях. Буря больше не выла тоскливо и надрывно, как делала это первые часы. Теперь она гудела ровно и тяжело, как исполинский мельничный жернов, перемалывающий саму землю в черную муку. В нашу тесную нору, защищенную лишь изломом камня да тяжелой львиной тушей, намертво застрявшей в узком лазе, непрерывным потоком сек жгучий песок. Тьма. Сама черная суть этих проклятых Песков, решившая вдруг устроить стирку и заодно стереть нас в пыль.

Мы сидели впотьмах, скорчившись, тесно прижавшись друг к другу, как три выброшенных на холодные камни слепых котенка. Ждали, пока безжалостный прилив заберет свое. Сверху нависала туша мертвого зверя, из которой ленивыми, жирными каплями постоянно сочилась кровь. Она смердела старой медью, застарелой гнилью, нечистотами и дикой псиной. Капли срывались мне точно на левое плечо. Поначалу я еще дергался, ругался сквозь зубы, пытался оттирать липкий холод грязными пальцами, но с полчаса назад бросил это дурное занятие. Кровь уже запеклась тугой коркой, намертво склеила ткань куртки и превратила ее в дрянной, дурно пахнущий панцирь. Дышать было нечем. Каждый судорожный вдох приходилось вырывать у черной взвеси с настоящим боем. Она скрипела на зубах, забивала ноздри, оседала в гортани колючим, дерущим комом. Если ад и существует, там нет никаких котлов с кипящей смолой и рогатых чертей. Там просто сажают в тесную яму и заставляют глотать сухую землю, пока твои легкие не превратятся в два тяжелых камня.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас засыплет, — голос Арианы предсказуемо дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок, отказываясь сдаваться.

В дерганом, слабом отблеске ее «свечки», которую она чудом удерживала между перемазанными сажей ладонями, ее лицо казалось высеченным из камня. Исцарапанного, покрытого мелкими кровоточащими ссадинами, иссеченного пылью камня. Девочка из благородного дома, которую вышвырнули за врата и заставили грызть грязь наравне с отбросами улиц. Свет ложился на ее впалые скулы резкими тенями, проваливал глаза в глубокие черные колодцы. Она держала крошечный огонек из чистого, дурного упрямства своей старой крови. Сжигала свои тающие силы просто для того, чтобы мы не рехнулись в глухой, давящей на уши темноте. Я видел, как мелко и часто трясутся ее худые плечи под изодранной в клочья рубашкой. Ей было страшно до одури. Нам всем было страшно, тут нечего стыдиться. Просто кто-то жмурится и плачет, а кто-то скалится, показывая клыки.

— А у нас огромный выбор? — я зло потер распухшее правое предплечье, стараясь не слишком давить на рваные края.

Рана от зубов десятой шакалицы пульсировала тяжелым, душным жаром в такт моему бешеному сердцу. Тварь вцепилась на совесть, грязные клыки прошили мясо до самой кости, порвав жилы. Теперь рука горела, будто под кожу мне щедро плеснули крутого кипятка. Я чувствовал, как под грязной тряпкой, стягивающей предплечье, постоянно ползет густая, теплая сукровица. Мое сердце било прямо в этот рваный укус. Тук. Еще живой. Тук. Ненадолго.

— Сандра ясно сказала, — я кивнул в сторону слепой. В полумраке этот жест нужен был только мне самому — убедиться, что отяжелевшая шея еще гнется. — Эта буря не кончится. Никогда. Это не тучка набежала, девочка. Это не просто плохая погода, которую можно переждать под густым кустом, пока не просохнет земля. Это Пески решили окончательно свести с нами счеты. И делают они это без всяких сложных затей, тупо давят весом, чтобы размазать нас по скале.

Ариана опустила глаза на свой подрагивающий светлячок. Тень на ее лице дрогнула, превратив тонкие, аристократичные черты в маску изможденной, прожившей сотню лет старухи. Я видел, как до белизны натянулась кожа на костяшках ее пальцев, оберегающих пламя от сквозняка. Нам всем было паршиво, тошней некуда. Просто я предпочитал огрызаться и сыпать желчью, чтобы не завыть дурным голосом, а она сжималась в тугую, звенящую пружину, готовую лопнуть в любой миг.

— В библиотеке моего дома… — она сглотнула пересохшим горлом, и звук вышел такой, будто она с трудом прожевала горсть битого стекла.

Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Деревянные фляги высохли еще до того, как мы кубарем рухнули в эту щель, спасаясь от наступающей стаи голодных тварей. За глоток тухлой лужи я бы сейчас отдал правую руку, не задумываясь. Все равно от нее теперь мало толку, висит как перебитая плеть.

