Просыпаться с полным ртом песка — так себе начало карьеры сновидца. А вот подыхать за чужой, не тобой заработанный ужин в вонючем каменном мешке — это уже закономерный и вполне ожидаемый её венец.
Шест пошёл вниз.
Не просто пошёл — обрушился, рухнул, как подрубленная под самый корень тяжёлая мачта степного баркаса, с тугим, сырым свистом вспарывая спёртый воздух нашего укрытия. Этот воздух насквозь пропах вековой каменной пылью, застарелым человеческим потом, сладковатым запахом гниющей крови и нашим собственным, невысказанным вслух страхом. Окованный потемневшим, щербатым железом конец длинной палки летел мне ровно в грудь. Туда, где под задубевшей от соли и степной грязи курткой суматошно и пока ещё отчаянно билось моё уставшее сердце. Пит вложил в этот убийственный замах абсолютно всё, что сумел скопить за свою недолгую деревенскую жизнь: неповоротливые тягловые плечи, широкую натруженную спину, весь свой центнер плотного мужицкого веса и ту глухую, нерассуждающую, тяжёлую злость человека от сохи. Старшие из каравана доходчиво объяснили Питу простую истину: вот этот упрямый, переломанный городской хлыщ в дверях стоит между ним и его законным куском жареного мяса. И Пит просто решил убрать помеху.
Я отчётливо понял, что левой не отобью.
Понял это не одуревшей от трёх суток недосыпа головой. Само моё изодранное, доведённое до скотского состояния тело мгновенно просчитало все скудные шансы и выдало безнадёжный, сухой ответ за неуловимую долю секунды до того, как неповоротливый разум успел по-настоящему испугаться смерти. Левая рука висела на пропитанной кровью грязной перевязи, намертво примотанная к ноющим рёбрам. Тяжёлая, немая, налитая чугунным холодом и совершенно чужая. Точно кусок жилистого, сизого мяса, забытый нерадивым мясником на железном крюке в леднике. Мёртвый груз. Попробуй я сейчас дёрнуть ею вверх, навстречу летящему дубовому дереву, и мой раздробленный вчерашней стычкой плечевой сустав просто взорвался бы ослепительной, парализующей болью, а сама ладонь не поднялась бы даже на жалкий дюйм.
Я катастрофически, смертельно не успевал. Времени в этом проклятом мире оставалось ровно на один судорожный вдох сквозь стиснутые зубы и на одно, самое последнее в жизни движение.
Отличная выдалась смена в областях. Жалованье вторую неделю не платят, казённый паёк срезали до жалкой горсти сухой крупы, зато убивают совершенно бесплатно и с завидным усердием. Карьера сновидца во всём её неприглядном, кровавом великолепии.
Я качнулся. Рванул весь свой вес вправо, уходя с линии удара, отчаянно перенося тяжесть тела на больное колено, потому что здоровое по дурости было выставлено чересчур далеко вперёд в нелепой стойке. Больное колено предсказуемо и сочно хрустнуло под нагрузкой. Горячая, злая игла прострелила ногу от самого бедра до стоптанной пятки. Сустав предательски дрогнул, собираясь сложиться и бросить меня на каменный пол, но каким-то животным, скотским чудом всё же выдержал. В этот же неуловимый стык времени правая рука, действуя в обход застывшей башки, судорожно выкинула вперёд моё собственное копьё. Наискось. От бедра к левому плечу, двумя руками не перехватить, в жалкой попытке перекрыть траекторию летящей чужой смерти.
Железо встретило железо.
Лязг ударил по перепонкам так, словно пьяный деревенский кузнец с полного размаху всадил тяжёлым кувалдой по пустой, треснувшей наковальне прямо у меня внутри черепа. Искры в сумраке склепа не брызнули, но по выскобленному древку моего короткого копья сверху вниз ударила такая бешеная, вибрирующая судорога, что челюсти непроизвольно лязгнули, сомкнувшись, и я до крови прикусил язык. Во рту сразу густо и солоно запахло горячей медью. Тяжёлое, плотное дерево шеста, многократно усиленное безжалостной инерцией и всем навалившимся весом Пита, с презрительной лёгкостью смяло мою отчаянную, выставленную одной рукой защиту. Удар даже не подумал остановиться или замедлиться. Он лишь с тошным скрежетом скользнул по моему древку, нехотя меняя направление на пару жалких, ничего не решающих дюймов.
Древко с мясом вырвало из моей правой ладони. Крутнувшееся с чудовищной силой чужое дерево содрало загрубевшую кожу с моих пальцев и подушечки ладони единым, горящим лоскутом. Я даже не успел толком почувствовать, как липкая влага залила деревянную рукоять, потому что в следующую дробную долю секунды окованный конец чужого шеста, чудом миновав мою незащищённую грудь, с влажным, мерзким хрустом въехал мне в левое плечо.
Словно к ключице с размаху приложили раскалённую добела печную кочергу.
Плечо ожгло до самого локтя. Огонь безжалостно прошил забитые, уставшие мышцы, вгрызся в суставы, ударил в кость с такой силой, что лязгнули зубы. Меня резко крутнуло на месте от сминающей тяжести удара, оторвало от земли и швырнуло назад, вглубь нашей каменной норы. В глазах на миг потемнело от острой, режущей рези, серая мутная пелена сразу вытеснила и нависшего Пита, и неровный дверной проём, и спасительные шершавые камни древних стен. Я обречённо ждал, что сейчас мои лопатки с хрустом встретятся с каменной кладкой склепа. Что я безвольно сползу по ней бесформенным, скулящим кулём на пыльный гранитный пол, и Пит просто, без лишней суеты и эмоций, добьёт меня сверху. Заколотит, как глушат тяжёлой дубиной оглушённую рыбу в весеннем мелководье.
Но стена почему-то не пришла. Каким-то нелепым, издевательским чудом, судорожным упрямством вконец истёртых подошв, намертво вцепившихся в пыльный камень, я устоял. Отшатнулся на два шага назад, зашатался пьяной матросской походкой, отчаянно ловя ускользающее в темноту равновесие, но всё-таки остался на своих двоих.
