Чёрная падь полностью оправдывала свое мрачное название. Ущелье к северу от Грозового Ручья было настолько глубоким и узким, что бледное повисское солнце вообще не заглядывало на его дно, оставляя обледенелые скалы в вечной, синеватой полумгле. Вековые сосны здесь росли под неестественными углами, их корявые, черные от сырости ветви переплетались над головой, словно костлявые пальцы утопцев. Снег под копытами Минервы стал грязным, перемешанным с прелой хвоей и торфом, а морозный воздух казался тяжелым, застойным, налитым запахом болотных испарений и старой, приземленной магии.

Эксель ехал шагом, пригнувшись к луке седла, чтобы не поймать лицом очередную обледенелую ветку. Серебряный волк на его шее вел себя странно — медальон не дрожал яростно, как при приближении монстров, а мерно, тягуче вибрировал, ловя сильный фон стихийного ведовства. На груди ведьмака тускло поблескивала серебряная заколка Лиры. После отправки купеческого экспресса в Новиград через людей Герхарда у Грифона в кошельке осталось ровно сорок крон, но сейчас его мысли занимали не шпионские взятки Дийкстры, а ритуал.

Просека резко оборвалась у подножия расколотого надвое гранитного утеса. Прямо под скалой, наполовину ушедшая в землю и обложенная сосновым лапником, примостилась кривая, замшелая избушка. Окна землянки были затянуты мутным бычьим пузырем, сквозь который пробивался слабый желтоватый свет, а из кривой глиняной трубы лениво струился сизый дым, пахнущий сушеным чистотелом и болотным торфом.

Эксель сошел с седла, привязал Минерву к покосившемуся плетню и широким шагом подошел к тяжелой двери. Не успел он постучать кулаком в кожаной рукавице по промерзшему дереву, как засов изнутри со скрипом отодвинулся.

На порог выполз сутулый, худой старик в рваном шерстяном балахоне, подпоясанном простой пеньковой веревкой. Его седые, грязные волосы были растрепаны во все стороны, а глаза были полностью застланы белесой, мертвой пеленой слепоты. Но повисский Ведун ориентировался в пространстве с пугающей скоростью — он безошибочно повернул голову в сторону Экселя, чутко пошевелил ноздрями, втягивая морозный воздух, и его сморщенное лицо исказилось в странной, беззубой ухмылке.

— Ведун слышит серебро… Ведун чует траву, холодную сталь и кошачью кровь! — затараторил дед, быстро перебирая пальцами воздух, словно ощупывая невидимые нити магии. Его голос был хриплым, ломаным, но говорил он о себе исключительно в третьем лице. — Пришел мутант со Школы Птицы. Пришел спросить за Белого Волка, который воет в лесной чаще. Ведун всё знает. Ведун ждал Грифона!

Эксель медленно сбросил капюшон, с легким удивлением разглядывая этого эксцентричного повисского отшельника. На Большаке ведьмакам попадались разные чародеи, но этот слепец явно прочно увяз в своем собственном, скрытом от обычных людей мире духов.

— Мне сказали, ты можешь помочь, Ведун, — спокойно произнес Эксель, поправляя перевязь нового метеоритного меча за спиной. — Конрад принял проклятие крови на древнем алтаре. Нам нужен ритуал, чтобы сжечь волчью шкуру, когда его Анна вернется.

Старик резко замер. Его слепые, покрытые бельмами глаза уставились куда-то поверх головы ведьмака, а пальцы судорожно затеребили веревку на поясе. Из его груди вырвался тяжелый, свистящий вздох.

— Тяжелый грех… Кровавый грех, — прошептал старик, и в его говоре впервые проступил суровый, мистический вес. — Парень выпил яд мести, духи алтаря забрали его имя. Ведун может нашептать травы, Ведун может развести костер очищения у капища. Но лесные духи требуют плату. Проклятие не уходит просто так, Грифон. Духи не отпустят волка за красивые глаза. Заходи в избу, если не боишься мертвецов. Ведун расскажет тайну Чёрной пади.

Внутри землянки Ведуна царил удушливый, звенящий полумрак, густо пропитанный резкими запахами сушеной мандрагоры, болотного торфа и козьего жира. Повсюду под низким потолком пучками свисали потемневшие от времени лесные коренья и связки птичьих костей, которые тихо, зловеще постукивали друг о друга от сквозняка. В углу ровно и жарко дышала приземистая глиняная печь, бросая багровые отсветы на закопченные бревенчатые стены.

