Две жёлтые точки висели в провале над головой и смотрели вниз, прямо на меня.

Они не мигали. Я точно знал, всем своим нутром чуял, что это глаза. Глаза твари, которая пришла по наш след, чтобы рвать тёплое мясо. Но в этой непроглядной, густой, словно дёготь, черноте под высоким потолком каменного зала они казались лишь двумя каплями мутного янтаря, подвешенными в абсолютной, звенящей пустоте. Никакого осмысленного выражения. Никакой звериной ярости. Тварям, которых рождает эта выморочная степь, не нужны ни злоба на морде, ни огонь во взгляде, чтобы вспарывать глотки. Им нужен только голод. И этот голод сейчас смотрел на меня сверху вниз.

Я стоял, задрав подбородок так, что шейные позвонки жалобно хрустели. Шея давно начала предательски затекать, мышцы сводило тупой, ноющей болью, от которой хотелось просто рухнуть на колени и опустить голову. Копьё в опущенной правой руке, которое я не выпускал уже невесть сколько часов, теперь казалось тяжёлым, как литая чугунная балка. Гладкое, отполированное чужими мозолями до блеска древко чуть заметно проворачивалось во влажной от пота ладони. Я заставил себя сжать пальцы крепче. До побеления костяшек. До ломоты в суставах, отгоняя предательскую дрожь. Спина под грубой, провонявшей пылью тканью рубахи давно и безнадёжно взмокла, ткань липла к лопаткам мерзким, холодным компрессом. В самом проклятом каменном доме, в этом древнем склепе, держался стылый, подвальный холод — из тех, что пробирают до самых костей, оседают в лёгких колючей изморозью и выстужают душу. Но пот тёк по моему позвоночнику обжигающе горячими каплями. Пот всегда пахнет страхом, как бы ты ни храбрился перед самим собой.

Левую кисть, которую я наспех перетянул грязной, жёсткой тряпицей ещё со вчерашнего дня, дёргало. Тупой, тяжёлый, ровный ритм. Кровь густыми, горячими толчками била в пережатые сосуды, стреляя в обнажённые нервы в такт сердцу. А сердце сейчас частило, колотилось о рёбра, как пойманная птица в слишком тесной клетке, разгоняя по венам дурную, злую кровь.

Прыгать тварь пока не спешила.

До каменного пола зала было ровно три моих роста. Я сам это намерил глазами ещё тогда, когда под высоким сводом вспыхивала короткая, сухая предгрозовая зарница, даря нам жалкие крохи света. Три роста — приличная высота даже для дикой кошки из реальности, не говоря уже о тяжёлом хищнике из областей. Тварь висела на самом краю неровной, выломанной кем-то дыры в перекрытии. Передние лапы — я не видел их во мраке, но нутром, кожей чувствовал напряжение её литых мускулов — твёрдо стояли на каменной кромке. Большая, лобастая морда была опущена вниз. Жёлтые глаза неподвижно изучали нас. Оценивали. Взвешивали, как мясник взвешивает тушу на крюке.

Спрыгнуть вниз — это означало для неё шагнуть к нам, в незнакомое, ограниченное глухими стенами пространство, где густо пахнет железом, древней пылью и обречёнными людьми. А там, наверху, на крыше, под открытым небом степи, ей всё было привычно и понятно. Это звериное чутьё давало мне время. Крошечную, жалкую отсрочку перед неизбежной бойней. Я не знал, сколько именно ударов сердца у меня есть в запасе. Но пока она, переминаясь с лапы на лапу там, во тьме, думала — думал и я. Мозги работали с той лихорадочной, звенящей ясностью, которая бывает только у висельника, когда из-под ног уже выбивают табурет.

Я не стал оборачиваться. Нельзя было отрывать взгляд от этих немигающих жёлтых точек ни на долю секунды. Если она прыгнет, пока я просто поверну голову, чтобы посмотреть на девочек, всё закончится, не успев начаться. Мой кадык будет вырван вместе с мясом раньше, чем я издам хоть один внятный звук.

— В провале, над лазом, — сказал я тихо. Звук собственного голоса показался чужим, надтреснутым и хриплым, словно я только что наглотался толчёного стекла. Воздух в зале был сухим, с тяжёлым, отдающим медью привкусом многовековой пыли. — Одна. Сидит, не прыгает. Выжидает.

Тишина позади меня длилась ровно столько, чтобы я успел трижды мысленно попрощаться с собственной шкурой. И ещё один раз — с чужими надеждами.

— Слышу, как сыплется, — отозвалась, наконец, Сандра.

Она находилась у самого устья лаза, у того тёмного, узкого провала, который вёл куда-то в недра фундамента. Голос у неё был совершенно не свой. Обычно ровный, точный, суховатый голос девчонки, которая с пелёнок привыкла полагаться на свои уши больше, чем все остальные зрячие на глаза. Сейчас этот голос звучал невыносимо тонко. Сжато. Как струна старой лютни, которую пьяный кабатчик перетянул на колке, и она готова с визгом лопнуть от малейшего касания пальца.

— Когти по камню, — почти шёпотом продолжила она, транслируя мне то, чего я сам разобрать за стуком своей крови не мог. — Крошка вниз идёт.

Я до боли стиснул челюсти, напряг слух и тоже уловил это. Едва заметный, шелестящий шорох падающего песка и мелких камушков, осыпающихся с края проклятой дыры.

— А её самой не слышу, Марк.

В этих коротких, оборванных словах было больше животной паники, чем в самом истошном, надрывном вопле.

— Сыплется камень… а под камнем пусто. Будто никого. Будто там вообще никого нет, Марк!

Вот оно. Главное, всепоглощающее её мучение. То, что сейчас выворачивало её психику наизнанку и лишало воли вернее любого клыка.

Сандра вела нас через всю мёртвую степь исключительно своими ушами. Она была нашим лучшим дозорным, нашей летучей мышью в мире, где любая ошибка стоит тебе разодранного горла. Она слышала тяжёлый человеческий шаг за триста шагов сквозь завывания степного ветра. Она могла безошибочно сосчитать количество чужаков в непроглядной ночной темноте просто по едва уловимому смещению воздуха от их тел, по их прерывистому дыханию, по скрипу их кожаных ремней или тихому звону пряжек. Мир для неё никогда не был слепым пятном. Он был сложной, объёмной, пульсирующей картой звуков, где всё имело свой вес и свою форму.

А степных шакалов она не слышала. Ни одного. Никогда в жизни.