— Были старые записи, — продолжила она сипло, с трудом выдавливая слова из ободранной глотки. — Старые хроники ходоков, которые уходили за врата и забредали в глубокие области. В самые темные края. Я читала их, когда мне было десять лет.

Она заговорила об этом так ровно и буднично, словно мы сидели в мягких бархатных креслах у жаркого камина с кружкой горячего взвара в руках, а не медленно подыхали в засыпанном песком каменном мешке. Библиотека. Хроники. Ходоки. В моем родном приюте самой толстой книгой был пухлый журнал провинностей, по которому нам исправно выдавали розги и карцер. И читали мы этот талмуд исключительно собственной шкурой. Библиотека… Тяжелые дубовые двери, запах старой бумаги, пчелиного воска и пузатой пыли, танцующей в косых лучах света из высоких окон. Я мог только представлять себе это великолепие по редким, краденым картинкам, которые ходили по рукам на черном рынке. В приюте книг было ровно три: потрепанный устав, тот самый проклятый журнал и растрепанный справочник по шестеренкам, выменянный кем-то на кусок ворованного мяса. Мы не читали сказок на ночь. Мы просто выживали от рассвета до заката. А эта хрупкая девочка сидела на бархате и читала про умирающие сны. Каждому свое место в этой паршивой реальности.

— Самое время для сказок на ночь, — буркнул я, но невольно подался вперед, до боли стиснув зубы от режущей рези в боку. Изображать скуку, когда на тебя в буквальном смысле слова сыпется скала — дурной тон даже для приютского оборванца.

Сандра, сидевшая у противоположной, покрытой влажной испариной стены, тоже чуть повернула голову. Слепая всегда слушала так, словно произнесенные слова имели жесткую форму, вес и шероховатость. Она ловила не смысл наших фраз, а дрожь напряженных связок, сбитый ритм чужого дыхания, сухой шорох пересохших губ. Ее незрячие глаза под тугой, грязной повязкой безошибочно смотрели точно на лицо Арианы.

— Это не сказки. — Ариана подняла на меня тяжелый, выцветший от усталости взгляд. В нем не осталось ни капли былой спеси, ни капли того злого высокомерия, с которым она смотрела на меня в первый день нашего знакомства. Только голая, вымороженная правда человека, который подошел вплотную и заглянул в черную бездну. — Там говорилось про края сновидений. Сон, когда умирает, всегда сохнет с края.

Она замолчала, судорожно втягивая носом пыльный, режущий воздух, заходясь глубоким, беззвучным кашлем. Собиралась с последними силами, чтобы перекричать нарастающий глухой гул снаружи.

— Там, где он сохнет, начинает дуть сухой ветер, — ее голос на секунду прорезал тяжелый рев, звеня, как натянутая до предела струна. — Он сдувает плоть сна, стирает ее в пыль, снимает слой за слоем, как острый нож снимает стружку с доски. Буря черного песка — это и есть умирающий край. Она не кончится, Марк, потому что это не непогода. Это смерть самого места. Твердь рассыпается в прах, и поток просто несет его ошметки дальше.

Я попытался это наглядно представить. Края земли, медленно осыпающиеся, как сожженная в огне бумага, превращающиеся в эту черную, режущую глотку дрянь. И мы сидим прямо на линии этого распада, послушно ждем, пока нас слизнет этим огромным, шершавым языком небытия.

— И страница про тех, кого застигла такая буря… — я прищурился, отчаянно пытаясь разглядеть в ее глазах хоть слабую искру надежды. И ожидаемо не нашел ровным счетом ничего. — Что там было дальше? Чем кончалась эта увлекательная история для самых маленьких?

— Ничего, — тихо, почти одними побелевшими губами ответила Ариана. Пламя в ее руках отчаянно дернулось, едва не угаснув. — Эта страница в хронике была закрыта. Дальше записей не было. Просто чистый, пожелтевший от времени лист. Никто никогда не возвращался из-под сухого ветра, Марк. Некому было писать продолжение этой сказки.

Я откинулся назад на влажный камень. Острый выступ больно впился в затылок через слипшиеся от пота и пыли волосы, но это даже отвлекло от ноющей, изматывающей боли в укушенной руке. Замечательно. Просто великолепно. Сон сохнет с края. Значит, эта невидимая черта ползет вперед, неумолимо стирая все на своем пути, как грубый железный скребок сдирает старую краску с дерева. Если мы останемся лежать здесь, нас просто размолет в мелкую черную крошку. Кости, горячее мясо, старые воспоминания, страхи — все станет безликой пылью. Как эта жалкая каменная нора. Как гниющий падальщик наверху. Как все эти чертовы Пески. Мы станем частью ревущей бури. Еще одной горстью ледяного песка, бьющей по глазам следующим идиотам, которые сюда сунутся в поисках наживы.

