ГЛАВА 17. ПАДЕНИЕ НОКС-АЭТЕРНЫ

Тишина, повисшая над Нокс-Аэтерной после появления крепости, продлилась ровно до того момента, как Синий Великан завершил строительство. А когда строительство было завершено, тишина умерла.

Первый залп был оглушительным. Десятки динамитных зарядов одновременно вылетели из раздатчиков, встроенных в стены новой крепости, и обрушились на вампирские кварталы. Взрывы слились в сплошной, непрерывный грохот, от которого задрожала земля и зазвенели стёкла в окнах Цитадели. Башни, которые стояли веками, рушились, как карточные домики. Дворцы Патриархов, украшенные гобеленами и драгоценностями, превращались в груды щебня. Улицы, по которым вампиры ходили тысячелетиями, разверзались под ногами, обнажая лавовые реки, которые Жека подвёл под город через систему туннелей, прорытых големами за одну ночь. Лава текла по мостовым, пожирая всё на своём пути — статуи, фонтаны, склепы, святилища. Вампиры, застигнутые врасплох, горели заживо. Их бессмертные тела, неуязвимые для обычного оружия, оказались бессильны против огня и обсидиана.

Второй залп. Третий. Четвёртый. Пушки били безостановочно, и каждый залп уносил десятки, сотни жизней. Вампирские маги пытались создать защитные барьеры, но стрелы из раздатчиков, зачарованные Жекой на пробивание магии, легко проходили сквозь них, разрывая заклинания в клочья. Вампирские воины, элита Нокс-Аэтерны, пытались атаковать крепость, но големы, выстроившиеся вокруг неё, встречали их стеной стали и огня. Кварцевые големы проходили сквозь стены зданий и атаковали с тыла, появляясь там, где их никто не ждал. Костяные гончие настигали беглецов в узких переулках. Обсидиановые гиганты давили всё, что пыталось приблизиться к крепости, — их огромные руки-молоты крушили вампирские черепа, как яичную скорлупу.

Это была не битва. Это было истребление. И оно разворачивалось с холодной, неумолимой методичностью, которую мог оценить только тот, кто сам был когда-то игроком.

В Зале Совета на верхнем этаже Цитадели царил хаос. Советники метались, не зная, что делать. Патриархи и Матриархи, забыв о вековой гордости, требовали немедленно начать переговоры, кричали, что нужно сдаваться, пока не поздно. Маркус Тёмный орал в ответ, что они — вампиры, высшие хищники, и что любой, кто предложит сдаться, будет лично разорван им на части. Его огромные кулаки сжимались и разжимались, лицо, изрезанное шрамами, исказилось от ярости. Алдарон Алхимик, бледный как смерть, пытался сохранить остатки контроля, но его голос тонул в грохоте взрывов и криках паникующих советников.

И только Итилиэль Вечная стояла у окна и молча смотрела на гибель города.

Она была спокойна. Внешне. Её лицо, прекрасное и отстранённое, не выражало ни страха, ни гнева. Но внутри неё происходило то, чего не видел никто. Она думала. Думала так, как не думала уже много веков — с тех самых пор, как они втроём создали эликсир бессмертия и обрекли себя на вечную жизнь.

Она вспоминала. Вспоминала тот день, когда они стояли в лаборатории под Аскалоном — трое величайших умов своей эпохи, — и Алдарон поднял чашу с эликсиром. «Мы победим смерть», — сказал он тогда. И они выпили. И умерли. И воскресли уже не теми, кем были. Она помнила, как впервые почувствовала голод — не физический, а тот, другой, глубинный, который можно было утолить только чужой жизнью. Помнила, как плакала после первого убийства. Помнила, как Алдарон утешал её, говоря, что это необходимая жертва, что они — будущее этого мира, что смертные — всего лишь скот. Она верила ему. Она хотела верить. Потому что без этой веры оставалась только правда. Правда о том, что они стали чудовищами.

Она посмотрела на Алдарона. Он стоял у трона, выкрикивая приказы, которые никто не слушал, и его лицо, иссохшее и похожее на пергамент, было искажено гримасой ярости. Когда-то он был её учителем. Когда-то она уважала его. Когда-то она даже думала, что любит его — не как мужчину, а как отца, которого у неё никогда не было. Но теперь она смотрела на него и видела только старика, который не может признать своё поражение. Который скорее умрёт, чем сдастся. Который утянет за собой всех, кто ему доверился.