Эксель прошел к тяжелому столу, сложенному из грубых дубовых плах. Ведьмак Школы Грифона не стал садиться — он остался стоять, заложив руки в кожаных перчатках за спину. Его янтарные глаза внимательно следили за каждым движением слепца.

Старик суетливо зашуршал своими холщовыми мешками, вытащил из-под лавки треснувшую глиняную чашу и плеснул туда мутного, дымящегося отвара из дикого чистотела. Он протянул чашу вперед, безошибочно угадав, где стоит ведьмак.

— Пей, Грифон, пей… — забормотал дед, качая растрепанной седой головой. — Ведун знает, что у ведьмака внутри всё горит после черных бутылок. Ведун видит, как твои Знаки налились силой. Но Знаков мало, чтобы сжечь волчью шкуру. Нужна воля духов.

Эксель аккуратно принял чашу, сделал короткий, чисто символический глоток горького, вяжущего рот отвара и поставил её на стол.

— Говори, старик, — негромко произнес ведьмак, и его голос прозвучал ровно в тесной избушке. — Какую плату требуют лесные духи? Что нужно для ритуала, пока Анна плывет из Новиграда?

Ведун резко замер. Его бледные, покрытые мертвой пеленой слепоты глаза уставились прямо в лицо Экселю. Старик подался вперед, уперевшись сухими, костлявыми пальцами в дубовую столешницу, и его говор стал тихим, пугающе свистящим:

— Конрад выпил проклятие не из-за волка… Конрад выпил яд из-за той, что носит шелка и горностай! Из-за материнской гордыни его кровь почернела! — Ведун злобно клацнул беззубым ртом. — Духи капища помнят обиду парня. Проклятие крепко держится за Изольду де Фриз. Чтобы разорвать цепь зверя, Ведуну нужна вещь баронессы. Личная вещь. Та, которую она долго носила у самого сердца. Но этого мало, Грифон, мало!

Старик вытянул сухую ладонь и резко согнул пальцы, словно когти хищной птицы:

— На эту вещь баронесса должна пролить свою собственную кровь. Кровь матери, которая совершила грех и разлучила влюбленных. Кровь Изольды смоет обиду Конрада на алтаре, когда девка из Новиграда обнимет волка. Без этого духи не отпустят баронета. Без этого Конрад навсегда останется Белым Волколаком, и его когти рано или поздно разорвут саму баронессу. Принеси Ведуну окровавленное серебро или бархат её платья, ведьмак!

Эксель медленно опустил взгляд на свою грудь, где над волчьим медальоном Грифона тускло поблескивала серебряная заколка Лиры. Контракт повисской знати закручивался в идеальную, смертоносную петлю. Добыть личную вещь баронессы де Фриз, да еще и омытую её собственной кровью, прямо из-под носа её вооруженной гвардии — это было задачей шпионского уровня.

— Кровь виновного… — тихо процедил сквозь челюсть Эксель. — Это канонично для проклятий. Хорошо, Ведун. Я вернусь в Охотничий замок. Объявлю баронессе, что Волколак затаился и больше не тронет её караваны, заберу свои сто двадцать крон и найду способ забрать плату для твоих духов.

Ведьмак развернулся, и его черный плащ взметнулся, когда он шагнул обратно к выходу из землянки. Новая цель была ясна. Ему предстояло сыграть в деликатную и опасную игру в цитадели де Фриз.

Дорога обратно к Охотничьему замку де Фриз заняла чуть больше двух часов. Метель окончательно утихла, уступив место леденящему, прозрачному повисскому полудню. Минерва шла ровной рысью по укатанному гвардейцами насту, из её ноздрей валили густые клубы пара. Эксель сидел в седле, низко опустив капюшон. На его груди тускло поблескивала серебряная заколка Лиры, а в походной сумке бережно покоился серебряный медальон Анны.

Когда подъемный мост бастиона со скрипом опустился, Эксель даже не стал заводить кобылу в конюшню. Он бросил поводья подбежавшему конюху и уверенным, широким шагом направился прямо в главный зал, где его уже ждала баронесса.