— Если буря — это край, значит, нам нужно уйти от края, — ровно, без единой лишней ноты в голосе произнесла Сандра.

Она говорила так спокойно, словно пересчитывала мелкие медяки в худом кошеле. Она не зачитывала нам сейчас смертный приговор. В ее сухом голосе не было ни капли животного страха, ни отчаяния, ни даже злости на этот паршивый расклад. Только голая, блестящая от холода, жесткая логика. Точный расчет слепой выживальщицы, привыкшей мерить свои скудные шансы шагами и ударами сердца. Уравнение было предельно простым: остаемся в норе — верная смерть, сто из ста; уходим в бурю — девяносто девять шансов из ста подохнуть. Значит, уходим.

— Вглубь. Туда, куда буря еще не дошла, — добавила она, чуть поведя головой.

— Выйти туда? — я лающим, каркающим звуком рассмеялся, тут же подавился едкой пылью, обжегшей горло, и махнул здоровой левой рукой в сторону темного лаза, откуда непрерывно секло черной каменной шрапнелью. — Ты вообще слышишь, что там творится, слепая? Для тебя это звучит как легкий весенний ветерок? Там огромный точильный камень размером с небо. Нас снесет первым же мощным порывом, оторвет от земли, подбросит и размажет по скалам в кровавую кашу. Мы ослепнем в первую секунду, задохнемся и потеряем друг друга через три шага. С таким же огромным успехом можно просто перерезать себе глотки прямо здесь, на этих камнях — сэкономим время и лишнее дыхание.

— Если мы останемся, мы умрем точно, — жестко отрезала Ариана.

Тон ее неожиданно окреп, в нем звонко ударила та самая фамильная сталь, про которую я раньше только краем уха слышал, но никогда не замечал в этой изломанной девчонке.

— Если выйдем — умрем, возможно. В моем доме всегда выбирали второе.

Я внимательно посмотрел на них обеих. Две девчонки, обеим едва за двадцать. Одна слепая от рождения, способная предвидеть тихий нож в спину ценой собственной крови из ушей. Она слышала то, что мы с Арианой не могли уловить. Для нее тяжелый гул снаружи распадался на тысячи отдельных, четких звуков, на сложный, математический узор разрушения пространства. Вторая — выброшенная за порог, лишенная имени аристократка, сжигающая собственные жилы без остатка, чтобы дать нам крошечный свет, который в буре не проживет и удара сердца. И я, приютский огрызок с номером восемьдесят шесть на засаленной бирке, чья главная способность — влипать по уши в самые гнилые дела и категорически отказываться подыхать по расписанию. Отличная ватага для самоубийственного марша в никуда. Прямо великий эпос, бери зубило и высекай наши имена на надгробной плите.

В приюте нас никогда не учили бояться темноты. Нас учили бояться того, что из нее выпрыгнет. Наставник Веллер, любивший вбивать знания пудовыми кулаками и тяжелыми сапогами, скрипел потертым армейским ремнем и говорил: «Темнота — это просто отсутствие света, малолетние идиоты. Светом сыт не будешь. А вот заточенный ржавый нож под ребро в темноте — это уже дело, которое требует внимания».

Моя правая рука, туго замотанная воняющей псиной тряпкой, непроизвольно дернулась, отозвавшись тупой болью. Я вспомнил обжигающее, колючее тепло черного песка, который жадно впитывался в мое мясо пару часов назад. Вспомнил то тошнотворное, выворачивающее нутро, но могущественное чувство, когда тьма внезапно послушала меня. Как она покорно, словно битый цепной пес, прятала нас от горящих желтых глаз тварей, оборачиваясь вокруг наших взмокших тел плотным, непроницаемым коконом.

Темнота в Песках никогда не была просто физическим отсутствием света. Она была живой. Густой, непомерно жадной до чужого тепла, дьявольски расчетливой. Я понял это кожей в тот самый день, когда впервые переступил врата. Многие глупцы сходили с ума, пытаясь с ней открыто бороться, пытались прорезать ее тушу яркими масляными фонарями и защитными рунами. Они все благополучно гниют в глубоких барханах, растаскиваемые на куски шакалами. С темнотой нельзя бороться силой, это все равно что бить голыми кулаками морской прилив. Ей нужно платить. Отдавать кусок себя.