Горло нещадно саднило от перехваченного дыхания и въевшейся пыли. Правая рука, онемевшая от страшного удара до самого плечевого сустава, судорожно сжималась и разжималась в пустоте, роняя частые тёмные капли на серую пыль пола.
Пит деловито, с крестьянской основательностью перехватил свой длинный шест обеими широкими ладонями.
Он не стал праздновать удачный выпад. Не стал орать хриплые победные кличи, сыпать проклятиями или брать снисходительную паузу на передышку, как это любят делать бойцы на городских аренах. В нём не было ни капли этого показного мусора. Он просто сделал тяжёлый, короткий шаг вперёд, всем своим немалым весом вдавливая меня ещё глубже в гранитный мешок. Лицо у него было виноватое и упёртое разом. Удивительное, страшное в своей дремучей простоте лицо. Так обычно выглядят по осени деревенские мужики, которые топят в ведре лишних слепых щенят: жалко, конечно, твари всё-таки живые, пищат, царапаются слепыми коготками, но надо, хозяин велел, зима близко, кормить лишние рты нечем, да и кто-то же должен навести во дворе порядок. Лицо человека, который уже перешагнул через свои жидкие сомнения, принял окончательное решение и теперь только доделывает свою грязную, кровавую работу.
Он занёс шест снова. Широко, с протяжным оттягом над головой, чтобы в этот раз бить уже наверняка. Наглухо. Ломая ключицу в крошево, разрывая сонную артерию или просто с влажным хрустом проламывая мой тонкий череп, как яичную скорлупу. Я отчётливо видел в сумраке проёма, как вздулись от натуги толстые жилы у него на потной, покрытой слоем степной грязи шее, как побелели крупные костяшки пальцев на отполированном чужими мозолями старом дереве.
Отбивать мне было совершенно нечем. Копьё валялось где-то в ногах у каменного порога. Правая рука едва слушалась, пульсируя тупой, рвущей болью от содранной кожи, левая просто перестала существовать для этого мира. Я чуть втянул голову в саднящие плечи, приготовившись принять этот последний, сокрушительный удар на лоб. Оставалось только по-дурацки надеяться, что кость моего черепа окажется хоть на дюйм крепче его дубового шеста, хотя верилось в это с превеликим трудом.
И зал стал белым.
Не серым, каким он бывал на раннем, промозглом степном рассвете. Не бледным, зарничным отблеском, что иногда робко просачивался в наш узкий проём снаружи, когда далеко над грядой играло больное изнаночное небо. И уж точно не жёлтым, дрожащим сиянием старого масляного фонаря, от которого по углам пляшут длинные тени.
Он стал белым насквозь. Абсолютным, выжигающим сетчатку мёртвым цветом, пробивающим до самого основания камня, до нутра костей в сжатых пальцах.
Свет ударил откуда-то из-за моей спины, как плотная физическая волна, как беззвучный взрыв на пороховом складе. Он плеснул густой, ослепительной краской в противоположную стену, безжалостно выхватив из привычного мрака каждую крошечную трещину, каждую пылинку, висящую в воздухе, ударил в низкий закопчённый потолок — и прямо в широкое, потное лицо склонившемуся для решающего удара Питу. Тот не успел даже зажмуриться.
Пит страшно, надсадно закричал. Этот рвущий уши звук больше всего походил на визг недорезанной свиньи, которой по пьяни неумело полоснули по горлу тупым ножом. Он сразу выронил свой смертоносный шест — тяжёлое дерево со стуком ударилось о камень пола и откатилось куда-то в сторону. Крепыш обеими широкими ладонями с силой захлопнул глаза, словно пытаясь вдавить выжженные глазные яблоки глубоко внутрь черепа. Он в дикой панике отшатнулся всем своим грузным телом, слепо перебирая непослушными ногами, ожидаемо оступился на неровном пороге, где кончался надёжный пол укрытия, и тяжело, с размаху сел задницей в холодный, сыпучий песок снаружи.
У меня самого в глазах сразу вспухло и поплыло. Сетчатку словно щедро плеснули щелочной кислотой. Я часто-часто моргал на расползающиеся перед взором огромные белые пятна, жадно глотая невольные злые слёзы, и не видел абсолютно ничего, кроме этих слепящих, пляшущих кругов. Весь проклятый мир разом превратился в пересвеченную, режущую пустоту. Но вбитые годами казёнки рефлексы сработали быстрее ослепшего, паникующего разума: я не стал тереть глаза. Я упал на здоровое колено, лихорадочно шаря правой, содранной рукой по каменному полу, наткнулся на гладкое древко своего копья, подхватил его и выставил перед собой наугад. В белую слепоту. На тот верный, ожидаемый случай, если следом за воющим Питом в наш проём прямо сейчас полезет второй ублюдок с дубиной, чтобы закончить начатое.
Второй не пошёл.
Зрение возвращалось мучительно долго, неровными, рваными кусками, медленно выплывающими из слепящего белого марева. Сначала из слепоты робко проступил тусклый красный уголёк в глиняном горшке за порогом — жалкая, пульсирующая точка тепла в холодном враждебном мраке. Затем вокруг этого горшка начали постепенно вырисовываться смазанные, переминающиеся тёмные фигуры людей Эрика, замерших в настороженной нерешительности. И только потом я смог сглотнуть колючий ком в пересохшем горле, обернуться и разглядеть то, что находилось у меня за спиной.
Потом — Ариана.
Она стояла у дальней стены нашего каменного мешка. Точно там, где всего какую-то минуту назад клубилась плотная, непроглядная черная пустота, надёжно скрывавшая её от чужих глаз. Сейчас она стояла, тяжело привалившись спиной к шершавой, ледяной кладке, и медленно, неумолимо оседала по этой стене вниз, словно из неё одним безжалостным рывком вынули стальной стержень, на котором всё держалось. Её лицо, обычно по-аристократически надменное, с точёными, острыми чертами старой крови Сольвеев, сейчас стало пугающе серым. Цвета застарелой, вымокшей под дождём золы. И сплошь мокрым от холодного, липкого пота, который крупными каплями катился по вискам, оставляя грязные дорожки. Тёмные пряди волос жалко прилипли к впалым щекам. Обе свои узкие ладони она держала прямо перед собой, на уровне груди, раскрыв их кверху, и смотрела на них так, будто видела впервые в жизни. Будто ещё не могла до конца, в полной мере поверить, что эти тонкие белые пальцы, никогда не знавшие тяжёлой работы, только что оказались на такое чудовищное усилие способны.
