Барон Альдрик Четвёртый шёл пешком.

Это было первое уничтожение. Не унижение — унижение можно стерпеть, унижение знакомо всякому, кто носит титул и подчиняется сюзерену. Нет, именно уничтожение. Он, владетель земель, хозяин замка, барон древнего рода, шёл по пыльной дороге босиком, потому что туфли потерял где-то при бегстве. Его бархатный камзол висел клочьями. Лицо покрывала сажа — от пожарища, в которое превратилась казарма. Глаза, красные от дыма и слёз, смотрели в одну точку — на восток, в сторону столицы. Рядом, спотыкаясь на камнях, брела Алисия, закутанная в обрывок фамильного гобелена. Позади тащились четверо слуг — всё, что осталось от замковой челяди в тридцать душ.

Дворецкий мёртв. Повар мёртв. Конюх мёртв. Капитан гвардии Герхард мёртв. Стражники мертвы. Матильда мертва.

Матильда.

Это имя Альдрик повторял про себя, как молитву, как заклинание, как единственное, что ещё удерживало его рассудок от падения в чёрную бездну. Матильда. Его жена. Тридцать лет. Трое детей. Она ворчала на него за подагру, заставляла есть овсянку по утрам, тайком подкармливала бродячих собак на кухне, хотя он запрещал. Она стояла у камина, когда Синий Великан вошёл в зал. Она не закричала. Не побежала. Она прижала к себе их девочек и смотрела чудовищу в глаза — прямо, спокойно, с достоинством королевы. И тогда чудовище занесло меч.

Альдрик помнил этот момент по осколкам, как помнят горячечный бред. Великан сказал что-то на своём жутком, лающем языке — короткую фразу, в которой прозвучало одно знакомое слово. Кажется, «лут». Или «дроп». Или что-то похожее — Альдрик не знал этого языка, никто в мире не знал. А потом меч опустился. Быстро. Почти небрежно. Как будто Великан не убивал человека, а проверял, что внутри у старой куклы.

И он расстроился. Боги, он РАССТРОИЛСЯ. Альдрик видел это своими глазами — как квадратное лицо сморщилось, как фиолетовые глаза сузились с выражением детской обиды. С тела Матильды ничего не выпало. Не появилось никаких предметов. Никакого золота. Никаких камней. Никакого «лута». И Великан, раздосадованный, отвернулся и пошёл к камину. Разбирать камин. На кирпичи.

Камин. Блядь. Он убил Матильду, чтобы проверить, выпадет ли что-то из неё, — и когда ничего не выпало, пошёл разбирать камин.

Альдрик сидел на полу, прижимая к себе рыдающую Алисию, и смотрел, как существо методично разбирает его дом. Гобелены — в невидимый карман. Книги — туда же. Подсвечники, стол, стулья, ковёр. Пол исчезал кусками — Великан выламывал каменные плиты и убирал их в свой бездонный инвентарь. И всё это он делал молча, сосредоточенно, иногда что-то бормоча под нос на том же чужом, невозможном языке, в котором не было ни одного знакомого слова.

Ни разу он не посмотрел на Альдрика. Ни разу не встретился с ним глазами. Ни разу не дал понять, что видит в нём хоть что-то — врага, жертву, свидетеля. Для Синего Великана барон Альдрик Четвёртый был пустым местом. Частью текстур. Декорацией. Как стены. Как гобелены. Как камин.

И это было хуже всего. Хуже смерти. Хуже потери. Хуже поражения. Тебя не убили — тебя проигнорировали. Ты был недостаточно интересен, чтобы тебя заметить.

Гнев, который родился в груди Альдрика в тот момент, не был похож на обычную ярость. Обычная ярость горяча и быстра — она вспыхивает и гаснет. Этот гнев был холодным. Как лёд на дне древнего колодца. Как камень, который лежит в тени и никогда не видел солнца. Он не жёг — он замораживал. И он рос. С каждым шагом по пыльной дороге. С каждым воспоминанием о Матильде. С каждым молчаливым взглядом Алисии, которая больше не плакала, а просто смотрела в пустоту.

— Я заставлю его заметить, — сказал Альдрик вслух на второй день пути. Никто не ответил. Алисия не обернулась. Слуги сделали вид, что не слышат. Но Альдрик повторил, глядя на дорогу: — Я заставлю его посмотреть мне в глаза. Я заставлю его понять. Он узнает, кого он убил. Он узнает, ЧТО он убил. И тогда — только тогда — я убью его.