Если эта ревущая снаружи слепая буря сделана из черного песка… Если это та же самая тьма, просто поднятая в воздух, взбесившаяся, обретшая плотную ткань и сокрушительный вес скалы…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы случайно не спугнуть дурную, сумасшедшую мысль, потянулся левой рукой к краю лаза. Туда, где гудящий поток уже намел идеальную, ровную горку жгучей пыли. Она казалась живой, она шевелилась, осыпалась мелкими ручейками и перетекала, подчиняясь гулу бури, словно огромное больное легкое хрипло дышало в шаге от нас.

— Марк? — мгновенно подобралась Сандра, словно почуяв неладное.

Ее перепачканное лицо резко дернулось в мою сторону, как стрелка чуткого компаса. Она безошибочно услышала тихий шорох грубой ткани куртки о камень, уловила мельчайший, ничтожный сбой в ритме моего сбитого дыхания.

Я ничего не ответил. Я погрузил голые, стертые до мяса пальцы прямо в этот холодный, колючий песок.

Ощущение было такое, словно я опустил кисть в кипящий дикий муравейник, полный мелких, злых тварей. Песчинки немедленно, с жадностью впились в кожу, кололи, царапали, продираясь под ногти, пытаясь добраться до свежего мяса. Я закрыл глаза, наглухо отсекая жалкий свет Арианы, отсекая пульсирующую, сводящую с ума боль в прокушенной руке, отсекая липкий холодный пот на лбу.

Я здесь.

Я послал эту жесткую, короткую мысль вниз, по плечу, по руке, в самые кончики пальцев, глубоко в текучую черную массу. Я не просил милости. Просить здесь абсолютно бесполезно — почуют слабость и сожрут с потрохами. Я заявлял о своем присутствии. Утверждал свое право ходить по этой земле.

Ты даешь в долг. Мне нужна дорога.

Ответ пришел не словами. Тьма не умеет разговаривать, у нее нет человеческого языка, кроме пробирающего до самых костей холода и раздавливающей тяжести. Ответ пришел физическим ощущением абсолютного, нечеловеческого ледяного спокойствия, которое медленно затопило мой воспаленный разум. Оно надвигалось неотвратимо, вытесняя липкую панику, усталость и стучащую в висках дурную кровь. Тьма была огромной, слепой и совершенно равнодушной ко всему живому. Ей было глубоко плевать на меня, на трясущихся от страха девчонок, на гнилое мясо хищника наверху. Но она не была сплошным монолитным камнем.

Я почувствовал это каждой клеткой тела. Увидел незрячим, внутренним взором. В сплошном, сводящем с ума реве бури, в этой хаотичной каменной мельнице, рвущей гранитные скалы в пыль, были свои внутренние течения. Тихие завихрения. Стыки разной плотности, где дикий поток дул чуть слабее, где песок не резал так сильно, где сталкивающиеся в ярости вихри образовывали хрупкие, невидимые пустоты. Невидимые, нервно пульсирующие вены внутри огромного умирающего сна. Потайные тропы.

Тьма водит. Она всегда водит тех, кто просит, если умеешь за нее крепко взяться и готов платить по высшему счету.

Но долг всегда требует страшной цены. За каждую крошку черствого хлеба, за каждый мелкий глоток мутной воды, за каждый шаг по этой проклятой земле нужно отдавать свое кровное. Тьма — самый жадный, самый беспринципный меняла из всех существующих в мирах.

Мое горло внезапно перехватило. Тугой, жесткий, колючий ком, словно я проглотил, не разжевывая, горсть битого стекла вперемешку с толстыми ржавыми гвоздями, мгновенно перекрыл дыхание. Он хищно впился в голосовые связки ледяными рыболовными крючьями. Я попытался судорожно сглотнуть — боль оказалась настолько острой, пронзающей мозг, что из глаз брызнули злые, непроизвольные слезы. Попытался разлепить пересохшие, потрескавшиеся губы, выматериться на этот проклятый мир — и из горла вырвался лишь жалкий, задушенный сип, пугающе похожий на предсмертный хрип удавленника в петле.

Цена названа. Мой голос.

Мой главный, самый проверенный инструмент. Моя единственная надежная броня от безумия. Мой способ постоянно зубоскалить, огрызаться на судьбу и доказывать, что я еще жив. Тьма нагло забрала его, вырвала с корнем из гортани, наглухо запечатала рот черным песком до тех пор, пока мы не выйдем из бури. Справедливо. Я криво усмехнулся, хотя разбитые губы едва дрогнули. В оглушающем, чудовищном реве распадающегося мира слова все равно ничего не весят. Кому ты будешь кричать, когда вокруг умирает сама земля?

Я открыл глаза. Медленно, тяжело выдохнул через нос.

Ариана и Сандра смотрели на меня в упор. Ариана — с нескрываемой, плещущей через край тревогой, отчего пламя в ее изодранных ладонях задрожало еще сильнее, грозя потухнуть. Сандра — со слепым, цепким, выжидательным напряжением. Она безошибочно поняла, что баланс сил в каменной норе безвозвратно изменился. Что я принял окончательное решение.