Эти твари двигались так, словно правила этого мира были написаны для кого угодно, только не для них. Без единого звука. Абсолютно. Ни тяжести грузной поступи, ни влажного хрипа в голодном горле, ни даже шелеста густого шерстистого брюха по сухому песку. Они были звуковыми призраками, бредом сумасшедшего. И для Сандры это было в тысячу раз страшнее, чем любая тьма. Темнота — это просто отсутствие света, к которому она привыкла с самого своего рождения, это её естественная среда обитания, её дом. А глухота к шакалам была отсутствием самой реальности. Смертоносный зверь сидит в трёх шагах над нами, готовый перегрызть нам артерии, напрягает литые мышцы перед броском, а в её чутких, натренированных ушах — пустое место. Глухая яма. Ничто.

Я услышал, как её короткие ногти судорожно скребнули по каменному краю лаза. Нервный, почти детский жест отчаяния. Слепая девчонка, оказавшаяся запертой во тьме чужого склепа, теперь стала ещё и глухой к тому единственному существу, которое ей позарез надо было слышать, чтобы дать нам хоть призрачный шанс выжить.

Я судорожно сглотнул вязкую, отдающую горечью слюну. Жёлтые глаза наверху даже не дёрнулись. Ждали.

— Свет? — бросил я в пустоту, не отрывая взгляда от провала.

Спросил коротко, отрывисто, хотя заранее знал этот паршивый ответ. Просто надежда — такая дрянь, которая умирает последней, даже когда ты сам готов придушить её голыми руками от усталости.

— Нет.

Голос Арианы донёсся из дальнего, самого тёмного угла зала. Обычно её голос звучал так, будто она делала огромное одолжение этому грязному миру, просто соизволив разговаривать с ним. Выученная поколениями вежливость старого, обеспеченного дома, сквозь которую, как ржавое железо сквозь битый кирпич, проступали трещины хронической усталости и постоянной, тщательно сдерживаемой злости на свою дрянную судьбу. Но сейчас её голос сел. Окончательно одеревенел. В нём не осталось ни капли высокомерия, ни следа былой стати. Только сухое, хлёсткое, царапающее горло отчаяние загнанного в угол человека.

— Я всё отдала на стену, — сказала она ровным тоном, будто зачитывала нам расстрельный приговор, в котором сама же и расписалась. — На картинки.

Повисла короткая, злая пауза. Злая на саму себя за непростительную дурость. Злая на нас, что позволили это сделать. На этот чёртов мёртвый дом с его тайнами.

— Знала бы — поберегла, — выплюнула она с такой горечью, что от неё можно было отравиться насмерть.

Вот и поговорили. Вопрос исчерпан, господа присяжные заседатели.

Я с силой скрипнул зубами. Отлично сработано, команда. Просто высший сорт. Мы благополучно спустили её последний огонь, последние крохи драгоценного, дающего жизнь света на мёртвые рисунки на чёртовом граните. На уродливые собачьи головы, выбитые в породе древними сумасшедшими, на какие-то доисторические весы, на семь сбитых, забытых имён, которые не стоили сейчас и гнилого яблока. Мы, как стайка идиотов в музее, разглядывали фрески, пока по нашему следу шли убивать.

А теперь по нашу душу спускалась живая, вполне осязаемая, дышащая мясом тварь. И встречать её предстояло без единого, даже самого дохлого огонька. В абсолютной, непроницаемой, давящей на виски черноте, где глаза зрячих — бесполезная обуза, а феноменальные уши Сандры внезапно оказались бракованным товаром.

Я бы, наверное, посмеялся. Честно. Я бы громко, с чувством и от души поржал над тем, как у нас всё ладно, театрально и красиво выходит. Прямо как в дурном балагане, где картонные герои делают всё возможное, чтобы сдохнуть как можно глупее под улюлюканье толпы. Да вот беда — смеяться было физически нечем. В лёгких стоял сухой, колючий ком пыли, а губы потрескались так сильно, что любая усмешка неминуемо пустила бы по подбородку кровь.

Хорошо. Отставить сопли. Мыслим трезво. Думаем исключительно о том, что у нас есть в наличии, а не о том, чего бы сильно хотелось. Жаловаться всё равно некому, кроме этих равнодушных холодных камней.

* * *

Я начал прикидывать варианты. Медленно, со скрипом, как проворачиваются шестерёнки в давно не смазанном, насквозь ржавом часовом механизме.

Драться в этом огромном, гулком каменном зале с существом, которое прекрасно, во всех мельчайших деталях видит в кромешной темноте, в то время как ты сам слеп, как новорождённый щенок на дне колодца, — это разговор очень короткий. И закончится он явно не в мою пользу.

Она быстрее меня. Это просто факт, с которым не спорят. В её сухожилиях — дикие звериные рефлексы, тысячелетия эволюции хищника, помноженные на лютый, сводящий с ума степной голод.

Она тише меня. Сандра не даст соврать. Эта пушистая мразь может совершенно спокойно подойти вплотную и ласково дыхнуть тебе трупным смрадом прямо в шею, прежде чем ты вообще успеешь моргнуть или дёрнуть рукой с копьём.

Здесь, в просторном зале, у неё есть всё. У меня — ничего. Сам этот зал играет за неё. Она может маневрировать, кружить, запутывать следы во мраке. Она зайдёт сбоку, уходя от прямого, неуклюжего выпада. Или скользнёт сзади, беззвучно перебирая мягкими лапами по холодному камню. Или, что ещё хуже и вероятнее всего, просто спрыгнет сверху, используя всю массу своего тяжёлого тела, прямо мне на плечи, с влажным хрустом ломая позвоночник и вгрызаясь длинными клыками в основание черепа. А я буду стоять посреди этого каменного мешка, как полный кретин, вслепую махать длинным, тяжёлым копьём в вязкую, смеющуюся надо мной черноту и покорно ждать, откуда именно в моё мясо вонзятся зубы.

В зале мы все — верные покойники. Без малейших вариантов. Вопрос только в том, кто из нас умрёт первым, кто вторым, и как громко мы будем при этом орать, оглашая мёртвые своды.

Значит, в зал её пускать категорически нельзя.

Я сильно прикусил изнутри щёку. Солоноватый вкус крови прояснил мысли, согнал липкое оцепенение. Её надо увести отсюда. Увести туда, где её звериная феноменальная скорость, её убийственная прыгучесть и манёвренность не стоят ровным счётом ничего. В такое место, где нельзя зайти сбоку, как бы сильно ни хотелось. Где нельзя подпрыгнуть к потолку. Где нельзя гибко крутнуться вокруг своей оси, заходя за спину жертве. Туда, где выбор для обеих сторон только один: переть вперёд, лоб в лоб. Мясо к мясу. Кость к кости.

В горло лаза.