Пальцы у неё тряслись. Не мелкой, привычной дрожью обычной человеческой усталости после долгого перехода, а крупно, страшно, неконтролируемо, как у разбитой параличом, доживающей свой век старухи.
Я опирался на короткое копьё, тяжело заталкивая в лёгкие спёртый воздух, и молча смотрел на неё, чувствуя, как по взмокшей спине ползёт липкий холод, не имеющий абсолютно ничего общего с температурой в нашем укрытии.
Ещё вчера днём я сам, лично, с холодным прагматичным расчётом поставил на ней жирный, окончательный крест. Я был абсолютно уверен: света больше не будет. Ни луча. Ни проблеска. У Арианы пусто до самого гулкого донышка, всё вычерпано, выскребено до сухой, безжизненной породы. Я твёрдо знал, что после той долгой, кровавой ночи на гряде ей больше не выжать из себя ни единого, самого жалкого фитилька. Я привык считать её внутренние ресурсы, её «патроны», её драгоценные искры гораздо лучше и точнее, чем это делала она сама — так было банально безопаснее для выживания нас всех в этих мёртвых областях. И мой внутренний, безошибочный счётчик показывал тогда строгий, безнадёжный ноль. Её резервуар, её невидимый дар был высушен с того проклятого «утра», как она сожгла всё своё последнее, сбережённое пламя, выплеснув его на стену с облупившейся фреской, просто чтобы ослепить первую волну нападавших тварей.
С тех пор она была обычным, хрупким человеком, прячущимся в спасительной темноте. Обузой с громким дворянским именем.
А она наскребла.
Где-то там, в самых глубоких, недосягаемых даже для неё самой тайниках своей истерзанной души, в тёмных уголках, о которых, возможно, не подозревала сама, она нашла её. Одну. Последнюю. Ту самую искру, которая лежит на самом дне и которую достают только тогда, когда впереди уже ничего нет.
— Я думала, пусто, — сказала она тихо.
Голос её сухо шелестел, как старые бумажные кроны трутся о камни в кармане бедняка. Она говорила это ни ко мне, ни к прячущейся во мраке лаза Сандре, ни к кому-либо вообще. Просто монотонно озвучивала непреложный факт глухому пространству, пытаясь убедить саму себя в реальности произошедшего.
— Само вышло. На одну искру.
По ровной интонации, по этой звенящей, мёртвой пустоте в её внезапно севшем голосе я сразу и безошибочно понял: это действительно была последняя. Самая-самая последняя. Всё то незримое, не поддающееся никакому счёту напряжение, весь тот первобытный ужас, что накопился и выварился в ней за эти трое суток непрерывной, изматывающей кишки осады, она только что без остатка опрокинула в одну-единственную, короткую белую вспышку. Прямо в широкое, глупое лицо деревенского мальчишки с заброшенной мельницы, просто для того, чтобы этот тупой здоровяк не проломил мне грудную клетку своим окованным шестом.
Больше в ней не осталось ни искры. Ни капли. Светоносец, полностью и безвозвратно лишённый своего хвалёного света. Смертельно уставшая девочка с пустыми, крупно дрожащими ладонями. И она сейчас понимала это острее и яснее всех нас. Хуже всего в этом было то, что Пит, несмотря на её нечеловеческую жертву, остался жив. Да, ослеплённый, воющий дурным голосом, скулящий там, в чёрном песке, нелепо и жалко трущий сожжённые глаза грязными, мозолистыми кулаками, — но живой. Полноценно дышащий, крепкий кусок мяса. Ариана, со всей её пресловутой аристократической породой Сольвеев, даже сейчас, выжигая собственное нутро дотла ради моего спасения, не смогла никого убить. Свет ради ослепления, ради отпугивания, но не ради огня, сжигающего плоть.
За порогом, в неверном, красноватом свете тлеющих углей, задвигались. Засуетились тёмные тени. Пожилой, кряжистый мужик с дублёным, обветренным в тысячах переходов лицом, в котором легко читался кровавый опыт десятка таких вот грязных стоянок в областях, быстро и бесшумно шагнул из темноты. Он не стал орать проклятия или бессмысленно махать дубиной в нашу сторону. Молча, привычно, сноровисто он подхватил всё ещё подвывающего Пита под мышки, мощным рывком оттащил тяжёлое тело от невидимой черты входа, на безопасный песок, поближе к своим. Пит мотал огромной головой и протяжно, на одной ноте подвывал, как побитая собака. Я знал это состояние по себе, по той самой спасительной вспышке на бегу к гряде: белая слепота держит долго и цепко, глаза горят, словно в них щедро насыпали битого стекла. К утру его, конечно, отпустит, останутся только резь и непрерывные слёзы. Но одно было ясно абсолютно точно: бить он сегодня уже никого не будет. Боец из него кончился.
Эрик не двинулся с места.
Он всё так же невозмутимо стоял за тлеющими углями жаровни, чуть пригнув голову, и смотрел в дверной проём. Но смотрел он не на меня с моим жалким, выставленным вперёд окровавленным копьём. Он смотрел сквозь меня — на то место у дальней стены, где сейчас тяжело оседала на пол выгоревшая дотла Ариана. Смотрел долго, внимательно, без видимой злобы. Как опытный меняла на городском рынке смотрит на чужой кошель, прикидывая на глаз, сколько в нём ещё осталось монет и стоит ли затевать торг. Он видел эту ослепительную вспышку. Он прекрасно видел, какой страшной ценой она далась девчонке. И он считал в уме. Быстро и безошибочно.
— Вот, значит, чем вы их жгли, — сказал он наконец, нарушив тишину ночи. Голос у него был ровный, почти довольный, как у человека, который только что получил точный ответ на старую, давно мучившую его загадку. — Свет. А я-то думал, у Сольвеев он куда щедрее. Целый благородный дом светоносцев, триста лет чистой породы и сытой жизни во дворцах. А выходит — одна-единственная искра, и на дне пусто. — Он плавно выпрямился, заложив крепкие руки за спину. — Спасибо. Удружила. Теперь я точно знаю, чего у вас больше нет.