Изольда де Фриз сидела в том же высоком резном кресле у камина. На её коленях лежал тяжелый фолиант в кожаном переплете — семейные хроники рудников, но женщина даже не смотрела в книгу. Её ледянящие глаза мгновенно уставились на вошедшего ведьмака Грифона. Она судорожно сжала пальцы, и Эксель уловил, как гвардейцы по углам зала синхронно положили ладони на эфесы палашей.

— Ты вернулся один, мутант, — голос баронессы прозвучал сухо, со свистом, словно металл по стеклу. Она медленно закрыла фолиант. — Где мой сын? Где Конрад? Мои дозорные докладывают, что налеты на серебряные караваны прекратились со вчерашнего дня. Ты убил его?

— Ваш сын жив, баронесса, — спокойно, размеренно произнес Эксель, останавливаясь посреди зала и сбрасывая капюшон черного плаща. Его янтарные глаза холодно встретились со взглядом аристократки. — Стая затаилась в глубоких ущельях и больше не тронет ваше серебро. Я взял ситуацию под контроль. Но проклятие Конрада глубже, чем вы думали. Он принял шкуру Белого Волколака осознанно, на древнем алтаре Чёрной пади.

Изольда де Фриз резко встала, её вишневое бархатное платье зашуршало по каменным плитам.

— Мне плевать на его мотивы! Ты ведьмак. Твой цех веками снимает проклятия нечисти. Назови свою цену, Грифон. Пленяй его, вези сюда в цепях, расколдуй — сделай то, за что я плачу тебе сто двадцать золотых крон!

— Цена прежняя, баронесса. Но магия проклятий работает по своим законам, — Эксель сделал шаг ближе к камину, и багровые отсветы пламени осветили его суровое лицо. — Конрад стал зверем из-за вашей гордыни. Из-за того, что ваши люди силой увезли его Анну. Ваша обида — это корень всей скверны, и духи лесного капища требуют плату с первопричины. Чтобы разорвать цепь ликантропии и вернуть вам сына человеком, мне нужны две вещи.

Баронесса нахмурилась, её холеное лицо исказилось в презрительной мимике знати.

— Говори. Мои сундуки полны ковирского серебра.

— Серебро духов не интересует, — жестко перебил её Эксель, и его янтарные глаза холодно встретились со стальным взглядом аристократки. — Мне нужна ваша личная, самая ценная вещь. Та, которую вы долго носили у самого сердца. Фамильный кулон, перстень, дорогая брошь — мне всё равно. Но это лишь половина дела. На эту реликвию вы должны лично, своей собственной рукой пролить свою кровь. Кровь матери, совершившей грех против собственного сына. Ваша кровь смоет проклятие на алтаре Чёрной пади. Только тогда лесные духи утихнут, и только тогда Конрад вернется в этот замок человеком. Без этого — он навсегда останется Белым Волколаком, и рано или поздно его стая вырежет вашу гвардию до последнего латника. Вы просили вернуть наследника живым и здоровым. Это — единственный способ.

В зале воцарилась звенящая, мертвая тишина. Гвардейцы баронессы опешили, испуганно переглядываясь. Выставить такие условия высшей повисской аристократке, заставить её пролить собственную кровь ради ведьмачьего ритуала — на такую дерзость мог пойти только мастер Школы Грифона.

Изольда де Фриз замерла, её тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Для неё это был суровый, пугающий ультиматум лесной магии. В её глазах боролись спесивая шляхетская гордость и холодный, прагматичный расчет матери, теряющей единственный шанс сохранить свои земли и продолжить род.

Баронесса Изольда де Фриз стояла неподвижно, словно каменное изваяние у полыхающего камина. Тяжелые дубовые балки зала поскрипывали от набегов повисского ветра за окнами, а гвардейцы в вишневых колетах замерли, затаив дыхание. Эксель не шевелился. Его янтарные глаза из-под черной челки капюшона неотрывно следили за тонкими пальцами аристократки, застывшими у её ворота.

Наконец, судорожно выдохнув, баронесса рванула шнуровку бархатного платья. Из-под плотной ткани она вытащила тяжелый, старинный медальон на массивной золотой цепочке. Это был фамильный оберег рода де Фриз — крупный кусок ограненного двимерита, зажатый в лапы серебряного грифона, инкрустированный мелкими слезами ковирских алмазов. Вещь дышала колоссальным купеческим богатством и вековой шляхетской спесью. Изольда долго носила её у самого сердца.