* * *

Дорога до столицы заняла четыре дня. На четвёртый день перед ними выросли белые стены Эренвальда — сердца герцогства, резиденции великого герцога Леопольда Третьего. Город был огромен. Пятьдесят тысяч жителей, двенадцать башен, трое ворот, каменные стены толщиной в три человеческих роста. Здесь заседал совет, здесь квартировалась регулярная армия, здесь, в подземельях Академии, хранились знания, собранные за пять столетий.

Альдрик вошёл в город через Восточные ворота и сразу направился ко дворцу. Его не хотели пускать. Стражники скрестили алебарды перед его носом — оборванец в лохмотьях, пусть даже с гербом на рукаве, не мог просто так войти в резиденцию герцога. Но Альдрик не отступил. Он стоял у ворот и говорил. Громко. Отчётливо. Так, чтобы слышали все — стражники, прохожие, купцы на площади, мальчишки-разносчики, которые тут же разнесут слухи по всему городу. Он говорил о Синем Великане. О существе, которое ломает камень голыми руками. О твари с фиолетовыми глазами, которая убивает людей, чтобы проверить, выпадет ли из них лут. О демоне, который разобрал его замок на кубики и унёс с собой.

Собралась толпа. Стражники колебались. Кто-то побежал докладывать начальству. Через час Альдрика провели во дворец.

* * *

Герцог Леопольд Третий принял его в тронном зале. Это была не приватная аудиенция — герцог сидел на возвышении, в окружении советников, канцлера Эберхарда, военного министра, главы разведки, придворного мага. Он хотел, чтобы все слышали то, что скажет барон. Он хотел, чтобы не осталось сомнений.

Альдрик говорил два часа. Он рассказал всё. С самого начала. С того дня, как сборщик податей Винсент вернулся с вестью о незнакомой стене, выросшей вокруг Нижней Долины. О том, как он, Альдрик, послал отряд — двадцать три человека, лучшие солдаты баронства. О том, как они погибли за три минуты. О том, как Великан взял Винсента в плен, привязал на верёвку, как собаку, и заставил вести к замку. О штурме — если это можно было назвать штурмом. О том, как стена исчезала кусками под ударами его кирки. О том, как он убил Матильду. Просто так. Из любопытства. Проверить, выпадет ли дроп.

Когда он закончил, в зале было тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи в люстрах. Герцог сидел неподвижно, положив подбородок на сцепленные пальцы. Его лицо — худое, аристократическое, с тонкими губами и холодными серыми глазами — ничего не выражало. Но пальцы, сжимавшие подлокотники трона, побелели.

— Вы понимаете, барон, — медленно произнёс он, — что то, что вы описываете, не поддаётся рациональному объяснению?

— Понимаю, ваша светлость.

— Вы понимаете, что ни один маг, ни один демон, ни одно известное нам существо не способно ломать камень голыми руками и убирать его в невидимый карман?

— Понимаю.

— И вы понимаете, что если хотя бы половина из сказанного вами — правда, то мы имеем дело с аномалией, с которой никогда не сталкивался ни один живущий в этом мире?

— Я понимаю это лучше, чем кто-либо, — ответил Альдрик. — Я видел это своими глазами. Я трогал дыры в стенах, которые он оставил. Я держал в руках прах моей жены. Это не метафора. Это не преувеличение. Это реальность. И эта реальность сейчас сидит в моей деревне и строит там башню из камней моего замка.

Герцог перевёл взгляд на придворного мага — мастера Игнациуса, старика с длинной седой бородой, который считался самым знающим человеком в герцогстве. Игнациус молчал. Его лицо было бледным.

— Мастер Игнациус, — позвал герцог. — Что вы скажете?

Маг ответил не сразу. Он поднялся со своего места — старый, сухой, как осенний лист, — и заговорил, глядя не на герцога, а куда-то в пространство перед собой:

— Я скажу, ваша светлость, что я не знаю. За пятьдесят лет изучения магии, за тридцать лет работы в Академии, за двадцать лет служения короне — я не встречал ничего подобного. В наших хрониках нет упоминаний о таких существах. В бестиариях нет описаний. В древних текстах — ни слова. Это не демон. Демоны подчиняются законам призыва и изгнания. Это не элементаль. Элементали состоят из стихий и не могут существовать в физическом мире без привязки. Это не дух, не нежить, не порождение Хаоса. Это… — он замолчал, подбирая слово, — аномалия. Разрыв в ткани реальности. Нечто, что пришло оттуда, где наши законы не действуют.