Ариана ничего ему не ответила. У неё просто не осталось сил даже на то, чтобы разлепить пересохшие губы и вытолкнуть из себя хоть звук.
Я ответил за неё — своим коротким копьём, которое с трудом перехватил онемевшей здоровой правой рукой и снова демонстративно выставил острием к порогу. Жест был абсолютно пустой, жалкий, и Эрик прекрасно это видел, а я видел, что он это видит. Никого я этой железкой напугать не мог. Но опускать бесполезное копьё я не стал.
— Брось, — сказал он мне как-то обыденно, даже с лёгкой усталостью взрослого человека, разговаривающего с несмышлёным юнцом. — Ты упрямый, я понял. Уважаю. Только вот одним упрямством в этой мёртвой степи сыт не будешь. — Он по-хозяйски, не торопясь оглядел нашу тесную каменную коробку: меня, шатающегося на ногах с двумя рваными руками; Ариану, бессильно лежащую на грязном полу; глухую черноту узкого лаза, откуда не доносилось ни единого звука — Сандра умела, когда нужно, превращаться в камень и сливаться со стенами. — Слушай новый расклад, Марк-приметливый. Штурмовать вас я больше не буду. Незачем рисковать людьми ради пустяка. У вас тут отличный гранитный гроб, всего один выход, и тот мы сейчас надёжно заткнём собой. У вас во фляге ровно три глотка затхлой воды — я считал: копать тебе тут негде, кругом голый камень, а ложбины со слепнями остались за два перехода отсюда, — и жалкая горсть сушёных слепней на троих. А у меня там, в яме на дне хода, чистая вода, и здесь, у огня — мешки с жареным зерном.
Он говорил это всё абсолютно по-деловому, без малейшей угрозы в голосе, без надрыва, и от этой спокойной, сытой уверенности делалось в тысячу раз хуже, чем от любых криков и проклятий.
— Я никуда не тороплюсь, Марк. До молний мне со своим караваном идти ещё очень долго, лишний привал погоды совершенно не сделает. Я посижу. Вы посидите. Сколько вы протянете на трёх глотках без пополнения? Сутки? Полтора дня? К послезавтрашнему изнаночному «утру» вы выползете оттуда сами, на четвереньках. И за один глоток тёплой воды отдадите мне всё: и свой хвалёный свет, и всё то, что ты там у себя ещё припрятал в рукаве и не показал. А слепую свою оставите здесь — я на этом слова назад не беру.
Он спокойно, не делая резких движений, подобрал железную заслонку, наполовину прикрыл тлеющие угли жаровни, и красный спасительный свет в комнате заметно померк, уступая место густым теням. Но голос его остался звучать в навалившейся темноте, ровный и непоколебимый:
— До вашей пайки, Марк. Я подожду.
Тяжёлые, подбитые железом шаги наёмников медленно отошли от каменного входа — но не все. Двое остались. Я отчётливо слышал в повисшей тишине, как они лениво переминаются с ноги на ногу прямо у невидимой черты входа, как тихо поскрипывают их кожаные портупеи и ремни длинных шестов. Остальные отступили к своему приглушённому огню, шагов на тридцать назад, туда, где можно было спокойно говорить вполголоса и не приходилось вслушиваться в каждый шорох из нашего склепа.
В густой, давящей на уши темноте Ариана нащупала моё свободное предплечье и крепко сжала его — коротко, судорожно, просто чтобы я знал, что она всё ещё здесь, что она не сдалась окончательно, не превратилась в безвольную куклу. Пальцы у неё были ледяные, как у вытащенного из зимней реки покойника.
— Он дожидается именно меня, а не воду, — сказала она беззвучным шёпотом, едва шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. — Ему смертельно нужен свет у молний. Без светоносца там делать нечего. Воду он, конечно, возьмёт заодно, но ждёт он именно меня. Я чересчур хорошо знаю эту породу людей. Дед мой был точно таким же расчётливым ублюдком. Они умеют сидеть и ждать дольше, чем ты вообще живёшь на белом свете.
— Пускай ждёт, — упрямо ответил я.
— На трёх жалких глотках долго не прождёшь, — подала свой голос из спасительной черноты лаза Сандра. Без капли страха или паники, ровно, словно зачитывала утренний прогноз погоды на городской площади: — Полтора дня, он всё верно подсчитал. Два, если вообще не шевелиться и дышать через раз. А там исход всё равно один.
Они обе были абсолютно правы. И обе они в один голос говорили мне то единственное, что я и так кристально ясно знал сам с того момента, как Эрик открыл рот: отсюда надо уходить. И уходить нужно быстро, этой же ночью, пока мы ещё можем переставлять ноги и пока жажда не выпила из мышц последние остатки сил.
Я медленно, стараясь не застонать в голос, опустился на корточки у шершавой стены, потому что стоять с копьём больше не было никакого смысла, и впервые с тех пор, как шест Пита пошёл мне в грудь, дал себе возможность просто отдышаться. Каждое сломанное ребро отзывалось на глубокий вдох острой, режущей болью. Правое плечо, по которому вскользь прошёлся тяжёлый шест, наливалось свинцовой тяжестью, пульсировало в такт биению сердца и грозило вовсе отказать.
Где-то там, прямо у каменного входа, всё ещё лежали рассыпанные веером те самые шестьдесят жареных зёрен, что Эрик демонстративно высыпал нам давеча для приманки. Двое его сторожей устроились как раз на них — я знал, что Сандра их отчётливо слышит, — прямо на нашей несъеденной, такой невероятно желанной пайке. Желудок свело очередной мучительной судорогой так сильно, что я снова сглотнул всухую, до рези в горле. Голодным я ложился спать далеко не в первый раз в своей жизни, в приюте такие дни назывались просто «вторником» и никого не удивляли. А вот чтобы настоящая, пахнущая жизнью и костром еда лежала всего в десяти шагах, прямо под чужим грязным сапогом, и её нельзя было взять — такое дерьмо со мной было внове, и оно бесило страшнее любой раны.