Я запустил левую руку глубоко под куртку. Деревянными, непослушными пальцами нащупал жесткий край длинного, проклепанного тяжелыми железными бляшками ремня, которым мы обычно связывались на переходах через гнилые топи. Вытащил его наружу, стараясь ни на волос не задеть раненую правую руку, чтобы не вызвать новый приступ дурноты. Обмотал один конец вокруг своего левого запястья. Раз. Другой. Затянул на мертвый, тугой узел, крепко придерживая жесткий, дубленый хвост зубами. Кожа сразу безжалостно впилась в стертую плоть, обещая кровавые мозоли через первые десять шагов.

Второй конец я молча протянул замершей Ариане.

Она уставилась на болтающийся в воздухе ремень, потом медленно, словно не веря глазам, перевела взгляд на мое застывшее лицо.

— Что с твоим голосом? — Сандра мгновенно уловила пугающую, неестественную перемену. Слепые слышат то, что зрячие благополучно пропускают. Тяжелое, присвистывающее дыхание носом, полное отсутствие привычных колкостей, плотную, вязкую тишину там, где должна быть очередная издевка. — Марк? Что ты отдал?

Я не мог ей ответить. Моя гортань превратилась в сухой пористый камень. Я дважды резко дернул ремень в руке. Жесткая кожа громко, сухо щелкнула.

Идем. Правила просты и заучены: один рывок — стоять намертво. Два рывка — вперед. Три рывка — упал, тащи.

Ариана сразу поняла. Девочка быстро училась выживать. Она молча закусила губу так сильно, что на подбородке выступила крупная капля алой крови, и торопливо привязала ремень к своему тонкому запястью. Оставшийся длинный хвост передала сидящей позади Сандре. Слепая уверенно перехватила кожу привычным, заученным движением и намотала на крепкий кулак.

Мы снова стали одной прочной, неделимой цепью. Тремя кусками живого мяса, добровольно шагающими в работающую на полную мощь дробилку. Я — голова, немой и глухой проводник, вынужденный щупать невидимую тропу собственной изодранной шкурой. Ариана — середина, наше самое слабое физически звено, несущее свет. Сандра — замыкающая, наша спина и наши чуткие уши, от которых сейчас не было никакого толку.

— Я не смогу держать круг защиты, — прокричала Ариана мне в самое ухо, когда мы на четвереньках подползли к узкому выходу из лаза, с брезгливостью переступая через лужу густой львиной крови.

Рев бури бил по ушам с такой ужасающей силой, что барабанные перепонки трещали, грозя лопнуть. Воздух гудел, стонал и дрожал от невыносимой тяжести.

— Ветер разорвет его в клочья! — кричала она, срывая тонкий голос, судорожно прижимая перепачканные ладони к груди. — Я смогу держать только свечку! Впритык к себе, под курткой! Иначе пламя сдует в миг!

Я коротко кивнул, соглашаясь. Свечка — это хорошо. Маленький, дрожащий огонек за пазухой изодранной куртки. Он не осветит нам путь во мраке. Он вообще ничего не осветит. Он нужен только для одного единственного дела — чтобы мы видели краем глаза, если обернемся, что еще существуем в этом мире. Что еще не стали летящим черным прахом.

Я тяжело встал на ноги. Каменный свод больно царапнул макушку. Втянул носом воздух, от которого тут же резануло в груди тысячей иголок. Вскинул левую руку, инстинктивно прикрывая лицо локтем, прижал подбородок к ключице, пряча глаза. До хруста стиснул зубы.

И шагнул за порог, в кромешный ад.

Удар был поистине чудовищным. Он обрушился на меня, как рухнувшая базальтовая скала, едва не швырнув обратно на острые камни норы. Черный песок хлестнул по лицу зарядом крупной каменной дроби. Кожу мгновенно обожгло, тысячи мелких лезвий впились в щеки, лоб и незащищенную шею. Воздух напрочь выбило из легких. Я попытался рефлекторно вдохнуть — и гортань обварило сухой, режущей пылью. Перед глазами поплыли багровые, пульсирующие пятна. Я намертво, до судорог зажмурился. Открыть глаза сейчас означало ослепнуть навсегда, остаться без глазных яблок.

Ремень на левом запястье резко натянулся звенящей струной — Ариана вышла следом за мной в поток. Ветер с размаху ударил в нее, отчаянно пытаясь сбить с дрожащих ног.

Слушай тьму. Не сопротивляйся.