— Его можно убить? — спросил герцог.

— Я не знаю.

— Его можно изгнать?

— Я не знаю.

— Его можно хотя бы ранить?

Маг помолчал.

— Барон утверждает, что на него не действовали арбалетные болты. Что он не чувствует боли. Что он двигается с неестественной скоростью. Если это правда, то обычное оружие против него бесполезно. Возможно, магия… но я не могу обещать. Я не знаю природы этой твари. Я не знаю, что может её остановить.

Герцог снова замолчал. Советники переглядывались. Военный министр что-то чертил на бумаге — видимо, прикидывал численность войск. Глава разведки хмурился.

— Значит, — произнёс наконец герцог, — мы столкнулись с неизвестным. С тем, чего никогда не было. С тем, о чём не написано ни в одной книге. С тем, что не подчиняется законам нашего мира. И это существо уже убило моих подданных. Разрушило мой замок. Захватило мою деревню. И продолжает строить. Продолжает расти. Продолжает… фармить, — он с трудом выговорил чужое слово, которое повторил со слов Альдрика.

— Да, ваша светлость, — подтвердил барон. — Он называет это «фарм». Он повторяет это слово постоянно. «Фарм», «лут», «мобы», «NPC». Мы не понимаем, что это значит. Он говорит на языке, которого не существует. Но одно мы поняли точно: он воспринимает нас как расходный материал. Как ресурс. Как то, что можно собрать и использовать.

— И он не ведёт переговоры?

— Он не слышит нас. Вообще. Мы пробовали говорить с ним на всеобщем, на эльфийском, на гномьем, на древних наречиях. Он смотрит сквозь нас. Для него наша речь — просто шум. Бессмысленные звуки. Часть «иммерсии», — Альдрик снова выговорил чужое слово. — Это то, что он сказал, когда я пытался говорить с ним в замке. «Иммерсия». Мы не знаем, что это.

Герцог поднялся. Он был высок — выше Альдрика, выше большинства присутствующих, — и сейчас, стоя на возвышении, он казался ещё выше. Его серые глаза обвели зал, задерживаясь на каждом советнике.

— Хорошо, — сказал он. — Мы не знаем, с чем имеем дело. Мы не знаем языка этого существа. Мы не знаем его целей. Мы не знаем его слабостей. Мы не знаем, можно ли его убить. Но мы знаем одно: оно здесь. Оно на нашей земле. Оно убивает наших людей. И если мы ничего не сделаем, оно продолжит убивать. Сегодня — деревня барона. Завтра — соседние баронства. Через месяц — Эренвальд. Через год — всё королевство.

Он сделал паузу.

— Я не отсижусь за стенами, пока мой народ гибнет. Я не буду ждать, пока эта тварь накопит силы. Я не буду надеяться, что она уйдёт сама. Если она — аномалия, мы изучим её. Если она — угроза, мы уничтожим её. Если она — демон, мы найдём способ изгнать её. Но мы не будем прятаться. Мы выступим против неё всей силой, которой располагаем.

Военный министр поднял голову от бумаг.

— Ваша светлость, каков будет масштаб мобилизации?

— Полный, — ответил герцог. — Я объявляю всеобщий сбор. Регулярная армия, резервы, ополчение. Я хочу видеть под стенами Эренвальда каждого, кто способен держать оружие. Я хочу, чтобы через две недели у нас было сто тысяч мечей. Сто тысяч! И я лично поведу их.

По залу пробежал ропот. Сто тысяч — это было неслыханно. Герцогство не собирало такую армию со времён Второй войны с северными варварами, а это было восемьдесят лет назад. Это означало тотальную мобилизацию. Опустевшие поля. Остановившиеся мастерские. Разорённую казну.

— Ваша светлость, — осторожно начал канцлер Эберхард, — позвольте заметить, что сбор такой армии потребует колоссальных ресурсов. Мы говорим о ста тысячах ртов, которые нужно кормить. О ста тысячах тел, которые нужно вооружить и одеть. О фураже для лошадей, о…

— Я знаю, — перебил герцог. — Я знаю, сколько это стоит. Я знаю, что казна опустеет. Я знаю, что поля останутся неубранными. Я знаю, что многие из этих ста тысяч не вернутся домой. Но я также знаю, что если мы НЕ сделаем этого сейчас — через год не будет ни полей, ни казны, ни домов. Будет только Синий Великан. И его башни. И его «лут».