Она посмотрела на Маркуса. Он стоял у стены, сжимая в руках огромный меч, и его глаза горели жаждой битвы. Когда-то он был её другом. Когда-то он защищал её. Когда-то он говорил, что они — семья. Но теперь она смотрела на него и видела только зверя. Голодного, раненого, загнанного в угол зверя, который готов убивать, пока может держать оружие. В нём не осталось ничего от человека, которым он был. Только ярость. Только гордыня. Только тьма.

А потом она посмотрела в окно. Туда, где среди руин горели дворцы и храмы, где лава текла по улицам, где големы Синего Великана маршировали через её город. И где на вершине обсидиановой башни стоял он. Тот, кто построил всё это. Тот, кто победил Сумеречного Монарха. Тот, кто разбил гоблинскую орду. Тот, кто пришёл в её мир как разрушитель, а стал защитником. Она смотрела на него и понимала: он не остановится. Он не отступит. Он не примет капитуляцию на условиях вампиров. Он будет сражаться, пока не уничтожит их всех. И он победит. Потому что он всегда побеждает.

И тогда она приняла решение.

Это не было внезапным озарением. Это не было трусостью. Это был холодный, рациональный расчёт, на который способен только тот, кто прожил достаточно долго, чтобы видеть взлёт и падение империй. Она не хотела умирать. Не так. Не в огне, не под обломками, не от рук этого квадратного существа. И она не была связана с Алдароном и Маркусом ничем, кроме общей цели, которой больше не существовало. Они не были её семьёй. Они не были её народом. Они были просто двумя мужчинами, с которыми она когда-то заключила сделку. Сделка истекла. Пришло время платить по счетам.

Она повернулась к двери. Маркус заметил её движение.

— Ты куда?! — прорычал он, шагнув к ней. — Ты что, сбегаешь?!

Итилиэль остановилась. Она обернулась и посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни страха, ни вызова. Только усталость.

— Я иду к нему, — ответила она. — К Синему Великану. Я предложу ему свою капитуляцию. Может быть, он примет её. Может быть, убьёт меня. Но у меня больше шансов выжить там, чем здесь, с вами.

— Ты предаёшь нас! — голос Маркуса сорвался на рык. — После всего, что мы прошли вместе! После тысячелетий! Ты предаёшь нас как последняя…

— Как последняя кто? — перебила она, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Как последняя предательница? А что вы двое сделали для меня за эти тысячелетия, кроме того, что втягивали во всё новые и новые бойни? Ты, Маркус, — ты когда-нибудь спрашивал, чего я хочу? Ты, Алдарон, — ты когда-нибудь интересовался, счастлива ли я? Нет. Вам было всё равно. Вам всегда было всё равно. Я была инструментом. Полезным инструментом. Но не более. И теперь я больше не хочу быть инструментом. Я хочу жить. Даже если жизнь — это просто существование. Даже если я проклята. Я хочу увидеть, что будет дальше. И если для этого мне нужно предать вас — пусть так. Вы предали меня задолго до этого.

Она развернулась и вышла из зала. Маркус рванулся за ней, но Алдарон схватил его за руку.

— Пусть идёт, — произнёс старый алхимик, и его голос был полон горечи. — Она уже не с нами. Она сделала выбор.

Итилиэль не слышала этих слов. Она уже спускалась по лестнице Цитадели, и каждый шаг отдавался в её груди странным, незнакомым чувством. Облегчением. Она не думала, что предательство может приносить облегчение. Но это было именно оно.

Она вышла на площадь перед Цитаделью. Вокруг неё горели здания. Лава текла по мостовым, и жар от неё был такой, что плавился камень. Големы маршировали через руины, добивая последних сопротивляющихся. Дым поднимался к небу, закрывая вечные тучи, и в просветах между ними впервые за много веков проглядывали звёзды. Настоящие звёзды. Не те, что были созданы магией. А те, что горели над этим миром с начала времён. Итилиэль посмотрела на них и почувствовала, как что-то в её груди дрогнуло. Она не видела звёзд с тех пор, как они убили Аскалон. С тех пор, как они закрыли небо вечными тучами. И теперь, глядя на них, она вдруг поняла, как сильно скучала по свету.

В центре площади, на груде обломков, стоял он. Синий Великан. Двухметровая фигура в обсидиановой броне, освещённая пламенем пожаров. Его квадратное лицо было неподвижно, но в фиолетовых глазах горел огонь — не ярости, а сосредоточенности. Рядом с ним стояла Герцогиня, и её белые глаза смотрели на приближающуюся эльфийку с холодным любопытством. Чуть поодаль, с палкой управления в руках, стояла Изабель — она вызвалась сопровождать Жеку в этой операции и теперь координировала действия големов.