Узкое, грубо вытесанное в монолитном камне человеческими руками, ровно под ширину одних плеч. Я лазил туда на разведку ещё утром и намертво запомнил его пакостную тесноту: двоим там ни за что не разойтись, а проворному, крупному зверю — ни в жизнь не развернуться. В этой спасительной дыре мы с ней хотя бы будем равны — она может лезть только в одну сторону, и я буду точно знать, в какую именно.

— Слушайте меня обе, — сказал я хрипло, не сводя слезящихся от напряжения глаз с двух жёлтых огней наверху. — Мы не будем драться в зале. Я спущусь в лаз и заманю эту дрянь за собой. В тесной каменной кишке она не сможет ни прыгнуть, ни обойти с фланга.

— Я тебя одного туда не пущу, — упрямо процедила Ариана из своей темноты. — Я осталась без света, но руки у меня всё ещё есть. Я встану с тобой рядом.

— Не встанешь. — Я отрезал жёстко, зло, не утруждая себя подбором вежливых слов: наше время стремительно текло сквозь пальцы, как сухой песок, и тратить его на политесы я не собирался. — Там один взрослый человек — это уже наглухо забитая пробка. А двое — это просто два изодранных мёртвых человека в одной забитой пробке, которые мешают друг другу ударить. Вы обе остаётесь здесь, в зале, жмётесь к самой стене, где камень ровнее. Сандра, ты слушаешь её шаги. И передаёшь мне. Каждое её грёбаное движение.

Она промолчала какую-то секунду, судорожно переваривая этот приказ. Потом с трудом выдавила из себя, и голос у неё предательски сорвался на сип:

— Марк… Она же мягкая. Она не шумит когтями по камню. Я её просто не услышу!

Вот оно. Именно этого она сейчас боялась гораздо больше окружающей тьмы и самой твари — снова стать абсолютно бесполезным балластом, слепой, слабой девчонкой, которую зря тащат на себе другие и из-за которой подыхают. Я шагнул к ней в потёмках, наугад вытянул руку, нащупал её напряжённое, дрожащее плечо и крепко, ободряюще сжал. Пальцы свело от холода её куртки.

— Услышишь, — сказал я с абсолютной, железобетонной уверенностью, которой на самом деле у меня не было ни на грош. — Я сам дам тебе уши. Дай мне пару минут — и ты будешь слышать эту тварь в темноте лучше, чем я её сейчас вижу.

* * *

Тварь почему-то медлила наверху, не решаясь на прыжок, и я потратил эту неожиданную передышку всю, до последней жалкой капли.

Оставшийся от древнего жильца глиняный кувшин я грубо ухватил за узкое горло и с размаху ударил донцем о каменный пол — звук вышел глухой, почти по-домашнему уютный, чужеродный в этом месте. Толстая, добротная глина с хрустом лопнула в руке. Небольшую плошку я бросил туда же, в общую кучу, и с силой надавил каблуком жёсткого ботинка. Получилась целая горсть крупной битой глины — острой, сухой, ломкой и невероятно звонкой. Наверху, в зияющем провале, жёлтые точки нервно дёрнулись на этот неожиданный шум — я мгновенно застыл, не дыша, переждал. Точки снова успокоились.

Получившийся глиняный лом я щедро, не жалея, рассыпал двумя пригоршнями: одну часть вывалил на пол зала, прямо под тем самым провалом, куда эта тварь неизбежно должна была спрыгнуть; вторую часть густо рассыпал в самом узком горле лаза, по грубо вытёсанным ступеням, где она поползёт вслед за мной. Насыпал тонким, равномерным слоем, чтобы мягкая кошачья лапа ни при каком раскладе не нашла чистого, беззвучного камня.

Наверху снова что-то сухо шурхнуло. Я резко вскинул голову: жёлтые точки в провале неестественно вытянулись, придвинулись к самому хрупкому краю — тварь с любопытством свесила уродливую морду прямо в дыру, вымеряя траекторию для прыжка. Раскрошившийся камень на кромке угрожающе пополз, мелкая сухая крупа посыпалась мне за шиворот и прямо под ботинки. Ну же. Давай. Прыгай. Я до белизны в костяшках стиснул зажатый в ладони острый черепок. Нет — она вдруг дёрнулась, трусливо отползла назад и снова замерла. Проверяла меня. Вынюхивала. Или просто эта степная дрянь оказалась на порядок умнее, чем мне бы того хотелось, и тоже совершенно не горела желанием прыгать вслепую в чужую, незнакомую нору, где пахло ловушкой. Какое-то время у нас ещё оставалось. Самая ничтожная малость, чтобы сделать последний вздох.

Мой расчёт был предельно прост и бесхитростен, и весь он держался на одном непреложном факте: местный хищник умеет ходить абсолютно беззвучно по рыхлому песку, по сухой земле — но никак не по битой, звенящей под огромным весом глине. Стоит ей только наступить мягкой лапой на острый черепок — он неизбежно хрустнет. Пусть тихо. Пусть едва слышно, толщиной в один волос. Но Сандре с её слухом этого волоса хватит с лихвой; ей всю нашу проклятую дорогу хватало и гораздо меньшего, чтобы спасать наши шкуры. Сделать так, чтобы она магическим образом снова начала слышать саму бесшумную тварь, я, конечно, не мог. Зато я вполне мог подстелить твари под лапы то, что гарантированно закричит вместо неё.

— Глину слышишь? — негромко спросил я и демонстративно, потирая пальцы, сыпнул крошечную щепоть пыли прямо у её колена.

Сандра напряжённо наклонила голову, вслушиваясь в шорох. Сухие, потрескавшиеся губы у неё чуть дрогнули — до полноценной улыбки дело не дошло, но чёрное отчаяние отступило.

— Слышу, — выдохнула она так, словно сбросила с плеч мешок с камнями. — Каждую долбаную крошку. — И добавила чуть тише, словно убеждая саму себя: — Теперь слышу.

Костяной резец древнего мертвеца я решительно перехватил из-за пояса в правую руку. Тяжёлый, удобно ложащийся в ладонь, давно заточенный под идеальное, смертоносное жало; мои пальцы сами собой нашли засаленную, протёртую до блеска кожу на рукояти. Верное копьё я с сожалением отставил в сторону, прислонив к шершавой стене — длинным древком в узкой норе не особо размахнёшься, оно для такой дикой тесноты не годится, только застрянет. А вот этот резец словно специально для драки в гробу и был создан. Тем самым тупым инструментом, которым отчаявшийся человек упорно резал камень семьсот бесконечных ночей в этой могиле, я сейчас попробую резать ту тварь, что его когда-то сюда загнала. Какая-никакая, а преемственность поколений.

Свою покалеченную, рваную левую кисть я туго, стиснув зубы от боли, примотал грязным обрывком ткани прямо к груди, чтобы она не цеплялась за неровные стены и не подвела меня в самый критический, неудобный миг. Драться я буду только правой. В полторы руки, как всегда. Я давно уже привык считать себя бойцом в полторы руки — так выходило честнее перед самим собой и надёжнее для выживания.