Он снова сел на трон. Его лицо было спокойным, но в серых глазах горел тот же холодный огонь, что и у Альдрика.

— Барон, — сказал он. — Вы поведёте авангард. Вы знаете местность. Вы знаете врага. Вы видели его в бою. Вы будете моими глазами и ушами. Вы получите под командование тысячу всадников и право первого удара. Вы отомстите за жену. Я обещаю вам это.

Альдрик опустился на колено. Впервые за много дней в его груди шевельнулось что-то, похожее на надежду. Или на предвкушение. Он не знал точно.

— Я не подведу, ваша светлость.

— Я знаю, — ответил герцог. — А теперь идите. Готовьтесь. Через две недели мы выступаем.

* * *

Две недели — это был ничтожный срок для такой подготовки, но герцогство напряглось, как натянутая тетива. Гонцы поскакали во все концы — в города, в деревни, в замки вассалов. Приказ был прост: каждый, кто может держать оружие, должен явиться к столице. Каждый кузнец должен ковать мечи. Каждый пекарь — сушить сухари. Каждая деревня — отправить обоз с зерном. Всё для армии. Всё для победы.

И люди шли. Потому что слухи о Синем Великане уже разлетелись по герцогству, обрастая подробностями, одна страшнее другой. Говорили, что он трёхметрового роста. Что у него глаза горят адским пламенем. Что он ест людей живьём. Что он разобрал замок барона на кубики и построил из них трон. Что он убил баронессу, просто чтобы посмотреть, что внутри. Что он не говорит ни на одном языке, а только лает, как бешеный пёс. Что его нельзя ранить ни мечом, ни стрелой, ни магией. Что он — предвестник конца света.

Каждое новое преувеличение только подогревало страх. А страх подогревал решимость. Если эта тварь действительно неуязвима, то лучше встретить её сейчас, пока она одна, чем ждать, пока она приведёт за собой целую армию таких же. Люди не знали, правда ли это. Но они верили. Потому что барон Альдрик, который потерял всё, не был похож на безумца. Он был похож на человека, который заглянул в бездну — и бездна посмотрела на него фиолетовыми глазами.

Через две недели армия была готова. Сто тысяч — не в точности, но близко к тому. Девяносто три тысячи пехоты, пять тысяч конницы, две тысячи магов и инженеров, осадный парк из полусотни требушетов и катапульт, обоз на месяц вперёд. Армия, которая могла завоевать небольшое королевство. Армия, которая могла дать отпор любому врагу. Армия, которая, как надеялся герцог, могла остановить даже аномалию.

Они выступили на рассвете пятнадцатого дня. Герцог Леопольд Третий ехал впереди на чёрном коне, в полном доспехе, с короной на шлеме. Рядом с ним — барон Альдрик, бледный и молчаливый, сжимающий поводья так, что побелели костяшки. Позади, насколько хватало глаз, текла живая река из металла, кожи и человеческой плоти. Сто тысяч человек. Сто тысяч сердец, бьющихся в унисон. Сто тысяч клинков, готовых обрушиться на одного врага.

— Он увидит нас, — сказал Альдрик, глядя на дорогу. — Он не сможет не увидеть. Нас слишком много.

— Да, — ответил герцог. — Он увидит. И, возможно, впервые в своей жизни — если у него вообще есть жизнь — он поймёт, что такое настоящая сила. Что такое воля. Что такое месть.

Они не знали языка Синего Великана. Они не понимали его целей. Они не верили, что смогут договориться. Но они верили в другое: в сталь. В огонь. В магию. В то, что если собрать достаточно людей в одном месте и направить их на одну цель — никакая аномалия не устоит. И они шли. Сто тысяч против одного.

А в Нижней Долине, за высокой стеной из булыжника, Жека Ковров сидел на крыше своей башни и вертел в руках алмазную кирку, прикидывая, хватит ли обсидиана на портал. Он только что вернулся из шахты — нашёл наконец-то лавовое озеро на глубине, залил водой, получил четырнадцать блоков. Для портала нужно десять. Осталось четыре — запас. Он был доволен. Он не знал, что такое «сто тысяч». Он не думал о том, что где-то там, за лесом, к нему идёт армия. Он думал только о портале. И о драконе. И о том, какой крутой будет ачивка, когда он его убьёт.

В его мире не было армий. В его мире были только мобы. И лут. И следующий уровень.