Я думаю, ты отлично объяснил «бесплодие» наших женщин: я вижу, как это могло бы быть. И насчёт преступной практики наших молодых женщин, которые пьют зелья, чтобы вызвать выкидыш, я нахожу твои мысли справедливыми. Но то, что ты говоришь о наготе, не выдерживает критики.
Я признаю: в народе, где признаются различия собственности, ты прав, что нужно прикрывать не только те части, которые не следует называть, но и вообще тело. Как бы французы использовали золото и серебро, если бы не тратили их на прекрасную одежду? Раз у вас людей ценят по одежде, разве не выгодно уметь скрыть любой природный недостаток красивым нарядом? Нагота не должна оскорблять никого, кроме тех, кто допускает собственность. У вас изуродованный или дряхлый человек умеет казаться красивым и хорошо одетым с помощью парика и одежды: под этим невозможно отличить искусственную форму от естественной. И ещё: для европейцев было бы огромным неудобством ходить голыми. Те, у кого всё хорошо, нашли бы столько занятий и заработали бы столько денег «за услуги», что никогда бы не женились; а привлекательный вид соблазнял бы замужних женщин нарушать супружеские обеты.
У нас эти причины не действуют: у нас всё приемлемо, велико оно или мало. Молодые женщины, видя мужчин, выбирают глазами. И поскольку природа соблюдает меру пропорции в обоих полах, всякая женщина может довольно уверенно знать, чего ожидать от мужа. Наши женщины так же переменчивы, как ваши, и потому самый презренный мужчина здесь не отчаивается найти жену: всё открыто взгляду, и каждая девушка выбирает по вкусу, не заботясь о размерах. Одни любят ладного мужчину, пусть у него будет мал. Другие выбирают безобразного, грязного типа из-за большой величины агрегата. А третьи предпочитают человека духа и силы, хоть он не ладен ни сложением, ни размером органа.
Вот, мой дорогой брат, и весь ответ на твоё обвинение в наготе, которое, ты знаешь, относится только к юношам: наши женатые мужчины и вдовы прикрывают себя спереди и сзади довольно аккуратно. И, чтобы хоть как-то компенсировать наготу мальчиков, наши девушки скромнее ваших: они не открывают на виду ничего, кроме икры ноги; тогда как ваши выставляют грудь так, что наши молодые люди суют в неё носы, торгуясь о бобровых шкурах с вашими красивыми торговками. Разве это не беда у французов, которую надо исправлять? Мне передавали надёжные люди: едва ли какая французская женщина может устоять перед соблазном, когда её грудь возбуждает мужчин. Реформа этого непристойного обычая помогла бы уберечь мужей от «болезни рогов», которую вы, не касаясь и не видя её, умудряетесь насаждать на лбы. Я этого чуда постичь не могу. Если я сажаю яблоню в саду, она не растёт на вершине скалы. Так и ваши невидимые рога должны бы укореняться только там, где посеяно их семя, и появляться на лбах женщин как справедливое изображение трудов мужа и проделок его органа.
В итоге это ваше отношение к изменам — страшная нелепость. Зачем оскорбляться мужу из-за того, что его жена ищет удовольствия? Если в браке мужчина женится на женщине, которую сам считает порочной, то французский брак идёт против разума; иначе мужчине нужно держать жену под замком, чтобы избегать бесчестья её пороков. Мужья, которые цепляются за страстных женщин, должны быть очень щедрыми: я не понимаю, как женщина вынесет строгость вечной цепи, не ища доброго друга для утешения.
Я бы простил французов, если бы они делали брак на условиях: чтобы женщины рожали детей и чтобы оба, и жена, и муж, берегли здоровье, чтобы исполнять супружеские обязанности. Это и есть единственное разумное правило в народе, который держится на *Meum* и *Tuum*.