Эрик не врал ни единым словом. И вот это было хуже всего остального. Он не пытался нас дешёво запугать и не набивал себе цену — он просто хладнокровно прочитал нас всех, как Коул в городе читает старинные надписи по стенам мёртвых храмов, и сухо назвал вслух окончательный итог. Ровно три глотка затхлой воды. Две рваные, бесполезные в бою руки. Свет, вычерпанный в абсолютный ноль, и теперь он точно знал об этом. Слепая девчонка, которую он принципиально не возьмёт в караван как лишний рот. И гранитный мешок, из которого всего один выход, плотно перекрытый сытыми, крепкими мужиками.
Один выход.
Я медленно поднял отяжелевшую голову к густой темноте под каменным сводом и внезапно вспомнил прежнего жильца.
Тот неизвестный безумец, кто когда-то упорно резал эти глубокие зарубки на холодной стене, тоже сидел в этом самом доме. В самом надёжном и защищённом месте на всей длинной гряде, куда отродясь не суются дикие степные твари, за древним порогом, который намертво держит чудовищ. Тот парень сидел тут и тупо резал ножом по тридцать ровных чёрточек в каждую строку, год за долгим годом, сидя лицом к единственному выходу, и ждал. Чего именно он тут ждал — случайной дождевой воды, чудесного спасения извне, или просто собственного неминуемого конца — я не знал. Он дорезал до семьсот восемьдесят четвёртой зарубки и не дождался больше вообще ничего. Гранитный дом его не спас. Дом его просто пересидел, как каменная жаба пересиживает муху. Неприступной крепостью этот тесный склеп только притворялся, и тот жилец понял это чересчур поздно. Тогда, когда физических сил выходить у него уже не осталось, и оставалось только лечь и сдохнуть на пыльном полу.
Я осторожно провёл здоровой правой ладонью по неровной стене в темноте, безошибочно нащупал эти насечки — мелкие, частые, отполированные чужими сухими пальцами вверху и более глубокие, отчаянные, свежие книзу — и поспешно отнял руку, словно обжёгся. Под этими короткими чёрточками лежали заживо погребёнными чьи-то долгие годы безумия и голода.
Эрик только что без единого железного гвоздя заколотил нас в точно такой же каменный склеп. Древний камень исправно держал снаружи тварей, защищая нашу плоть. А Эрик просто сел на единственный порог и стал ждать, пока нас окончательно доконает наша собственная пустая фляга, — даже хищному зверю трудиться не надо. Просидим мы тут до послезавтра — и я тоже начну тупо резать на этой стене свою семьсот восемьдесят пятую зарубку куском кремня.
Сидеть здесь было смерти подобно.
Я с трудом, опираясь ноющей спиной о стену, встал на затекающие ноги и молча пошёл в самый дальний угол склепа, к узкому лазу.
Сандра уже терпеливо ждала меня там, напряжённо вжавшись в холодный камень у самого устья тёмной норы. Я безошибочно нашёл в кромешной темноте её худенькое плечо, она тут же нашла мою мозолистую ладонь, и мы беззвучно заговорили по-нашему — быстрыми щелчками по запястью, условным тайным стуком, тем самым шифром, что мы вдвоём выучили ещё в городе, когда приходилось прятаться от надзирателей. Чужие, опасные уши сейчас были чересчур близко, чтобы шептаться даже самым тихим голосом.
Стук: люди у входа. Сколько их.
Она ответила тонкими, лёгкими пальцами по моей кисти, отбивая ритм медленно и чётко, чтобы я не сбился со счёта: двое. Сидят у порога. Спят по очереди — один дышит ровно, глубоко, другой явно бодрствует и считает время до смены.
Стук: лаз. Близко кто-нибудь есть.
Пальцы по кисти уверенно выстучали ответ: нет. Все остальные сидят у порога и у своего костра вдалеке. Сюда, в глубь пещеры, они не смотрят — отсюда выхода никто из них не ждёт и не ищет.
Верно. Из глухого каменного мешка, у которого есть только один вход, всегда выходят через этот самый единственный вход. Так железно и логично думал взрослый, битый жизнью Эрик. И именно на этой прямолинейной логике я и решил сыграть.
Я напряжённо думал.
У меня в запасе была одна-единственная вещь, которую ни умный, расчётливый Эрик, ни его туповатые наёмники с шестами точно не ждали и предвидеть не могли. Со вчерашней жуткой ночи у меня в левой ладони жила сама тьма — она охотно приходила на мой зов, ластилась к пальцам, густо копилась в горсть, плотно держалась там, пока я удерживал её одним только усилием своей воли. Я мог бы попытаться накрыть себя этой густой чернотой с головой и тихо пройти мимо спящих двоих у входа, словно мимо пустого места, растворившись в тенях.
Я мысленно позвал её — тихо, одним коротким, жадным желанием, надёжно прикрывая левую руку собственным телом, чтобы этого случайно не заметили сидящие рядом девочки. Темнота сразу натекла в раскрытую горсть, тёплая, маслянистая, пугающе послушная, живая. Я секунду подержал её на ладони, мысленно прикинул её плотность и вес, ощутил её скрытую, голодную мощь, и тут же отпустил, брезгливо сбрасывая оцепенение. Не годилась.
Хватало этой дряни ровно на десять шагов — десять, ни одним больше, я чётко отмерил это позавчера, когда впервые пробовал свой проклятый дар на вкус. За порогом расстилался открытый, голый песок, а на нём сидели четверо крепких мужчин при огне, длинных шестах и арбалетах; десяти шагов моей чёрной завесы тут не хватило бы и наполовину, чтобы раствориться в степи и уйти за гряду. К тому же, она мгновенно и наглухо слепила вперёд врага меня самого: я ослеп бы первым же делом и неминуемо полез бы грудью прямо на чужое выставленное копьё, ничего не видя вокруг. А главное — её бы всё равно увидели, когда завеса спадёт. Увидел бы Эрик. За редкий дар света здесь щедро жалуют баронским титулом и землями; за дар тьмы — безжалостно, с удовольствием жгут на кострах. Без суда, повсеместно, в абсолютно любом из княжеств. Покажи я эту клубящуюся темноту Эрику — никакого спасительного прохода я от него не получу, будет только быстрый и выгодный донос дознавателям. Такой расчётливый человек эту тайну в землю вместе со мной закапывать не станет: он бережно положит её в свой бездонный карман и обязательно достанет тогда, когда ему это станет максимально выгодно.