Я отпустил свое сознание в этот ревущий, скрежещущий, раздирающий уши ад. Мой разум тянулся наружу, сквозь разрывающую мышцы боль, сквозь нарастающее удушье, щупая пространство.

И тьма покорно ответила.

Я почувствовал провал в чудовищном давлении. Едва заметный, мимолетный, как вздох. Чуть правее, на полшага. Там плотность воющего песка была на крошечную долю слабее. Там разрушительный поток раздваивался, плавно огибая невидимую, зыбкую преграду.

Шаг.

Подошва тяжелого армейского ботинка скользнула по отполированному до блеска камню. Я чудом удержал равновесие. Буря яростно ударила в левое плечо, пытаясь развернуть меня, вмять в сырую землю. Я упрямо сместился вправо. В узкую, невидимую щель. В карман спокойствия.

Еще один шаг.

Песок сек нещадно, сдирая верхний слой кожи до сукровицы. Но здесь, в этой спасительной пустоте, можно было хотя бы дышать, не рискуя порвать легкие. Тропа. Пульсирующая вена, сотканная из коротких разрывов в плотности тьмы. Я шел по ней, балансируя как пьяный над бездонной пропастью, улавливая толчки давления растерзанным в кровь лицом.

Рывок ремня сзади. Ариана делает неуверенный, скользящий шаг. За ней послушно тянется Сандра. Вес двух тел на моем запястье работал как тяжелый, надежный якорь, не давая обезумевшему ветру подхватить меня и унести прочь.

Мы шли. Молча, стиснув зубы. Я не знаю, сколько это длилось. Время в буре не существовало в принципе. Оно рассыпалось в серую пыль вместе с осыпающимся краем сна. Была только непрекращающаяся боль в раненой правой руке, превратившейся в пылающий кусок ржавого железа. Был жгучий песок в груди, дерущий бронхи. И тупое, бесконечное переставление стертых ног. Правая. Левая. Нащупать твердое дно. Шагнуть в бездну. Дважды дернуть ремень. Шаг. И еще один шаг.

Я вел нас вслепую, петляя из стороны в сторону, как загнанная собаками дичь. Уклонялся от невидимых, сокрушительных ударов воздушных глыб, падал на колени, сдирая их в кровь о камни, полз на животе, глотая пыль, снова тяжело, со стоном вставал. Находил крошечные карманы тишины, чтобы сделать два сиплых, болезненных вдоха, прежде чем черные стены снова хищно сомкнутся. Тьма послушно расступалась перед нами, узнавая во мне кровного должника. Пропускала сквозь свои безжалостные жернова, не стирая в порошок.

Моя правая нога неожиданно провалилась во что-то мягкое, податливое. Я инстинктивно, резко дернулся назад, левое колено протестующе хрустнуло. Поток тут же воспользовался оплошностью и с воем ударил сбоку под ребра. Я рухнул на бок, до ярких искр из глаз ударившись плечом о невидимый камень. Песок немедленно забил приоткрытый рот, противно захрустел на зубах. Ремень резко натянулся, больно рванув руку. Тридцать фунтов мертвого веса. Ариана споткнулась о мои вытянутые ноги и упала следом. Мы сбились в жалкую кучу скулящего мяса, которую буря принялась с радостью пережевывать.

Вставай, мысленно заорал я себе, чувствуя, как животный страх стягивает кишки ледяным, тугим узлом. Вставай, приютский ублюдок. Ты не сдохнешь здесь, не доставишь им такого удовольствия.

Я вонзил грязные ногти в гладкий камень, нащупал крошечную трещину, вцепился в нее так, что в кровь содрал подушечки пальцев. Мощным рывком, на одной только злой, первобытной упрямости, подтянул непослушное тело вперед, с трудом вставая на четвереньки.

Сандра оглохла почти сразу после выхода. Я понимал это по тому, как хаотично, без всякого ритма дергался ремень на моем запястье. В какой-то момент рывок был такой ужасающей силы, что меня едва не оторвало от спасительной земли. Сандра панически дернула дубленую кожу назад и резко в сторону. Я с огромным трудом обернулся через забитые грязью щели воспаленных глаз. Слепая стояла на острых камнях на коленях, обхватив голову руками, отчаянно раскачиваясь из стороны в сторону. Она полностью потеряла чутье. Для нее исчезли не только звуки окружающего мира, но и понятия верх, низ, право, лево. Мир превратился в сплошной, ломающий хрупкие кости гул. Она попыталась быстро поползти на четвереньках, но в панике выбрала дурное направление, неумолимо вываливаясь из тропы прямо под сокрушительный удар основного потока.