И последнее — наживка. Я с силой провёл саднящей левой рукой по самому краю каменного лаза, по рассыпанным в горле битым черепкам, щедро размазывая то, что ещё обильно сочилось из-под наспех завязанной тряпицы. Свою кровь. Свежее, живое, обжигающе тёплое мясо — именно то, за чем она так маниакально шла по нашему следу всю ночь, не сворачивая ни на наши голоса, ни на спасительный свет. Пусть нюхает на здоровье. Пусть лезет за мной в душную темноту, одурев от этого густого железного запаха, в тесную каменную кишку, где я её уже с нетерпением жду.

Липкие пальцы правой руки я брезгливо вытер о грязную рубаху на животе. Въевшаяся пыль, скользкая кровь, едкий пот — всё это мешало мёртвой хваткой держать костяную рукоять. Резец был слишком коротким; если он хоть на вершок провернётся во влажной ладони при ударе, то возможности для второго удара у меня уже не будет. Я перехватил рукоять чуть ближе к острию, с силой упёрся большим пальцем в спасительную протёртую кожу. Больно мне будет потом, если выживу. Сейчас главное, чтобы это самодельное дерьмо не выпало из рук.

Ариана в это время молча нашарила в темноте моё забытое у стены копьё и решительно перехватила его обеими руками. Светоносица, оставшаяся без своей драгоценной магии, с чужим тяжёлым копьём наперевес: если эта тварь всё-таки чудом прорвётся мимо меня в зал, встречать её грудью придётся именно ей — вслепую, неповоротливым древком, которым она отродясь не умела нормально драться. Она это прекрасно понимала и не сказала ни единого слова против, только судорожно перехватила гладкое дерево поудобнее. Костяшки её пальцев тихо, нервно щёлкнули о древко. У представителей старого дома и страх перед смертью всегда выходил каким-то чересчур вежливым.

— Готово. — Я тяжело, хрипло выдохнул и начал неуклюже спускаться в лаз спиной вперёд, лицом к залу, к зияющей в потолке дыре, к двум немигающим жёлтым точкам. — Сандра, ты дежуришь на устье. Говоришь мне вслух всё, что услышишь. Ариана — прячешься за ней.

Я сполз в узкое горло по самый пояс. Рассыпанная глина предательски хрустнула подо мной самим — я мгновенно застыл, переждал бешеный стук собственного сердца, отдающийся в ушах колокольным набатом. Чёрная дыра наверху и горящие точки в ней были последним, что я вообще видел своими глазами в этом мире. А потом я опустился ещё ниже, скользнул в холодную тёсаную тьму, и для меня не стало даже этого жалкого зрелища.

Темнота в лазе ощущалась совершенно иначе, чем в просторном зале: она была невыносимо густой, плотной, как войлок, без малейших проблесков редких зарниц, с давящим, пахнущим сыростью камнем у самого моего лица. Я намертво упёрся левым боком в шершавую стену, держал занесённый костяной резец у правого плеча и просто слушал. Своё заходящееся сердце. Редкую, мерную капель где-то очень глубоко внизу, в неизвестности. Затаившуюся, почти не дышащую Сандру наверху.

Камень теперь держал меня со всех мыслимых сторон: холодная, бугристая стена за спиной, стена перед грудью, низкий грубо вытёсанный свод прямо над затылком, в который я то и дело упирался волосами. Развернуться здесь я бы не смог при всём своём огромном желании — выбираться в случае чего пришлось бы задом, слепо, на ощупь, переставляя ступню за ступнёй. Это одновременного и пугало меня до дрожи в коленях, и почему-то грело. Пугало — потому что если дело вдруг пойдёт худо, я окажусь наглухо заперт в этой каменной кишке наедине с монстром. Грело — потому что она тоже будет заперта здесь вместе со мной. В этой проклятой тесноте мы с ней были одного роста: ни ей высоко прыгнуть, ни мне позорно сбежать. Я именно этого и добивался. Я только не ожидал, что здесь будет настолько дико тесно и что острый тёсаный край будет так мучительно тереться о мою порванную руку при каждом глубоком вдохе.

* * *

— Пошла! — резко, как выстрел, выдохнула Сандра.

Сверху обильно, с шумом сыпануло крупной крошкой — тварь с силой оттолкнулась от края провала, — и я скорее нутром, костями, чем слухом, поймал этот жуткий момент, когда она тяжело ударила в пол зала. Глина под её весом громко, предательски хрустнула сразу в три сухих голоса.

— Села на пол, — зашептала Сандра сверху, быстро, глотая окончания слов. — Прямо под провалом. Не идёт пока. Нюхает. Водит мордой.

Тут я и пустил в ход то, на что так наивно рассчитывал с самого начала, прячась в норе.

Я тихонько звякнул зажатым в руке острым черепком о другой черепок, припасённый в кармане — дробно, мелко, с лёгким подскоком. Те самые злые слепни над спасительным мокрым песком в степи звенели очень похоже. И этот звук местная тварь отлично знала, должна была знать: звон над сырым местом означал рой, лёгкую поживу, безотказный сигнал «иди сюда, тут свежая еда». Я настойчиво звенел из спасительной глубины лаза, пытаясь вытянуть её на звук в нужную мне тесноту, отвлекая от манящего запаха моей свежей крови. Дешёвый, старый трюк. Тот самый, которым я уже однажды весьма успешно откупился от целого смертельного кольца у столба света: просто кинул кувшинчик с водой на камень, тупые твари кинулись на звон всей стаей, и мы спокойно прошли мимо.

Тварь не пошла на звон.

Я продолжал отчаянно звенеть, стирая пальцы в кровь, а Сандра пугающе молчала, и от этого её затянувшегося молчания у меня липко захолодело в животе ещё раньше, чем она наконец произнесла:

— Она не идёт на глину. Стоит на месте. — Пауза, и затем совсем тихо, срывающимся шёпотом: — Марк, она вообще не слушает твой звон. Она нюхает. Идёт на кровь.

* * *

Понимание собственной непроходимой тупости никогда не приходит через голову, постепенно и вежливо. Оно не стучится в дверь, не раскладывает доводы по полочкам. Оно бьёт под дых с размаху, вышибая скудный воздух из лёгких. И тогда я понял свою ошибку. Понял её всю, до самого горького, обидного дна — разом, застыв на ободранных коленях в густой, как дёготь, темноте, судорожно сжимая потный, выскальзывающий костяной резец в онемевшем кулаке.