— Этот медальон принадлежал еще моей бабке, графине Повиса, — хрипло, едва сдерживая ярость в голосе, произнесла баронесса. — В нем сила моей крови, мутант.

Она сделала два тяжелых шага к столу, на котором лежал семейный фолиант. Её рука скользнула к поясу, где в изящных кожаных ножнах покоился небольшой дамский стилет с рукоятью из слоновой кости. Тонкая сталь с сухим шорохом покинула ножны.

Изольда де Фриз не колеблясь вытянула левую ладонь вперед. На её породистом, бледном лице не дрогнул ни один мускул, когда острие стилета с силой полоснуло по мягкой коже ладони. Густая, багровая шляхетская кровь мгновенно выступила из глубокого пореза, крупными тяжелыми каплями срываясь вниз. Баронесса сжала кулак прямо над золотым медальоном, лежавшим на столе. Кровь матери густо омыла серебряного грифона и грани двимерита, пачкая пергаменты тактических карт.

— Забирай, — процедила сквозь зубы Изольда, швыряя окровавленный стилет на пол, где он со звоном отскочил от каменных плит. Она судорожно прижала к ране чистый кружевной платок, который тут же пропитался красным. — Забирай свою плату для лесных чертей, Грифон. Но помни мое условие: Конрад должен вернуться в этот замок живым. Если ты обманул меня или если проклятие не уплывет из его жил — моя гвардия найдет тебя даже на дне океана. Уходи в свою Чёрную падь. И не возвращайся без моего наследника.

Эксель молча шагнул к столу. Его пальцы в мягкой ведьмачьей перчатке бережно, стараясь не размазать свежую кровь, подхватили массивную золотую цепочку реликвии. Двимерит внутри кулона тускло поймал отсвет камина. Ведьмак убрал окровавленный медальон баронессы в походную сумку, уложив его в отдельный холщовый кармашек — прямо напротив серебряной миниатюры Анны. Две противоборствующие силы, две первопричины повисского кошмара теперь лежали рядом, разделенные лишь тонкой ведьмачьей кожей.

— Контракт будет выполнен, баронесса, — тихо, но с железной непреклонностью произнес Эксель, накидывая глубокий черный капюшон обратно на глаза. — Духи крови получат свою плату. Ожидайте вестей на исходе недели.

Ведьмак развернулся, его черный плащ взметнулся на лету, и он быстрыми, широкими шагами покинул главный зал Охотничьего замка. Гвардейцы расступились перед ним без единого слова. Капкан Грифона захлопнулся идеально: золото на шпионский экспресс Герхарда было готово к отправке, реликвия Изольды де Фриз была у него в руках, а впереди Экселя ждал ночной путь обратно в Чёрную падь, к слепому Ведуну.

Ночь окончательно опустилась на Повисс, придавив Чёрную падь тяжелым, чернильно-синим небом, усыпанным редкими колючими звездами. Мороз к полуночи окреп так, что вековые сосны трещали в темноте, словно от выстрелов реданских самострелов. Минерва ходко шла по знакомому следу, её копыта выбивали сухую ледяную крошку из замерзшего наста тракта. Эксель сидел в седле, полностью укутавшись в черный плащ и убрав поводья под меховую попону кобылы — ведьмак Грифона позволял лошади самой выбирать дорогу среди обледенелых коряг, пока его тактический ум просчитывал оставшиеся шаги до финала.

Шпионский экспресс Герхарда уже три часа как мчался на юг, к бродам Понтара. Дийкстра получит золото и портрет Анны вовремя. Конрад и его волки сейчас в пещере, и баронесса де Фриз сидит в своем замке, перевязывая окровавленную ладонь и веря, что лесная магия убьет или усмирит её непокорного наследника. Все фигуры на повисской шахматной доске заняли свои места.

Кривая, замшелая землянка под расколотым гранитным утесом показалась из-за поворота ущелья ближе к ведьмачьему часу. Из трубы по-прежнему лениво струился сизый дым, пахнущий сушеным чистотелом.

Эксель сошел с седла у покосившегося плетня, похлопал верную кобылу по заиндевевшему боку и без стука толкнул тяжелую дубовую дверь избушки. Внутри было всё так же душно, жарко топилась глиняная печь, а под потолком мерно покачивались связки птичьих костей.