Я забыл про боль в руке. Забыл про разодранное горло. Сорвался с места, бросился к ней, рискуя быть снесенным. Схватил за жесткий воротник куртки, рванул на себя со всей накопившейся дури, грубо швыряя ее обратно на невидимую тропу. Она вцепилась в мою ногу мертвой хваткой, трясясь всем телом. Я пнул ее здоровой левой ногой. Грубо, сильно, прямо в плечо.

Очнись! Иди! — кричал мой жестокий, немой удар.

Она поняла. Сглотнула ком в горле. Кое-как, пошатываясь, поднялась, цепляясь за ремень мертвой хваткой утопающего.

Ариана пока держалась. Держалась только на проклятом упрямстве своей старой, вырождающейся крови, накрепко отказываясь сдаваться грязи и смерти. В редкие моменты секундного затишья я приоткрывал глаз и видел ее сгорбленный, дрожащий силуэт. Свет ее жалкой свечки с трудом пробивался сквозь плотную черную завесу слабым, умирающим янтарным пятном. Она шла согнувшись пополам, прижимая окровавленные руки к груди, оберегая огонек ценой сорванных в кровь ногтей. И этот тусклый, неверный свет был единственным ржавым гвоздем, на котором держался мой рассудок.

Один раз мы наткнулись на шакала-эхо.

Вернее, на то жалкое, кровавое месиво, что от него осталось в песках. Я чуть не споткнулся о его неестественно вытянутую тушу. Опасная тварь тьмы не успела уйти от наступающего края. Ее намертво прижало к плоскому камню чудовищной тяжестью ветра. Буря не убила сильного хищника сразу. Она неторопливо, растягивая удовольствие, сдирала с него слои плоти.

Шакал лежал на боку. Черная пыль безжалостно счесывала с него прочную шкуру. Сначала на моих глазах облезла жесткая желтая шерсть, обнажив бледную, больную кожу. Затем кожа начала пузыриться и лопаться, выпуская густую, почти черную кровь, которая тут же высыхала в сухую корку. Мощные мышцы распадались на тугие волокна, которые буря слизывала жадными, резкими порывами. Желтые глаза твари были совершенно пустыми. В них стояло только тупое, покорное ожидание неотвратимого финала. Пески породили эту дрянь, и теперь, умирая с края, равнодушно жрали свое дитя. Мне не было ее жаль ни на долю секунды. В этом кромешном аду страшные хищники, опытные ходоки и благородные девицы были абсолютно равны. Мы все были просто кусками теплого мяса на один зубок.

Мои последние силы стремительно кончались. Внутренний колодец высох до самого каменистого дна. Тьма начала нагло, с издевкой требовать проценты за каждый подаренный шаг. Грудную клетку намертво стянуло железным обручем. Каждый тяжелый шаг отдавался звоном в пульсирующем затылке. Ремень на левом запястье прорезал кожу до самой белой кости, я отчетливо чувствовал горячую, липкую влагу под стянутым узлом.

Тропа стремительно, неумолимо сужалась. Тьма уплотнялась, давила со всех сторон, карманы тишины схлопывались с противным, влажным звуком. Ветер нагонял нас, яростно подталкивая в спину, больно ударяя под колени. Край сна вот-вот сомкнется над нашими головами, перетрет нас в пыль.

Внезапно стена воющего ветра перед нами стала каменной, непроницаемой преградой. Я наткнулся на нее правым плечом, как на отлитую из прочного чугуна стену. Воздуха впереди больше не было. Только бьющая наотмашь, спрессованная до предела масса черного песка.

Я сделал последний, отчаянный рывок.

Я до сих пор не знаю, откуда взялись силы. Из чистой, концентрированной злости. Из первобытного, звериного желания не сдохнуть просто так, не оставив даже кучки костей. Я широко открыл рот, из разорванного горла не вырвалось ни единого звука, потащил скользкий ремень на себя, вкладывая в бросок последние остатки жил. Рванулся вперед всем телом, разрывая плотность грудью. Дернул девчонок за собой так резко и дико, что сквозь рев бури отчетливо услышал, как сухо хрустнул плечевой сустав у Арианы.

И вдруг невыносимая тяжесть исчезла.

Это произошло так быстро, так неестественно резко, что я потерял опору и тяжелым мешком рухнул вперед. Мы вывалились из бури, словно с хорошего разбега пробили толстую стеклянную стену. Поток, пытавшийся живьем содрать с нас шкуру, отрезало как острым ножом.

Я тяжело рухнул на разбитые колени. Камень под ногами оказался на удивление твердым, гладким, похожим на безупречно полированный черный обсидиан. Я проехался по нему, до самого мяса сдирая кожу с колен сквозь рваные штаны. Потянул за собой остальных на ремне. Мы упали бесформенной грудой изломанного, воняющего потом тряпья. Судорожно, с жадностью вытащенных из петли глотали воздух. Он был неприятно сухим, пахнущим тяжелой грозой и горелой смолой. Но он был чистым. В нем не было черного, режущего песка.

