В личной резиденции короля Радовида в Оксенфурте стояла удушливая, звенящая тишина. Густой полумрак просторного зала рассеивался лишь бледным светом зимнего утра, пробивавшимся сквозь высокие стрельчатые окна, да копотью десятков оплывших восковых свечей. Огромный круглый стол, заваленный тактическими картами, теперь выглядел иначе. Тяжелые шахматные фигуры из слоновой кости, обтянутые черной кожей Нильфгаарда, больше не стояли ровными рядами — они грудой лежали в углу стола, зажатые железным обручем реданских укреплений.

Радовид сидел в кресле, низко опустив голову. В его руках был длинный кованый нож, которым он медленно, со скрипом выковыривал щепки из дубовой столешницы. Его лицо казалось серым, мертвенно-бледным от многодневной бессонницы, а в глубине воспаленных глаз горел тот самый сухой, лихорадочный блеск, который заставлял его генералов седеть за одну аудиенцию. Рядом со столом, не смея пошевелиться и затаив дыхание, стояли двое высших сановников: генерал Гуго фон Гейль и бледный, трясущийся от страха гонец в изорванном, покрытом гарью колете.

На столе перед королем лежали два рапорта, скрепленные сургучными печатями военного ведомства. Два донесения с передовой, разделившие фронт на берегах Понтара на ад и триумф.

— Значит, Майена… — тихо, почти ласково прошептал Радовид, не поднимая глаз от ножа. — Полковник Ксантий аэп Даги выкосил десятую пехотную линию за два часа. Мои доблестные ополченцы, мои шляхтичи и бароны бежали к реке как испуганные овцы, бросая пики и щиты под копыта бригады «Наузикаа». Нас разбили в чистом поле, генерал фон Гейль. Черные маршируют по моей земле, потому что пехота Редании без поддержки не способна сдержать даже одну шеренгу «Альбы».

— Ваше величество… — фон Гейль судорожно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Под Майеной черные пустили в ход боевых магов. Психическая атака сломала волю рекрутов…

— Заткнитесь, генерал! — Радовид резко, с размаху вогнал острие ножа глубоко в дубовое дерево. Нож со звоном задрожал. Король Вскочил с кресла, его голос сорвался на яростный, леденящий душу хрип. — Хватит скулить про магов! Маги — это всего лишь мясо, которое горит точно так же, как и крестьяне, если в них летит правильный снаряд! Взгляните на второй рапорт! Форт Вальхаус! Барон фон Штейн удержал дефиле. Он перемолол элиту Эмгыра под стенами, потому что полковник Тадеуш фок Фогельзанг вовремя выкатил на холмы мои новые дальнобойные катапульты!

Король начал стремительно ходить по залу, заложив руки за спину. Его бархатный колет был расстегнут у ворота, а пальцы судорожно дергались, перебирая невидимые шахматные фигуры.

— Форт Вальхаус доказал то, что я всегда знал, — Радовид остановился прямо перед побледневшим генералом, и его безумный взгляд в упор уставился в лицо вояки. — Моя армия без тяжелой артиллерии и инженеров — это просто сборище испуганных оборванцев. Сброд в барочных колетах, который может только грабить караваны и прятаться по канавам! Нам не спасти Север одними пиками и рыцарской спесью. Судьба этой войны решится не в рукопашной свалке. Она решится металлом, порохом, горючей смесью и точностью баллистических расчетов!

Король начал стремительно расхаживать по комнате, и из тени за гобеленами бесшумно соткалась хрупкая фигура молодой служанки в скромном сером платье — Марты. Девушка была одной из немногих в замке, кто не падал в обморок от одного взгляда Радовида, хотя и её руки сейчас едва заметно подрагивали. Она несла тяжелый серебряный поднос, на котором поблескивал пузатый глиняный кувшин с терпким туссентским вином и личный, массивный золотой кубок короля, украшенный чеканными реданскими орлами.

— Ваше величество… — тихо, стараясь не напугать монарха резким звуком, произнесла Марта, опуская поднос на край стола, свободный от карт. — Вам нужно отдохнуть. Хоть немного… Вы не спали трое суток. Выпейте вина, оно согреет кровь.

Радовид не ответил. Он даже не повернул головы в её сторону, но кувшин с вином и золотой кубок привлекли его внимание. Король медленно протянул руку, его бледные пальцы сжали холодное, тяжелое золото королевского кубка. Марта, поняв, что её присутствие больше не требуется, почтительно склонила голову и так же беззвучно растворилась в полумраке коридоров резиденции.

Король плеснул темной, густой, как кровь, жидкости в кубок. Он поднес золото к губам, но пить не стал. Радовид неотрывно смотрел на багровую поверхность вина, в которой дрожали и преломлялись отсветы восковых свечей. И в этот момент, глядя на то, как темная жидкость заполняет золотые границы чаши, в его измученном паранойей, но извращенно-гениальном стратегическом уме родилась невероятно дерзкая, безумная и страшная идея.