Нет. Темноту я приберегу. Слишком щедрый подарок для Эрика — просто шагнуть за порог, как послушная скотина на убой, прямо под свет его костра и прицелы арбалетов. Выходить будем так, как выходят люди. Не как крысы, которых вытравливают едким дымом из норы, а как люди.
А люди отсюда уже выходили. Один раз. Поверху.
Я откинул голову назад, упираясь затылком в шершавую, ледяную стену склепа, и закрыл глаза, давая себе секунду передышки перед тем, как бросить кости. Воздух здесь, внизу, отдавал густым, железистым привкусом старой крови. Моей крови. И ещё он нестерпимо вонял той дрянью, что я убил позавчера. Запах был такой, будто в тесном мешке сгнила крупная собака, и этот смрад намертво въелся в кожу, в волосы, в сами лёгкие, оседая на зубах.
Я открыл глаза и поднял тяжёлую голову. Там, над низким лазом, в самом дальнем углу свода, темнело пятно. В абсолютном мраке склепа, где не было ни единого источника света, это пятно казалось ещё чернее. Оно было черней самого мёртвого камня, черней ночи, что стояла снаружи. Провал. Дыра в потолке.
Та самая проклятая дыра, через которую третьего дня десятая тварь обошла наш защищённый дом. Эрик тогда загнал нас под эту крышу, обложил со всех сторон, перекрыл выходы, а его ручные суки из областей сидели вокруг и ждали команды. В лоб у десятой не вышло. На пороге лежал старый, вытертый ветрами и чужими ногами камень-черта. Сторож-лев, высеченный прямо в полу древними строителями, имен которых никто уже не помнил. Зверь не ступает за камень-черту. Это был железный закон, который держал этот мир на плаву и давал нам право дышать. Камень держал порог намертво, отсекая клыкастых тварей от нашего мяса.
Но крышу он не держал. Власть черты кончалась ровно там, где безжалостное время, сырость и степные ветры сожрали старую кладку, где обвалился свод — у самого края этого чёрного провала. Десятая оказалась голоднее или хитрее остальных. Она залезла к нам именно через эту дыру, свалившись на голову, как мешок с костями и бритвами. Я до сих пор слышал в коротком сне тот мерзкий, царапающий шорох, с которым её изогнутые когти скребли по осыпающимся плитам, когда она протискивалась внутрь.
Тогда она вошла к нам. Теперь мы вылезем через неё наружу. Раз эта пробитая в своде брешь пропустила мышечную тварь размером с теленка, она пропустит и нас. Трех полумертвых сирот, которым больше некуда идти. Отличный план. Надёжный, как гнилая веревка на виселице.
Я подобрался к девочкам вплотную. В этой абсолютной каменной темноте зрение не стоило ни ломаного гроша, всё решал только напряжённый слух и осязание. Я нащупал плечо Арианы. Под пальцами оказалась тонкая, дрожащая кость, туго обтянутая грязной тканью куртки. Она вздрогнула мелкой, жёсткой дрожью, словно натянутая до предела гитарная струна, но не отстранилась. Я притянул её к себе, почти касаясь губами холодного уха. Заговорил не голосом — выдохом, артикулируя слова одними губами, чтобы звук умер прямо здесь, не пролетев и дюйма.
— Ты первой не пойдёшь, — еле слышно, на одном выдохе сказал я Сандре. — Ты не видишь, куда ставить ноги на осыпи. Я полезу, подам тебе сверху нашу путевую вязь и буду говорить, куда именно тянуть руку. Ариана полезет строго за тобой. Тихо. Как мыши. Если камень под ногой поедет или хрустнет — мгновенно замри и жди, пока не осядет.
— А ты чем полезешь? — выдохнула Сандра, и в её беззвучном шёпоте был резкий, злой укор человека, который привык считать чужие травмы. У неё был слишком тонкий слух: она прекрасно слышала, как я сейчас тяжело дышу и как скрипят мои зубы от боли. — У тебя же рук считай что нет. Одна висит, другая содрана.
— Полторы ещё есть, — сказал я упрямо, наглухо отрезая дальнейшие споры. — Хватит.
Не хватило.
Я полез первым, и сразу, с первого же шага понял, в какую непролазную задницу мы ввязались. Весь обвал под верхним провалом оказался просто рыхлой, нестабильной осыпью из мелкого, острого битого камня и огромных, неустойчивых кусков плит, что когда-то были надёжным сводом. Мои стёртые сапоги проваливались в этот каменный мусор по самую щиколотку, опоры не было никакой, мёртвый камень предательски ехал вниз при любом, даже самом осторожном движении. И каждый сорвавшийся из-под подошвы мелкий обломок катился вниз, в глубину норы, стуча так оглушительно, словно в пустую бочку били молотом на весь сонный дом.
Я лез мучительно медленно, выверяя каждый дюйм, пробуя непослушной ногой каждую подозрительную опору, прежде чем перенести на неё хотя бы часть своего веса. Отчаянно цеплялся содранной правой рукой за острые выступы и подсаживал себя разодранным коленом, стирая его в кровь о шершавый гранит. Левая рука, туго стянутая импровизированной перевязью, безвольно болталась сбоку, тянула меня вниз и взрывалась острой, тошной болью при малейшем рывке туловища. Густая, вековая пыль от потревоженных камней плотно садилась прямо в пересохшее горло, забивала ноздри, и я изо всех сил давил спазмы кашля, стискивая челюсти до противного скрипа эмали: там, у порога, всего в десяти шагах от нас, сидели и дышали двое наёмников. Одно-единственное неверное слово, один громкий кашель стоил бы нам сейчас всего.
— Тихо там, в гробу? — внезапно лениво окликнул из темноты голос сторожа. Он даже не встал со своего насиженного места, просто бросил вопрос в пустоту от скуки, желая почесать язык.
Я намертво замер на осыпающемся склоне, распластавшись и слившись с холодным камнем, и не ответил. Сандра внизу вообще перестала дышать, превратившись в изваяние. Ариана у самого устья лаза вжалась в неровную стену так, что казалась барельефом древней святой. Сторож подождал ответа, хмыкнул чему-то своему, перекинулся парой неразборчивых слов с напарником и снова притих.