Кровь стучала в висках так отчаянно и гулко, что я всерьёз испугался: тварь снаружи услышит этот жалкий барабанный бой раньше, чем унюхает мой запах. Левая ладонь, которую я сам себе щедро располосовал лезвием буквально пару минут назад, горела ровным, тягучим огнём. Наживка. Великолепная, сочная наживка из свежей человеческой плоти. Я только что старательно вымазал ею россыпь битых глиняных черепков у самого входа в лаз, отполз глубже в каменную кишку и затаился, твёрдо уверенный в своей исключительной хитрости. Я сидел, вдыхая вековую каменную пыль, вслушивался в тишину — и внезапно почувствовал себя самым невероятным кретином в этой степи.

Этот трюк я уже показывал. Вот в чём была беда. Степь видела его однажды — там, у столба, когда мы только бежали к гряде и я откупился от стаи маленьким разбитым кувшинчиком с кровью. А степь никогда не забывает того, что увидела. Это мы, люди, можем дважды с разбегу наступить в одну и ту же выгребную яму и оба раза искренне удивиться запаху. Области работают иначе. Степь — жадная, древняя, злопамятная дрянь. Она забрала наш вдох, выпила наш пот. Она забрала наше короткое «здесь» и моё дурацкое имя, которое я неосторожно выкрикнул во тьму. Она забрала и звон глиняной обманки над мокрым камнем — всё, что мы сделали при ней хоть раз, впечаталось в неё намертво, стало её нерушимым правилом.

Эхо здесь носит только старое. И эта тварь, вытканная из местной темноты и выкормленная старым, на старое больше не велась. Я, как дешёвый балаганный фокусник, совал ей вчерашнюю затасканную приманку, надеясь обмануть повтором, а она пришла за сегодняшней, горячей, бьющейся в жилах кровью. Ей не нужен был окровавленный глиняный мусор. Ей нужен был тот, кто его окровавил. Я сам.

Мёртвое носит старое. Я сам вывел это правило три долгие ночи назад. Сам его понял, сам разжевал для девчонок, — и сам же о него с размаху споткнулся в темноте, на полуслове, в шаге от чужих зубов.

Звон был мёртв. Черепки у входа лежали бесполезным, остывающим мусором. Осталась только кровь. Осталась наживка, которой я так щедро мазал эти проклятые камни, распарывая себе ладонь. Осталось одно: быть этой наживкой самому. Отличный план. Замечательное начало карьеры сновидца. Хоть сейчас в учебники.

— Идёт, — выдохнула Сандра резко.

Её голос ударил сверху, из невидимого зала, где они с Арианой прятались в относительной безопасности, и от этого звука мелкая сухая крошка посыпалась со сводов мне прямо на затылок. Слова упали в темноту тяжело, как брошенные камни.

— На тебя. На запах. В устье лаза, прямо.

В её голосе не было ни дрожи, ни бабьего визга. Сандра умела бояться молча, до скрипа стиснув зубы, и эта её ровная, суховатая прямота сейчас пугала меня больше любой истерики. Раз слепая девчонка говорит «идёт» таким мёртвым тоном — значит, эта дрянь уже переступила порог нашего хрупкого укрытия. Значит, время на раздумья вышло.

Я перевёл дыхание, сглотнув сухую пыль. Раз приманка из битой посуды не уводит зверя — пусть приманкой буду я. Другого куска свежего мяса в этой абсолютной слепоте под рукой как-то не нашлось.

Я перестал возиться со звенящими черепками, перестал пытаться обмануть древнюю степь. Крепко, до побелевших костяшек зажал костяной резец в правой руке и медленно, стараясь не шуметь, подался назад. Вглубь узкого лаза. Левую, порванную кисть я волочил по каменному полу, не жалея содранной кожи. Я буквально втирал свою кровью в каменное крошево, чтобы железный, сырой запах шёл впереди меня, густой и плотный, как корабельный канат. Чтобы он манил, тащил тварь за мной, уводил её в тесноту от девочек, что затаились наверху.

Горло лаза вдруг стало теснее. Я не мог этого увидеть — глаза в такой густой, непроницаемой черноте можно было вообще закрыть за ненадобностью, — я это почувствовал кожей. Темнота прямо передо мной сгустилась, налилась свинцовой тяжестью, выдавила из узкого каменного прохода остатки спёртого воздуха.

А потом сверху, прямо на потное лицо, дохнуло сухим.

Это не было дыханием живого, тёплого существа. Это был сквозняк из давно вскрытой, высушенной могилы. Без запаха пасти, без влаги, без тепла. Просто мёртвое, направленное движение стылого воздуха, которое безошибочно сказало мне: она здесь. Она сунулась в каменную кишку следом за мной. Влезла в ловушку.

Беззвучная.

Вот что было самым паршивым. Самым выматывающим жилы. Если бы она рычала, если бы скулила, влажно сопела или хотя бы скребла когтями, я бы точно знал, где она находится, на каком расстоянии. Но шакал не дышал. Он просто втекал в пространство, заполняя его своим жутким, давящим присутствием. Отсутствие звука давило на перепонки сильнее вопля.

Но шакал не дышал, зато лез он по чужой битой глине. Степь степью, её извращённые законы могли выворачивать наизнанку что угодно, но вес и камень в этой норе ещё работали по-нашему.

— Хрустит! — Голос Сандры внезапно зазвенел сверху, остро ударившись о низкие своды. В нём прорезалась тонкая, режущая струна крайнего напряжения. — Лезет за тобой! Левее тебя, выше — там лапа, и вторая следом!

Левее. Выше. Легко сказать. Я не видел ни зги. Перед глазами плыли дурацкие, мутные жёлтые круги — от тупой боли в порезанной руке, от нехватки кислорода в тесном лазе и от жуткого, первобытного страха. Зато Сандра, сидевшая невидимой птицей наверху, собирала тварь по звуку. По каждому шороху битой глины под её тяжёлыми лапами. И её отрывистое «левее, выше» ложилось мне прямо в руку вернее всякого острого зрения.

Я подобрался, до боли упёрся голыми пятками в шершавый каменный пол, пружиня всё тело. И ткнул резцом туда, куда она сказала. Наугад. Жёстко, низко, от самого плеча, вкладывая в этот слепой выпад всю свою нерастраченную, кипящую злость на этот проклятый мир.

Резец глухо чиркнул по чему-то твёрдому. Звук был мерзкий, словно гвоздём по стеклу. Кость? Жёсткая шкура? Я не понял. Лезвие мертвеца скрежетнуло, не найдя податливой плоти, и бессильно съехало в пустоту.

Промах.

Я потерял равновесие всего на долю секунды, завалился вперёд, и этого с лихвой хватило. Тварь мгновенно крутнулась в тесноте — насколько ей вообще позволял этот узкий, давящий на плечи лаз, — и зубы её безошибочно нашли меня во мраке.