Капкан. Великий новиградский капкан.

На его лице медленно, со скрипом поползла жуткая, торжествующая ухмылка. Глаза Радовида лихорадочно заблестели. Он резко опустил кубок на стол, расплескав несколько капель вина прямо на карту Редании, у самого устья реки Понтар.

— Зачем мне удерживать их на бродах?.. — прошептал Радовид в пустой зал, и его шепот перешел в безумный, сдавленный смех. — Зачем мне тратить пушки в глухих горных ущельях Повисса и Майены? Эмгыр считает себя великим стратегом… Его «Черная пехота» привыкла идти вперед, сметая ополчение. Так пусть идут!

Король лихорадочно пододвинул к себе карту Новиграда. Его палец с силой уперся в высокие, неприступные стены Вольного Города.

— Мы инсценируем отступление, — Радовид заговорил быстрее, фиксируя тактические точки на пергаменте ножом. — Реданские полки начнут хаотично откатываться на север, делая вид, что они разбиты и дезориентированы после Майены. Нильфы будут упиваться своей легкой победой. Они погонят мой сброд до самых стен Новиграда и зажмут город в кольцо осады. Эмгыр будет уверен, что победа у него в кармане, что Север пал… Они подтянут к стенам все свои элитные легионы, сомкнут ряды для решающего, победного штурма. И когда зазвучит их имперский командный рог, возвещая о падении Новиграда…

Король резко вскочил, опрокинув кресло.

— …Тогда зазвучит мой реданский рог! Там, за холмами, в глубоких, замаскированных капонирах и лесных просеках! — Радовид безумно рассмеялся, взмахнув руками. — Вся мощь артиллерии Оксенфурта, все новые дальнобойные мортиры, зажигательные катапульты Тадеуша фок Фогельзанга будут ждать этого момента! Тысячи горючих снарядов, тонны селитры и нефти разом полетят им в спины! Стены Новиграда станут для «Альбы» наковальней, а мои пушки — молотом! Мы выжжем их лавину до единого человека прямо под стенами города! Черным станет ой как не сладко… Таков мой план. Мой идеальный, кровавый час огня!

Радовид жадно схватил золотой кубок и в несколько глотков осушил его, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его паранойя нашла свое идеальное тактическое русло. Континент еще не знал битвы такого масштаба, которую безумный король Редании готовил для армии Империи Эмгыра.

Глубокая повисская ночь сковала Грозовой Ручей ледяным панцирем. Метель полностью утихла, оставив после себя пронзительную, мертвенную тишину, в которой каждый шаг отзывался сухим, пушечным треском промерзшего наста. Небо над Лешим логом очистилось, и огромная зимняя луна залила старую водяную мельницу бледным, мертвенно-синим светом. Замерзшее водяное колесо, обросшее толстыми иглами сосулек, зловеще поблескивало в полумраке.

Эксель ехал шагом, аккуратно придерживая поводья Минервы. Ведьмак Школы Грифона не снимал глубокого капюшона своего черного плаща, но его янтарные глаза чутко сканировали каждую тень у придорожного плетня.

Конрад шел слева от лошади, у самого края лесной просеки. Огромный Белый Волколак двигался абсолютно бесшумно, несмотря на свои массивные лапы и колоссальный вес — проклятая грация зверя позволяла ему буквально растворяться среди сугробов и прибрежных ив. Белый Волколак был огромен — почти вдвое больше любого человека, его спина горбилась под мощными, налитыми звериной силой мышцами. Его шерсть, густая и длинная, была белой как повисский наст, но морда и грудь были густо испачканы свежей, еще не застывшей кровью гвардейцев баронессы. Из полуоткрытой пасти, усаженной длинными, желтоватыми клыками, с тяжелым хрипом вырывались густые клубы пара, а из глубины глазниц на Экселя смотрели два человеческих, полных безумной боли и ярости глаза баронета Конрада. Человеческие глаза баронета неотрывно и с затаенной, щемящей тоской смотрели на приземистый силуэт рубленой избы мельника.

Они вышли к запруде одновременно. И тут же Эксель поднял руку в кожаной перчатке, приказывая оборотню остановиться у края лунного света.

Прямо у крыльца дома, на обледенелой деревянной скамье, укутавшись в старый овчинный тулуп, сидел старый Томаш. Мельник не ушел спать. Он сидел на жгучем морозе, безучастно глядя на замерзший ручей, и упрямо ждал вестей от ведьмака. Старик ждал конца этой затянувшейся, кошмарной истории. И он его дождался.

Минерва тихо фыркнула, нарушив звенящую тишину ночи. Томаш вздрогнул, встрепенулся и поднял голову. Увидев знакомый черный силуэт всадника на вороной кобыле, старик начал тяжело подниматься со скамьи, держась руками за сломанные гвардейцами ребра.