Я полез дальше.
С нечеловеческим трудом дотянулся до края провала, из последних сил перевалил правую руку через неровный обломок — под пальцами оказался холодный, отполированный ветром гладкий камень наружной крыши, открытая ночная степь и абсолютная пустота во все стороны, — и с глухим рычанием подтянулся.
И тут правая рука отказала.
Моё предплечье, которое позавчера было разорвано когтями десятой твари почти до самой кости и сейчас было кое-как наспех стянуто грязным лоскутом Арианиного подола на лубке из кривого обломка копья, просто физически не выдержало моего полного веса. Деревянный лубок мерзко, сухо хрустнул. Тряпка под ним мгновенно набрякла чем-то влажным и обжигающе горячим. Рука слабо и безвольно сложилась, ободранные пальцы разжались, не удержав сцепления с камнем, и я с тихим хрипом почти ушёл обратно вниз, в чёрный провал.
Я удержался каким-то скотским чудом на одних только пальцах левой, наполовину работающей руки, на самой кромке камня, с силой вбив изодранные ногти в глубокую трещину. В глазах моментально побелело — и это было вовсе не от вспышки света Арианы, а от дикой, первобытной боли: она раскалённой волной поднялась откуда-то из глубины живота и мгновенно залила голову до самых краёв, напрочь выжигая все связные мысли.
Я бессильно висел над пропастью и не смел даже сделать короткий вдох. Я держался одной слабеющей кистью, в которой не осталось и половины прежней силы, над глубоким каменным лазом в полтора моих роста, и думал тупо, по-животному просто: сорвусь вниз — обязательно сломаю себе что-нибудь последнее, жизненно важное, позвоночник или шею, и тогда нас точно, без всяких вариантов пересидят.
Снизу Сандра каким-то немыслимым шестым чувством поняла, что происходит. Она вслепую поймала конец нашей путевой вязи, натянула её как гитарную струну и приняла на свои хрупкие девичьи плечи столько моего веса, сколько вообще могла выдержать. Физической силы в этой худой девчонке было немного, но даже этого отчаянного рывка мне еле-еле хватило, чтобы дотянуть второй ноющий локоть до спасительного края. Я по-пластунски, обдирая кожу на груди, выполз на плоскую крышу животом, без сил лёг разгорячённой щекой на ледяной камень и дал своей порванной руке хорошенько проораться прямо в грязную тряпку перевязи — абсолютно без голоса, одними только злыми слезами, текущими по пыльному лицу.
Отдышавшись и проглотив кровь из прокушенной губы, я намертво закрепил вязь за прочный, выступающий кусок свода и спустил её длинный конец обратно в дыру.
Сандру я тянул наверх исключительно на одних словах.
— Правее. Бери чуть выше. Там плоская плита, вставай прямо на неё. Держись крепче, ради бога, не торопись.
Она беспрекословно слушалась. Слепой девчонке лезть вверх по шаткой, осыпающейся куче щебня, не видя ни следующего камня, ни грозящей пустоты под собой — я бы на её месте уже давно намертво вжался в склон и закаменел от ужаса. Сандра же ставила ногу именно туда, куда я ей говорил, ровно, размеренно, без лишней суеты и паники. Она цеплялась за натянутую вязь обеими руками — у неё-то, к счастью, обе руки были абсолютно целы. Она вообще боялась всей этой ситуации гораздо меньше, чем следовало бы нормальному человеку; и это меня в ней одновременно пугало до мурашек и надёжно держало на плаву.
Шаг, ещё один осторожный шаг. Я почти выволок её на самый край провала.
И тут предательский камень всё-таки поехал у неё прямо под ногой. Здоровая, тяжёлая плита соскользнула с сыпучей осыпи и со страшным, гулким грохотом ухнула вниз, в глубину норы, раскатившись эхом на весь притихший дом.
У порога внизу мгновенно вскинулись.
— Эй! — Голос пожилого наёмника разорвал ночную тишину, резкий, хриплый, мгновенно проснувшийся от дремоты. — Эрик! Капитан! Они, суки, наверх лезут!
Дальше всё происходило слишком быстро, судорожными рывками и почти без памяти.
Я отчаянно выдернул лёгкую Сандру в провал за шиворот куртки и за натянутую вязь, сильно ободрав ей локти об острый край плиты; она, кажется, этого даже не заметила. Внизу, в темноте склепа, наёмники уже решительно шли прямо через порог — древний камень надёжно держал клыкастых тварей, но живым людям с оружием он был не помеха, — и кто-то уже сунулся в наш тёмный дом, тяжело топая коваными сапогами к обвалу, ориентируясь на мой сдавленный голос.
Ариана осталась там, внизу, совершенно одна.
— Лезь! — хрипло выдохнул я в зияющую дыру. — Бросай свою нору к чёрту, лезь, живо!
Она без раздумий бросила спасительный брус, отчаянно прыгнула на шаткую осыпь, чудом поймала болтающуюся вязь. Я изо всех сил тянул её здоровым левым плечом, больно упёршись разбитым коленом в каменный выступ. Моя правая рука висела вдоль тела уже совсем мёртвая, и всё равно я тащил её наверх, потому что спускать вязь второй раз времени у нас уже просто не было. Снизу, из кромешной темноты склепа, к осыпающейся куче камней метнулась быстрая тень с длинным шестом. Тень хищно цапнула Ариану за подол куртки, за тонкую щиколотку. Ариана взвизгнула и дико лягнула ногой наугад в темноту, с силой попала во что-то мягкое и живое; тень глухо охнула и с руганью сорвалась вниз. Последним, нечеловеческим усилием я выволок Ариану на каменный гребень, и мы все трое, задыхаясь, повалились на спасительный холодный камень крыши.