Итилиэль остановилась в нескольких шагах от них. Она, Прародительница вампиров, существо, прожившее тысячелетия, эльфийка, которая когда-то была одной из прекраснейших дочерей Лесного Королевства, опустилась на колени. Медленно, с достоинством, не как рабыня, а как воин, признающий поражение. Её серебристые волосы рассыпались по плечам. Её алые глаза, всё ещё горящие древней силой, встретились с фиолетовыми глазами Жеки.

— Я сдаюсь, — произнесла она, и её голос, чистый и мелодичный, разнёсся над площадью. — Я, Итилиэль Вечная, Прародительница вампиров, отдаю себя в твои руки. Я не хочу умирать. Я не хочу сражаться. Я просто хочу жить. И я готова принять любые условия, которые ты поставишь.

Жека смотрел на неё. Он видел эльфийку, которая когда-то была смертной, а стала чудовищем. Видел её глаза — алые, но не злые. Видел её лицо — прекрасное, но измученное. Видел её позу — коленопреклонённую, но гордую. Она не молила о пощаде. Она не плакала. Она просто признавала факт: она проиграла. И она была готова заплатить цену.

— Ты — одна из тех, кто напал на королевский марш, — сказал он. — Ты — одна из тех, кто убивал людей веками. Ты — одна из тех, кто считал смертных скотом. Почему я должен сохранить тебе жизнь?

— Потому что я могу быть полезной, — ответила Итилиэль. — Я знаю все секреты вампиров. Я знаю их слабости, их убежища, их планы. Я могу помочь тебе уничтожить оставшихся. Я могу помочь тебе защитить тех, кого ты защищаешь. И кроме того… — она запнулась. — Кроме того, я устала. Я устала от этой войны. Я устала от этой жизни. Я устала быть чудовищем. Я не знаю, можно ли меня простить. Я не знаю, можно ли меня искупить. Но я хочу попытаться. Если ты дашь мне этот шанс.

Жека молчал. Он думал. Не как игрок, который решает, сохранить ли трофей или выбросить. А как человек, который сам прошёл через тьму и знает, как трудно из неё выбраться. Он смотрел на эту женщину — эльфийку, вампира, врага, — и видел в ней что-то знакомое. Что-то, что он видел в зеркале каждый день в Лабиринте. Раскаяние. Усталость. Желание измениться. И он знал: если бы ему не дали шанс, он бы не стоял сейчас здесь.

— Хорошо, — сказал он. — Ты будешь жить. Но ты будешь под моим контролем. Не как пленница. Как… как поднадзорная. Ты будешь рядом со мной. Всегда. Если ты попытаешься предать меня, если ты попытаешься навредить людям или эльфам, я узнаю. И тогда никакая сила тебя не спасёт. Ты поняла?

Итилиэль кивнула.

— Я поняла. Я принимаю эти условия.

Жека протянул руку — квадратную, синюю, нечеловеческую. Итилиэль, поколебавшись мгновение, взяла её. Он помог ей подняться. И в этот момент что-то изменилось. Не в мире. В них самих. Два бывших врага, два существа, прошедшие через тьму, стояли посреди горящего города и смотрели друг на друга. И в этом взгляде было что-то, что словами не выразить. Понимание. Признание. Может быть, даже зародыш будущего уважения.

— Герцогиня, — позвал Жека. — Присмотри за ней. Если она сделает что-то подозрительное — ты знаешь, что делать.

Герцогиня кивнула. Её белые глаза встретились с алыми глазами Итилиэль. Две древние женщины — одна демон, другая вампир, — посмотрели друг на друга. И Итилиэль вдруг поняла, что эта демонесса — не просто слуга Синего Великана. Она — его друг. Его советник. Его совесть. И она будет защищать его ценой своей жизни.

— Я не сделаю ничего подозрительного, — тихо сказала Итилиэль. — Я дала слово.

— Слова вампиров недорого стоят, — ответила Герцогиня. — Но я поверю, когда увижу.

Жека повернулся к Изабель.

— Продолжай командовать големами. Алдарон и Маркус ещё в Цитадели. Они не сдадутся. Мы должны закончить это.

Изабель кивнула и подняла палку управления. Големы двинулись к Цитадели. Битва продолжалась. Но для Итилиэль она уже закончилась. Она стояла рядом с Синим Великаном — существом, которое ещё час назад было её врагом, — и смотрела, как рушится мир, который она строила веками. И в её сердце, где раньше была только тьма, теперь теплилось что-то новое. Не надежда. Не вера. Просто крошечный огонёк. Огонёк, который говорил: даже после тысячелетий ночи может наступить рассвет. Если ты готова его встретить.