Удар был такой дикой силы, что меня отшвырнуло бы к противоположной стене, не будь мы и так намертво зажаты в каменной трубе. Боль вышибла дух. Рвануло правое предплечье, чуть выше запястья. Ощущение было такое, будто мне в мясо с размаху вбили раскалённый, зазубренный кусок железа, а потом с хрустом провернули его внутри, наматывая сухожилия.

Горячо. Длинно. Глубоко, до самой кости.

Я заорал. Заорал дурниной, не сдерживаясь, хрипло, надрывая глотку. Заорал за себя, потому что терпеть это молча — привилегия каменных статуй, а боль была ослепляющей, вышибающей все связные мысли, превращающей мир в одну сплошную красную вспышку. И заорал за неё, за эту тварь, которой нечем было кричать, но которая неутомимо рвала меня на куски в абсолютном, издевательском, гробовом молчании.

Но резец я не выпустил. И руку не отдёрнул. Кажется, жажда жить у меня сработала в обратную сторону.

Кровь хлынула из раны сразу, обильно, заливая ладонь горячим, липким потоком. Рукоять костяного инструмента мгновенно стала мокрой и скользкой, норовила вырваться, выскользнуть из непослушных пальцев. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, прижал локоть изо всех сил к боку, фиксируя сустав, и сжал резец с такой бешеной силой, что собственные ногти глубоко впились в ладонь сквозь чужую и свою кровь. Правую терять было нельзя. Никак. Без правой руки я здесь просто кусок парного мяса на разделочной доске. Левой, располосованной для приманки, я только мешал сам себе, нелепо дёргая ею в темноте.

— Назад, Марк, назад, она над тобой! — кричала Сандра.

В её голосе впервые по-настоящему забилась неприкрытая, злая паника, и этот срыв пугал меня гораздо больше клыков, намертво застрявших в моей руке.

Я вжался в неровный пол лаза, до крови царапая щёку о каменную крошку. Прямо над моим выгнутым хребтом тяжело и плотно свистнуло. Воздух разрезало пополам — тварь хапнула страшную пустоту ровно там, где долю секунды назад была моя беззащитная шея. Холодный пот прошиб меня от затылка до самой поясницы, смешиваясь с каменной пылью.

Промахнулась и она. В этой проклятой тесноте мы оба били вслепую, как два калеки в подвале. Я тыкал коротким резцом в плотную темноту её глаз, пытаясь нащупать уязвимое место. Она рвала меня, запертая в темноте чужого, старого камня, который путал ей длинные лапы, мешал развернуться во всю дурь и, самое главное, крал её единственное оружие — её беззвучность.

И тут Сандра повела бой.

Иначе я сказать не могу. Я услышал, как она там, наверху, сделала один глубокий, судорожный вдох. И всё стало иначе. Она перестала бояться вслух. Страх никуда не ушёл, я спиной чувствовал её ужас, но она затолкала его куда-то глубоко внутрь себя, задавила железной волей. Голос её внезапно отвердел, выровнялся, потерял все ломкие, истеричные бабьи нотки. Он пошёл короткими, рублеными, немыслимо точными толчками.

Так она уже вела меня однажды — на колодезном дворе, когда мы вышли на ту страшную матку. Тот же мёртвый тон. Та же жуткая, холодная точность слепого человека, который видит мир иначе, правильнее нас.

«Замерла. Левее тебя, низко. Пошла, пошла! Сверху бьёт — пригнись!»

Она бросала слова, как камни, а я ловил их и превращал в движения. Мозг отключился, оставив только голые, горящие огнём мышцы и слух. Я гнулся, вжимался в камни, пятился назад, сдирая локти и колени до мяса. Я подставлял невидимому, дышащему смертью зверю рваную, кровоточащую правую руку вместо шеи и живота. Я слушал Сандру, впитывал каждый её звук.

А Сандра слушала саму глину.

Слепая, хрупкая девчонка вела зрячего парня за беззвучным, мёртвым зверем по битым черепкам в кромешной тьме. В эти минуты, растянувшиеся в бесконечную пытку, она была тем единственным стержнем, на ком всё держалось. Я дрался её ушами. Мои собственные глаза были куском бесполезного студня. Без её команд я бы давно, ещё три удара сердца назад, стал растерзанным куском мяса в чужой норе.

Зубы лязгнули с мерзким, сухим стуком у самого моего левого плеча, обдав щёку могильным сквозняком. Я с глухим мычанием ткнул резцом в ответ — и снова мимо. Костяное острие с чавканьем увязло в глиняной стене. Я рванул его на себя, едва не вывернув кисть, сдирая кожу с костяшек.

Тварь напирала. Медленно, неотвратимо, как оползень. Она теснила меня всё глубже и глубже в кишку лаза, туда, где я уже не знал прохода, где стены смыкались всё плотнее и плотнее. Ещё немного — шаг, два, три, — и она загонит меня в глухой каменный тупик. Прижмёт к холодной стене и там добьёт. Спокойно, без суеты, как скот на бойне.

Пятиться было почти некуда. Задница уже чиркала по сужающимся сводам. Ловушка почти захлопнулась.

Оставалось одно. Единственное, что я мог сейчас сделать в этой темноте. Ждать.

И я ждал. Перестал отползать, сжался в тугой, кровоточащий комок, пряча голову за плечами, и замер, до хруста стиснув резец.

И дождался.

Наверху, в широком зале, где прятались девочки, каменный потолок вдруг мигнул.

Это был не ровный свет. Так, жалкий, умирающий отсвет. Призрак света. Снаружи, где-то далеко-далеко за скалистой грядой, в отравленном небе степи ударила зарница. Бесшумная, далёкая вспышка. Её слабый, бледный отблеск скатился в чёрную дыру провала над нами, мазнул по неровным стенам зала, скользнул в узкое устье моего лаза и на один-единственный, бесконечно долгий счёт упал твари прямо на морду.

И я увидел её.

Впервые за весь этот липкий кошмар я увидел то, с чем дерусь. Узкая, вытянутая голова, неестественно втиснутая в тёсаное горло прохода. Жёсткая, торчащая клочьями шерсть, похожая на проволоку. Плотно прижатые к угловатому черепу уши. Чёрный провал оскала, лишённый слюны. И над этим страшным оскалом — два глаза.

Жёлтые. Невыносимо, больно жёлтые.

И в ближнем ко мне глазу дрожал, отражаясь, тот самый слабый отблеск далёкой, спасительной зарницы.

Я увидел этот глаз слишком ясно, с пугающей, тошнотворной резкостью. Он был мокрый. Живой на этой мёртвой морде. Ярко-жёлтая радужка с узкой, пульсирующей чёрной щелью зрачка поперёк. Он находился всего в двух коротких локтях от моего потного лица.