Слепой Ведун сидел на колченогой табуретке у огня, методично перетирая в деревянной ступке какие-то сухие лесные коренья. Стоило ведьмаку переступить порог, как старик резко замер, вскинув голову. Его бледные, затянутые мертвой пеленой слепоты глаза безошибочно уставились на вошедшего Грифона. Ноздри деда хищно затрепетали, втягивая морозный воздух.

— Ведун слышит… Ведун чует! — затараторил старик в своем фирменном говоре от третьего лица, и на его сморщенном лице появилась жутковатая беззубая ухмылка. — Принесла птица плату для духов! Чует Ведун тяжелое золото… Чует двимерит… И кровь! Кровь грешницы, кровь матери, которая осквернила алтарь своей гордыней! Давай сюда, Грифон, давай Ведуну!

Эксель подошел к столу и вытащил из холщового кармашка походной сумки массивную золотую цепочку. Фамильный кулон баронессы, покрытый густой, уже запекшейся и потемневшей от мороза шляхетской кровью, с глухим стуком опустился на дубовые плахи стола.

Старик судорожно протянул свои сухие, костлявые пальцы, нащупал драгоценность и с пугающей жадностью вцепился в нее, поднося прямо к самому носу. Он проводил сморщенными подушечками пальцев по застывшим багровым каплям на серебряном грифоне реликвии, хрипло и прерывисто дыша.

— О-о-о… Она самая… Кровь виновного… — прошептал Ведун, и его говор стал тихим, зловещим. — Теперь духи Чёрной пади утихнут. Теперь капище примет плату. Ведун приготовит костер очищения. Ведун соберет нужные травы — аконит, волчье лыко и кору старого дуба. Всё будет готово, Грифон. Когда девка из Новиграда прибудет на мельницу — вези волка к запруде. Мы сожжем его белую шкуру. Мы вернем баронету человеческое имя.

Эксель молча оперся руками на эфес своего нового метеоритного меча за спиной.

— Сколько у нас времени, Ведун?

— Духи будут ждать, пока луна не пойдет на убыль, — старик аккуратно спрятал окровавленный кулон в потайной карман своего рваного балахона. — У тебя есть семь дней, ведьмак. Семь ночей, пока купеческая почта идет на Юг и возвращается обратно.

Ведьмак кивнул, накинул капюшон черного плаща и повернулся к выходу:

— Ночевать у тебя я не останусь, Ведун. Ждать неделю в этой глуши и я сойду с ума. Поеду обратно в Грозовой Ручей. Сниму комнату в местной корчме, выпью пару кружек хорошего повисского вина и пережду это время как обычный человек.

Спустя час Минерва уже стояла у коновязи большой портовой таверны «Полярная звезда» на самой окраине Грозового Ручья. Из окон кабака лился сочный, теплый свет, а сквозь тяжелые дубовые двери на морозный воздух доносился дружный гомон хмельной толпы, звон оловянных кружек и… странно знакомые, невероятно пикантные и виртуозные переборы двенадцатиструнной лютни.

Эксель толкнул дверь, и его обдало жаром очага, запахом жареной свинины и дешевого табака. Зал был забит до отказа купеческими дозорными, матросами и местными ремесленниками. Все они, затаив дыхание и разинув рты, смотрели на небольшой деревянный помост у стены.

Там, картинно выставив вперед ногу в щегольском, ярко-бордовом шелковом колете с накрахмаленным воротником, стоял мужчина. Его франтовская шапочка с длинным цаплиным пером была лихо сдвинута набок, аккуратная эспаньолка подергивалась в такт пению, а пальцы с невероятной скоростью порхали по грифу лютни. Тонкий, чистый и до боли знакомый голос трубадура разносился под сводами таверны, выпевая очередную балладу о несчастной любви, благородных рыцарях и, конечно же, беловолосых истребителях чудовищ.

Ведьмак Грифона замер у порога, и на его суровых губах впервые за всю северную арку появилась едва заметная, горькая ухмылка. Юг Континента мог гореть в пламени войны, Охотники Менге могли выжигать Новиград, но этот бард канонично умудрялся оказываться в самых неожиданных и богатых местах Большака раньше любого ведьмака. Лютик приехал на гастроли в Повисс.