Я перевернулся на спину, заходясь страшным, надсадным кашлем. На гладкий камень летела густая черная слюна вперемешку с алой кровью. Сандра издавала жуткие, сипящие звуки, отчаянно пытаясь прочистить забитую глотку. Ариана просто лежала ничком, безвольно раскинув руки, хрипло, со свистом дыша.

Я с трудом оперся на левую руку, стиснув зубы от боли, и оглянулся.

Всего в пяти шагах позади нас бушевала абсолютно черная, непроницаемая стена. Буря ревела, грызла землю, поднимаясь глухим, бурлящим столбом до самых небес. Билась о невидимую черту, словно яростное море бьет в несокрушимый волнорез. Я видел, как там, внутри, кружатся оторванные глыбы камня. Но она не могла переступить за грань. Ни одна пылинка не залетала на нашу чистую сторону. Мы успели. Тьма нас выплюнула, подавившись нашими костями.

Я запрокинул гудящую голову. Небо над нами было абсолютно чужим. Оно больше не давило привычным грязным пеплом старых областей. Оно было иссиня-черным, пугающе глубоким, бездонным. И в этой вымораживающей выси беззвучно бились колоссальные, ветвящиеся во все стороны разряды ярких фиолетовых молний.

Они слепо пульсировали в звенящей, мертвой тишине. Резкие, холодные вспышки на мгновения освещали мертвую, гладкую равнину, раскинувшуюся на мили вокруг. Дно высохшего миллиарды лет назад океана из черного стекла, в котором отражался фиолетовый огонь.

На этой равнине там и тут возвышались странные остовы. Стеклянные, изломанные под дикими, неестественными углами. Огромные, застывшие кристаллы из мутного материала, не похожие ни на что живое. Они ветвились, создавая больные, чуждые узоры, от которых сразу ломило глаза. Место, где привычные правила реальности вывернуты наизнанку и растоптаны.

Это был долгожданный выход. Глубокая область Песков. Свет, от которого недвусмысленно тянуло вечностью и мертвым холодом бездны. Но это был свет. Слепота ушла.

— Мы… живы? — хрипло, едва слышно выкашляла Ариана.

Она медленно, пошатываясь, приподнималась на дрожащих локтях. Очередная ослепительная вспышка молний ярко осветила ее лицо. Жуткая, нечеловеческая маска из въевшейся черной грязи, пота и засохшей коркой крови. Волосы намертво слиплись в жесткую корку. Глаза лихорадочно, больно блестели. Светлячок в ее руках давно погас, но теперь он был и не нужен. Фиолетовые всполохи щедро заливали ее бледным, мертвенным сиянием.

Я открыл рот. Колючий, невыносимый ком в горле — ледяной ошейник тьмы — неожиданно дрогнул. Я почувствовал этот щелчок абсолютно физически, как оборвавшуюся натянутую струну. Ком мгновенно рассыпался в труху, растаял на языке горькой, жгучей солью, оставив после себя лишь саднящую рану. И исчез без следа. Уступил место горячему, чистому воздуху, с жадностью хлынувшему в расправленные легкие.

Долг уплачен сполна. Тьма получила свою цену болью и послушно отступила в свои границы. Вернула мне мое.

Я осторожно попробовал сглотнуть. Больно, словно прожевал колючего ежа. Но терпимо. Жить можно.

— Живы, — произнес я.

Мой голос прозвучал омерзительно. Будто кто-то с остервенением скрежетал ржавой ножовкой по листу кровельного железа. Надтреснутый, сухой, совершенно чужой звук. Я рассмеялся. Каркающий, злой смех, от которого разбежались бы даже портовые крысы. Я кашлял, плевался черной кровью, хрипел. Но смеялся. Мы выжили. Тьма подавилась. Слова снова обрели свой вес и смысл.

Я тяжело сел, жмурясь от простреливающей, острой боли в спине. Принялся отвязывать от левого запястья кожаный ремень. Кожа под узлом была напрочь стерта в кровавое месиво, обнажая белые жилы. Я даже не поморщился — пальцы делали грязную работу сами собой. Криво, зло усмехнулся, запрокинув голову и глядя на беззвучные небеса, исполосованные фиолетовым огнем.

— Живы, Ваше Сиятельство. — Я с отвращением сплюнул на гладкий обсидиан. — И, кажется, мы все-таки пришли. Добро пожаловать на конечную остановку. Выходим из вагонов, не забываем свои оторванные конечности. Следующая станция — ад.