У вас, христиан, есть ещё один наглый обычай, который я не могу не отметить. Ваши мужчины хвалятся развращением женщин, как будто уступка любовным искушениям не одинаково преступна для обоих полов. Ваши молодые «герои» изо всех сил соблазняют девушек и замужних женщин, пускают в ход все средства, чтобы добиться цели; а когда дело сделано, публично рассказывают о приключении. Все порицают женщину, а ему будто бы «простительно», тогда как она заслуживает наказания. Как ты думаешь, ваши женщины будут вам верны, если вы неверны им? Если мужья держат любовниц, не будут ли жёны искать других любовников? Если муж предпочитает игре и пьянству общество жены, будет ли смысл женщине искать утех на стороне? Если бы вы хотели, чтобы ваши жёны были мудры и сдержанны, как наши, вы должны были бы любить их как самих себя и не заботиться о том, чтобы обесчестить их. Я знаю некоторых мужей у вас, которые столь же постыдно содействуют развращению собственных жён, как некоторые матери содействуют проституции дочерей: и в таких случаях нужда принуждает их к этому. Отсюда видно, почему у гуронов больше счастья: их не доводят до практики таких низких поступков, как это делает нищета у тех, кто к ней не привык. Мы всегда ни богаты, ни бедны; и наше счастье по этому счёту далеко превосходит все ваши богатства: нам не приходится выставлять жён и дочерей на продажу, чтобы жить их тяжёлым трудом «по любви».
Ты скажешь, что наши жёны и дочери глупы и просты. Я, пожалуй, соглашусь: они не умеют писать записки своим знакомым, как ваши умеют; и даже если бы умели, у них нет «ума» ловить, по правилам физиогномики, верную старую женщину, чтобы она носила любовные письма и хранила глубокое молчание. О, это проклятое письмо, это пагубное изобретение европейцев: они дрожат от вида собственных химер, которые сами себе рисуют расстановкой двадцати трёх малых фигурок, придуманных не для наставления, а для запутывания человеческих умов.
Наконец, скажу ещё об одном безумии у вас, которое мне особенно противно. Ваши браки нерасторжимы, а юноша и девушка, горящие взаимной любовью, не могут жениться без согласия родителей. И оба должны брать в супруги того, кого угодно отцам, вопреки собственному склонению, даже если отвращение к предложенному настолько велико, что они его ненавидят. Неравенство возраста, состояния и происхождения — источник всех этих неудобств: они перетаптывают взаимную любовь тех, кто друг другу нравится. Что за жестокость, что за тирания, да ещё отца над собственными детьми! Встречаешь ли ты такое среди гуронов? У нас каждый столь же богат и столь же знатен, как сосед. Женщины имеют ту же свободу, что и мужчины, а дети пользуются теми же привилегиями, что и отцы. Молодой гурон может жениться на одной из рабынь своей матери, и ни отец, ни мать не властны ему помешать. Эта рабыня, став женой, становится свободной женщиной; и раз она нравится красотой, почему бы юноше не предпочесть её дочери великого вождя, если та не так хороша?
Разве не несправедливость у вас, тех, кто ненавидит общность имущества: дворянин или «джентльмен» отдаёт старшему сыну почти всё, что имеет, а остальных братьев и сестёр заставляет довольствоваться пустяком, хотя, возможно, старший вовсе не законнее остальных? Следствие этого таково: дочерей запирают в вечных монастырях с жестокостью, несовместимой с христианской милосердной благотворительностью, о которой иезуиты так много проповедуют. А остальных сыновей вынуждают становиться священниками и монахами, чтобы жить «прекрасным ремеслом» — молиться Богу против своей воли, проповедовать то, чего сами не исполняют, и убеждать других верить в то, во что не верят сами. Если кто из них берётся за военное дело, он больше думает о грабежах, чем о защите страны от врагов. Французы не воюют ради пользы страны, как мы: они воюют ради собственной выгоды и тщеславия, ради более высоких мест. Любовь к своей стране и согражданам у них не так сильна, как тщеславие, честолюбие и богатство.
Итак, мой дорогой брат, я заканчиваю этот разговор утверждением: христианское самолюбие — разновидность безумия, которое особым образом окрашивает все ваши поступки; и это безумие особенно заметно в ваших любовных делах и браках. Я бы сказал, оно неизбежно у людей, которые сами допускают, чтобы их «поймали» на этом крючке.