Над нами простиралось огромное, открытое небо цвета стылой золы, в котором не было ни единого звёздного огня. После трёх суток, проведённых скрючившись в тесной каменной коробке склепа, этот невероятный простор просто оглушал, давил своей непривычной свободой. Воздух вокруг нас не двигался — в мёртвых Песках он вообще никогда не двигался сам по себе, — и пронзительный холод открытого верха стоял вокруг нас плотный, осязаемый, без малейшего ветра. Сандра лежала, прижавшись щекой к шершавому камню, и напряжённо слушала — теперь во все стороны разом, словно отвыкшая от такой шири. Ариана жадно, судорожно хватала пересохшим ртом ледяной воздух. А внизу, в глубокой дыре прямо под нами, уже активно заворочалась и тяжело забухала сапогами чужая, злая сила; кто-то грязно и витиевато выматерился в тесноте каменного обвала.
Я коротким, точным пинком сбросил ненужную уже путевую вязь обратно в дыру.
Внизу глухо забухали по осыпающемуся камню, снова грязно обругались в тесном, узком горле обвала, где взрослому мужику с шестом было попросту не развернуться, — как раз там, где я позавчера с таким трудом убил десятую тварь. Достать нас теперь можно было исключительно через эту самую дыру, и только по одному человеку за раз, вылезая головой вперёд прямо на мой занесённый резец. Эрик, будучи опытным бойцом, понял этот невыгодный расклад очень быстро. Эрик вообще умел всё понимать феноменально быстро.
Он не полез сам. И своих людей туда тоже не пустил — просто крикнул снизу что-то короткое, отрывистое, и возня у обвала мгновенно стихла. Ему было гораздо дешевле не лезть вслепую в темноту за тремя загнанными в угол подростками, у одного из которых в руке нож. Ему было гораздо проще переставить фигуры на доске.
Высокая гряда надёжно заслонила его яркий костёр, и на крыше сделалось абсолютно темно и совершенно, звеняще тихо. Пронизывающий до костей холод открытого верха сразу же безжалостно взялся за мою мокрую от липкого пота спину.
Мы медленно, осторожно сползли по крутому обратному скату крыши на мягкий песок, на тёмную, невидимую сторону от лагеря Эрика, и молча пошли. Я крепко держал Сандру за худенькое плечо, Сандра, как всегда, безошибочно держала верное направление в пространстве, Ариана обеими руками держалась за мой поясной ремень сзади. Шли привычной цепочкой, ровно так, как мы ходили по степи все эти бесконечные, кошмарные ночи. Моё разбитое колено то и дело предательски подламывалось, правой руки я уже практически не чувствовал — её словно больше не было, а в боку при каждом неверном шаге проворачивало что-то нестерпимо горячее.
Я почему-то думал, что это именно я её сейчас веду. На самом же деле я опирался на неё в темноте гораздо больше, чем хотел бы самому себе в этом признаться: она чутко, подошвами ботинок чувствовала, где зыбучий песок плотней и надёжней, и вела нас удивительно ровно, а я только тупо, на автомате переставлял тяжёлые ноги. Кровь из моей разорванной руки капала на сухой песок тепло и слишком часто; я пытался считать эти падающие капли вместо шагов, чтобы не сойти с ума, но постоянно сбивался со счёта. Где-то на середине долгого склона моё измученное колено всё-таки окончательно сложилось, и я тяжело, мешком осел в мягкий песок. Сандра остановилась в тот же самый миг — она явно ждала этого и была готова.
— Тихо, — сказала она уверенно. — Просто посиди и мысленно отсчитай до десяти. Они остались далеко за грядой, они нас уже не слышат. Я всё слушаю.
Я послушно отсчитал про себя до десяти, сжал зубы и с трудом поднялся. Слушать степь за всех нас теперь было кому.
Но мы шли. Всё это время за нашей спиной оставался тот самый проклятый склеп, в котором нас так расчётливо собирались пересидеть, и я был этому факту рад какой-то совершенно дурной, злой радостью: не вышло, Эрик. Свою семьсот восемьдесят пятую зарубку режь теперь сам.
Сандра дышала тяжело и рвано. Ариана, повиснув на моём ремне, переставляла ватные ноги исключительно через силу. Я шумно выдохнул скопившийся в лёгких воздух. Впервые за эти кошмарные трое суток за нашей спиной не было ни рычащих тварей, ни вооружённых людей, ни давящих каменных стен — только бескрайняя, открытая ночь и наша долгая дорога к спасительной зарничной четверти, к молниям. Воды на лишний крюк у нас не было, и эта прямая дорога оставалась для нас единственно возможной. Я даже успел на короткий миг наивно подумать, что мы окончательно выбрались.
И именно тогда далеко за грядой коротко, хищно свистнули.
Резко, в два пальца, с характерным, закручивающимся переливом в конце. Тот самый, до боли знакомый свист выжлятника.
Бледная зарница беззвучно встала где-то на самом горизонте — ровная, долгая, обозначая изнаночные часы, — и на одно её долгое, призрачное мгновение мёртвая степь вокруг нас сделалась отчётливо видной до самой далёкой дали.
И дорога прямо перед нами оказалась занята.
Поперёк неё, выстроившись широкой, правильной дугой, на абсолютно ровных промежутках друг от друга сидели в песке жёлтые глаза. Я не успел их толком сосчитать — да мне это было и ни к чему: я и так прекрасно знал их число. Девять. Те самые девять проклятых тварей, что все эти долгие трое суток караулили нас под защитным камнем склепа, и которых хитрый Эрик третьего дня своим свистом увёл к сходу гряды на пустое, открытое место. Он, как умный вожак, не погнался за нами в глухую темноту, где прячется опасный зверь и где можно глупо потерять своих ценных людей. Он поступил гораздо проще и эффективнее. Он просто свистнул и послушно переставил их сюда, на нашу единственную дорога, ровно так, как игрок переставляет верную шашку на доске, перекрывая путь к отступлению.
Зарница медленно погасла, погрузив мир обратно в черноту. Но глаза остались — эта изогнутая, жуткая цепочка тусклых жёлтых точек поперёк всего, что у нас ещё было впереди. Они не шевелились. Они просто молча сидели и покорно ждали, пока мы сами подойдём к ним поближе.
— Сандра, — сказал я очень тихо, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Что ты слышишь.
Она медленно повернула голову к темнеющей дороге, к этим девяти парам глаз, и очень долго молчала, напряжённо вслушиваясь в ночную степь.
— Ничего, — наконец сказала она, и в её голосе скользнул леденящий душу холод. — Там абсолютно пусто. Как всегда.