Один счёт. Удар сердца. Вдох. Потом этот жалкий отблеск умрёт, сожрётся тьмой, снова станет черно, как в желудке, и второго такого роскошного подарка скупая степь мне не даст.

Я зачерпнул левой, изрезанной рукой горсть каменного крошева с пола — прямо с пылью, с острыми краями черепков, со своей собственной кровью — и швырнул эту грязную смесь твари прямо в оскаленную морду.

И ударил резцом в глаз.

Песок и кровь ударили тварь. Жёсткий оскал на секунду сбился, исказился. Тварь рефлекторно мотнула головой — буквально на волос, на жалкие полвершка уклоняясь от летящего мусора.

Но мне этого волоса хватило с лихвой.

Костяной резец с влажным, хлюпающим, омерзительным звуком вошёл во что-то мокрое и подавшееся. Прямо в центр жёлтого круга.

Я не остановился. Я налёг на скользкую рукоять. Всем своим весом, всем левым боком, всей искалеченной, дрожащей правой рукой, всей накопившейся, звериной злостью за порванное мясо, за страх девочек, за эту могильную нору. Я давил до сухого хруста, до глухого упора, ломая кость. Давил туда, глубоко, где за этим лопнувшим глазом сидело то непонятное, чужое, чем эта мёртвая тварь была жива.

Она рванулась.

Это был не бросок, это была чистая, незамутнённая агония. И она была абсолютно беззвучной. Твари нечем было закричать — у неё не было голоса, не было нашего дыхания. И от этой гробовой тишины её предсмертные конвульсии казались страшнее любого, самого дикого вопля.

Я держал резец двумя руками в бьющейся, рвущейся, немой туше, а она с неистовой силой молотила мощными лапами по стенам. Она выгибалась дугой, ломая себе позвонки в тесноте, била меня всем боком о неровности глиняной стены лаза так, что у меня искры из глаз посыпались, а рёбра жалобно затрещали.

И ни звука из пасти. Только сухой, бешеный шорох глины под скребущими когтями. Только глухие, тяжёлые удары моего тела о камень. Да моё собственное, хриплое рычание сквозь намертво стиснутые зубы — я рычал, как зверь, срывая горло, потому что иначе было не выдержать.

Я провернул резец. Прямо там, внутри её пробитого черепа. С жестоким, сочным хрустом. Загнал лезвие ещё глубже, по самую рукоять.

Что-то под ним наконец лопнуло. Подалось с влажным треском.

Тварь дёрнулась в последний раз — резко, судорожно, словно от удара молнии. И внезапно обмякла. Вся её тяжесть мертво навалилась на костяное лезвие, отдавив мне руку.

И она начала сыпаться.

Я почувствовал это руками раньше, чем мозг успел понять, что происходит. Туша под моим резцом — огромная, плотная, бьющаяся в агонии ещё долю секунды назад — вдруг начала стремительно терять вес. Она поплыла. Контуры её размылись, провалились. Она оседала, превращаясь во что-то иное.

Она потекла сквозь мои сжатые пальцы.

Чёрный песок.

Сухой, мелкий, неестественно тёплый песок. Он струился, сеялся мимо лезвия резца, тихо шуршал, падая на глиняные черепки. Он тёк по тёсаным стенам вниз, в глубину лаза, словно вода из решета. Оскаленная морда, пробитая голова, мощный хребет, когтистые лапы — всё это оползало, оседало, рассыпалось на моих глазах прямо во тьме. В горсть. В две горсти. В шуршащую, сухую струйку.

В ничто.

Последними гасли её глаза. Точнее, тот единственный уцелевший жёлтый огонёк в непроглядной темноте. Он потускнел, налился мутным ржавым цветом, мигнул — и померк навсегда.

Там, где только что билась, пытаясь меня сожрать, огромная тварь, осталась лишь небольшая горка чёрного песка в узком горле лаза, прямо у меня под дрожащими коленями. И тишина. Обычная, гулкая, пустая тишина каменной норы. Без единого жёлтого пятна в ней.

Я сидел на корточках, тяжело, со свистом втягивая пыльный воздух, и не мог заставить себя разжать сведённые судорогой пальцы.

— Марк! — Голос Сандры ударил сверху, ломкий, сорванный от страха. В нём больше не было командирской стали. — Тихо стало! Совсем тихо! Что с тобой?!

Я попытался сглотнуть. В горле словно наждаком прошлись.

— Жив.

Слово вышло жалким, сухим сипом. Я откашлялся, сплюнул тягучую слюну, отчётливо отдающую медью, и повторил громче. Правое предплечье горело так, что темнота перед глазами шла красными волнами, а к горлу подкатывала тошнота.

— Жив я. Она рассыпалась. Её нет. Совсем нет, Сандра.

Я сказал это вслух, но сам поверил в свои слова не сразу. В узком горле лаза всё ещё густо воняло потревоженной вековой пылью, мокрой глиной и моей собственной свежей кровью. Черепки у меня под коленями перестали шевелиться, не было слышно ни скрежета когтей, ни ударов лап. Я поводил перед собой левой рукой — пустота. Ни когтя. Ни острых зубов. Ни жёсткой шерсти.

Только моя раненая рука ровно, в такт пульсу, стучала болью, и этот назойливый стук был сейчас самым живым и прекрасным звуком во всём мире.

Сверху, из зала, донёсся долгий, прерывистый, рваный выдох. Ариана. Глухое деревянное древко тихо стукнуло о каменный пол: она наконец опустила копьё, которым так и не пришлось никого ударить. Ей досталось своё испытание, и я не уверен, что хотел бы поменяться с ней местами. Стоять в абсолютной, глухой темноте с чужим, тяжёлым железом в руках. Стоять и просто слушать, как где-то внизу, под твоими ногами, кто-то из своих насмерть дерётся с тем, кого ты даже не можешь увидеть. Не знаешь, чем помочь, не знаешь, когда из дыры полезет смерть. Не знаю, что хуже — биться насмерть вслепую, захлёбываясь болью, или вот так вслепую стоять и ждать чужого исхода.

— Сандра, — сказал я хрипло, обращаясь в невидимый свод лаза. — Ты вела её всю. От первого шага до последнего удара. Считай, ты её и убила. Я только руку приложил.

Она помолчала секунду.

— Глину я слышала, — отозвалась она наконец. Голос её всё ещё слегка дрожал. — Глину и черепки. Не её.

Она не стала принимать благодарность или рисоваться. Просто назвала вещи своими именами. Но в интонации, в том, как выпрямился, окреп её голос, я услышал то, что мне было нужно, и мне этого хватило с головой.