— Вернулся… — хрипло выдохнул мельник, делая шаг навстречу. — Слава Вечному Огню, ведьмак, ты вернулся… Ну что? Ты нашел его?

В эту самую секунду Белый Волколак сделал два тяжелых шага вперед, выходя из глубокой тени прибрежных сосен прямо на залитую ярким лунным светом поляну перед крыцлом.

Старый Томаш замер на полуслове. Его глаза округлились, а дыхание перехватило. Смертного ужаса или паники не было — мельник прекрасно знал, на какое проклятие Конрад обрек себя ради мести матери. Но то, насколько страшным, огромным и жутким оказался этот зверь на самом деле, заставило сердце старика болезненно екнуть. Мельник чуть инфаркт не словил от одной лишь глухой, удушающей жалости и тяжелого удивления. Он смотрел на монументальную белую тушу, на окровавленную морду, на лапы с пятипалыми когтями, и в его голове никак не укладывалось, что этот монстр — тот самый улыбчивый, крепкий Конрад, который еще три месяца назад шутил и таскал здесь мешки с зерном.

— Огонь Вечный… — просипел Томаш, и его голос сорвался на глухой, старческий плач. Он сделал дрожащий шаг вперед, полностью игнорируя ведьмака. — Конрад… Мальчик мой… Во что же она тебя превратила… Эта курва в шелках… Что же она с тобой сделала…

Белый Волколак медленно, со щемящей человеческой покорностью опустился перед стариком на колени прямо в сугроб. Огромное чудовище низко склонило свою белую голову к обледенелым доскам настила, из его пасти вырвался тихий, жалобный и протяжный хрип. Конрад плакал, и его тяжелые звериные слезы быстро замерзали на белой шерсти у колен мельника.

Старик Томаш медленно протянул свою иссохшую, испачканную в мучной пыли ладонь и, превозмогая дрожь, аккуратно опустил её на широкую, покрытую инеем голову оборотня, ласково погладив его между жестких волчьих ушей.

— Ничего, сынок… Ничего… — сквозь слезы прошептал мельник. — Ведьмак знает способ. Мы вытащим нашу Аннушку. Мы всё исправим.

Эксель молча наблюдал за этой сценой со спины Минервы, не вмешиваясь. Мрачный и холодный повисский рассвет постепенно занимался над Грозовым Ручьем, окрашивая заснеженную водяную мельницу в бледные тона. Детективная цепочка была выстроена без сучка и задоринки.

Конрад тяжело вздохнул, и из его пасти вырвалось густое облако пара. Оборотень медленно поднялся с колен, бросил прощальный человеческий взгляд на мельника и послушно отошел к запруде. Огромный белый зверь устроился под широким деревянным навесом мельницы, у самого обледенелого водяного колеса. Он лег прямо на заснеженные доски настила, положив массивную морду на когтистые лапы — туда, где еще три месяца назад они часами сидели с Аннушкой, прячась от холодных северных ветров. Стая диких волков осталась караулить в лесной чаше, не нарушая границ поселения.

— Заходи в избу, мастер ведьмак, — Томаш вытер слезы рукавом тулупа и толкнул тяжелую дубовую дверь. — На улице лютует мороз, а у меня печь еще теплая.

Эксель молча кивнул, оставив Минерву у плетня, и шагнул через низкий порог. Внутри дома пахло сухим укропом, старой мучной пылью и сосновым дымом. Ведьмак Школы Грифона плавно сбросил с головы капюшон черного плаща, открывая бледное лицо с янтарными глазами. Он остался стоять у притолоки, не снимая кожаных перчаток и сохраняя привычную ведьмачью собранность.

Мельник подошел к тяжелому кованому сундуку, стоявшему в углу под иконами Вечного Огня. Старик долго звенел тяжелыми связками ключей, со скрипом откинул массивную крышку и начал бережно перебирать старые вещи: вышитые рушники, отрезы сукна и семейные реликвии. Наконец, его пальцы достали из самого низа небольшой сверток, бережно завернутый в кусок мягкой чистой замши.

Томаш вернулся к столу и аккуратно развернул ткань. На ладони мельника лежала крошечная, круглая миниатюра-медальон на тонкой серебряной цепочке.

— Вот она… Моя Аннушка, — старик протянул медальон ведьмаку, и его голос снова задрожал от подступающих слез. — Этот портрет написал бродячий ковирский мастер позапрошлой зимой, когда на заставу приезжал. Конрад тогда сам оплатил работу, хотел ей на именины подарить, да Анна постеснялась носить дорогое серебро при баронессе, так у нас в сундуке и лежало…

Эксель бережно принял медальон тонкими, чуткими пальцами в ведьмачьей перчатке. Он аккуратно приоткрыл серебряную крышечку. Изнутри на него смотрело удивительно чистое, живое лицо молодой девушки. У нее были мягкие, округлые черты лица, легкая, робкая улыбка и потрясающие, большие глаза цвета повисского неба, обрамленные густыми русыми локонами. В этой простецкой, но глубокой красоте не было холеного высокомерия баронессы де Фриз — это было лицо чистой, искренней северной девушки.