Я сидел в тесной норе, утопая в чёрном песке по самое колено, и тупо не верил собственным рукам. Тварь, которая неутомимо гнала нас через всю проклятую степь. Тварь, которая была достаточно умна, чтобы выучить наши вдохи, подстроиться под нас и украсть наши слова, чтобы выманить в темноту. Эта самая хитрая тварь только что кончилась под дешёвым костяным резцом какого-то безымянного мертвеца. Кончилась от моей руки. От руки парня, который ещё недавно обычную палку-то толком держать не умел, не то что оружие.

Первая. Она была первая из них, у кого не стало ни этих жутких жёлтых глаз, ни обманчивого голоса, ни твёрдого песка под пружинящими лапами. И всё потому, что она сама и была этим песком. Вся, целиком, от загривка до самого чёрного, неживого нутра.

Резец мертвеца я так и продолжал судорожно сжимать в кулаке. Он был скользкий, мокрый от моей горячей крови, липкий, совершенно чужой. Прежний жилец этой могилы резал им мягкий камень, выцарапывая чёрточки, чтобы не сбиться со счёта своих угасающих дней, ведя безнадёжный календарь. Я тем же самым тупым куском кости резал саму тварь степи, чтобы нас сегодня осталось трое, а не горстка обглоданных костей.

Но радоваться было рано. Рано и откровенно глупо. И я это прекрасно знал, чувствуя, как холодеет липкий пот на спине.

Снаружи, там, у подножия нашей каменной гряды, на холодном песке сидели ещё девять. Девять таких же бесшумных убийц. Только те были постарше, покрупнее и, что самое паршивое, сильно поумнее. Они не полезли следом на голый камень. Они не сунулись в тесную неизвестную нору, где теряли своё главное преимущество — скорость и стайность.

Эту я взял только потому, что она была молодая, ведомая голодом и собственной дуростью. Она перешагнула ту невидимую черту, за которую старшие благоразумно не лезут. Сунулась в чужую тесноту, понадеявшись на лёгкую добычу, — и поплатилась за это, рассыпавшись прахом под моим коленом.

Девять оставшихся глупыми не были. Это был непреложный факт.

Итог был дрянной. Я убил одну тварь из десяти. Всего одну. И при этом распорол себе правую рабочую руку так глубоко, что лезвие скребнуло по кости. Если дальше местная арифметика пойдёт по такому же счёту, нас просто не хватит на их число. У нас закончится кровь раньше, чем у них закончатся шакалы. А ждать они умеют. О, эта проклятая степь научила их ждать. Это они наглядно доказали, сидя идеальной, терпеливой дугой под грядой, не делая лишних движений, пока глупое эхо упрямо считало за мертвеца его чужие зарубки, пытаясь их обмануть.

— Марк, вылезай. — Голос Сандры сверху нарушил мои мрачные размышления. Она снова начала нервничать. — Не сиди там один.

— Иду.

Я сунул окровавленный резец за пояс. Перевёл дух, морщась от резкой, простреливающей боли, и затем плотно, со всей оставшейся дури зажал рваное правое предплечье здоровой левой ладонью.

Кровь пошла толчками, горячая, густая, просачиваясь между непослушными пальцами. Рукав куртки давно намок, отяжелел и противно лип к коже, стягивая движения. Перетянуть рану было решительно нечем — все подходящие тряпки и подолы ушли ещё вчера на тугую перевязку моей левой кисти. Я сам себя оставил без бинтов. Доберусь до девочек, пусть рвут на себе одежду, режут рубашки, перематывают как знают. Пока нужно было просто зажать разодранное мясо покрепче, стиснуть зубы и терпеть. Терпеть, не впервой.

Я начал медленно, неловко подниматься. Полез наверх, цепляясь локтями, здоровыми коленями, подбородком — к девочкам, к свету, которого там, наверху, на самом деле не было, но где было хотя бы их присутствие. И в абсолютной темноте, потеряв на секунду равновесие, я машинально опёрся ладонью на то, что осталось от убитой мной твари.

На кучу чёрного песка.

Песок был тёплый.

Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся об угли. Но ожога не было. Тупая, рвущая, красная боль пульсировала в предплечье — понятная, привычная боль порванного мяса. А это ощущение шло от кожи ладони. Другое. Чужое. Ровное, неестественное тепло.

Я не ошибся. Песок твари, которая буквально минуту назад билась под резцом и рассыпалась у меня под ногами мёртвым прахом, был тёплым. Не просто сохранившим жалкие остатки тепла живого существа. Он был теплее остывающего тела. От него шёл ровный, пугающий жар.

Было такое чувство, будто где-то глубоко внутри этой кучи чёрных, мелких крупинок ещё тлело какое-то скрытое пламя. Тлело что-то живое там, где у твари давным-давно не должно было остаться ни нутра, ни сердца, ни самой жизни.

Я заколебался, но какая-то злая, тягучая тревога заставила меня проверить. Я снова протянул левую, изрезанную руку и зачерпнул горсть пальцами — убедиться, не блазнится ли мне от потери крови и страха.

Песок мягко потёк меж пальцев. Сухой. Идеально мелкий, как в дорогих часах. Жаркий.

Но потёк он не весь.

Часть крупинок осталась на коже. На свежей, липкой крови, что медленно, упрямо текла из моего распоротого предплечья и старых порезов на ладони, чёрные пылинки легли ровным, плотным слоем — и не ссыпались.

Я тряхнул рукой. Раз. Другой. Сильно, со злостью, отгоняя наваждение.

Песок держался. Он словно приклеился намертво.

Я выругался сквозь зубы и с силой провёл по испачканному месту другой, мокрой от пота и крови ладонью. Ожидал, что смахну его, как обычную налипшую грязь. Но он не смахнулся.

Он размазался. Влип в подсыхающую кровь, въелся в саму кожу, забился в поры. Он не желал стряхиваться, не желал отделяться от меня, будто его туда с нечеловеческим усилием втёрли. Будто там, на моих ранах, вперемешку с моей кровью, ему и было самое правильное место.

Тёплый, неестественный, мёртвый чёрный песок ласково льнул к моей руке. И уходить не собирался.

— Марк? — встревоженно позвала сверху Сандра. Звук её голоса показался мне пришедшим из другого, бесконечно далёкого мира. — Ты чего там застрял? Вылезай уже.

Я сидел на корточках в гробовой тишине норы. Я смотрел широко открытыми глазами в кромешную темноту на свою собственную руку, которой, конечно же, не мог видеть. Я просто чувствовал её. Чувствовал каждый дюйм повреждённой кожи. Чувствовал, как чужой, живой-мёртвый, обжигающе тёплый песок медленно, почти нежно прикипает к моей крови, становясь со мной одним целым.

И я не находил ни единого слова, чтобы ей ответить.