Тактический ум Грифона мгновенно зафиксировал каждую деталь портрета. Теперь у шпионов Сигизмунда Дийкстры и Райса в Новиграде был безупречный, ювелирный ориентир. Ошибиться было невозможно.

— Этого хватит, Томаш, — негромко произнес Эксель, закрывая крышку медальона с тихим, сухим щелчком. Ведьмак убрал серебряную миниатюру в походную сумку, уложив её прямо поверх путевого листа конвоя. — Завтра на рассвете я отправлю шифрованную весточку в Новиград через купеческий экспресс Герхарда. Золота за накеров хватит, чтобы вскрыть любые монастырские казематы.

Ведьмак повернулся к выходу, накидывая капюшон обратно на глаза.

— Жди, мельник. Скоро ковирский тракт вернет твою дочь домой. А вместе с ней — и человеческий разум твоего Конрада.

Эксель вышел из тёплой избы мельника Томаша, на ходу затягивая шнурок походной сумки, где теперь надежно покоился серебряный медальон с портретом Анны. На улице повисский мороз окреп еще сильнее, пробирая до самых костей, а бледное зимнее солнце едва пробивалось сквозь плотные лапы вековых елей.

Огромный Белый Волколак по-прежнему сидел под навесом у замёрзшего водяного колеса, бережно укрывая лапами обледенелый настил. Увидев ведьмака, Конрад медленно поднялся, и его монументальная белая туша, которая была вдвое больше любого человека, зловеще замерла в тени мельницы. Из полуоткрытой пасти с тяжелым хрипом вырвалось облако пара. Человеческие глаза оборотня вопросительно уставились на Грифона.

— Медальон у меня, — негромко произнес Эксель, подходя к Минерве и проверяя подпругу седла. На его груди тускло поблескивала серебряная заколка Лиры. — Шпионы Дийкстры в Новиграде не ошибутся. План в силе, Конрад. Твоя задача — немедленно увести стаю в самые глубокие скалистые ущелья. Залягте на дно. Ни одного налёта на караваны Изольды де Фриз, ни одной убитой лошади. Твоя мать должна решить, что ведьмак Грифона отвадил тварь от её серебра. Это даст нам время.

Оборотень глухо, согласно хрипнул, но в его глазах всё еще читалась глухая тревога.

Ведьмак закинул ногу в стремя, плавно взлетел в седло и повернулся к Конраду и Томашу, который как раз несмело вышел на крыльцо избы, кутаясь в тулуп.

— Есть ещё кое-что, — Эксель придержал поводья Минервы, внимательно глядя на мельника. — Вернуть Анну из монастыря фанатиков — это половина дела. Ликантропия въелась в твою кровь, Конрад. Сила любви ослабит зверя, но чтобы полностью разорвать путы древнего проклятия и сжечь волчью шкуру, нужен ритуал. В этих глухих краях есть свой шаман, знахарь или ворожей? Кто-то, кто знает тайны лесных капищ Повисса?

Старый Томаш судорожно сглотнул, переводя взгляд с ведьмака на огромного Белого Волколака, и медленно кивнул, поправляя седую бороду.

— Есть такой… — просипел мельник, и его голос задрожал на морозе. — К северу от Грозового Ручья, в Чёрной пади, живёт старик. Местные зовут его просто Ведуном. Он слеп на оба глаза, но лесные духи шепчут ему на ухо. Он знает, какую кровь Конрад пил на алтаре, и знает, какими травами омыть парня, когда Аннушка вернётся. Мужики к нему ходить боятся, но если кто чахнет от проклятой хвори — только Ведун и спасает.

— Хорошо, — отчеканил Эксель, накидывая глубокий черный капюшон, скрывший его янтарные глаза. — Значит, запустим шпионский экспресс в Новиград через Герхарда, а пока Дийкстра и Райс вытаскивают девку, я навещу вашего Ведуна в Чёрной пади. Приготовлю всё для ритуала. Затаись, Конрад. Скоро этот кошмар закончится.

Ведьмак резко пришпорил кобылу. Минерва сорвалась с места, с сухим хрустом взрывая копытами заиндевелый наст дороги. Черный плащ Грифона взметнулся на ковирском ветру, и уже через минуту Эксель растворился среди заснеженных деревьев тракта, направляясь к пограничному купеческому посту, чтобы отправить шифрованную весточку на Юг. Начинался самый сложный этап его северного контракта.