Ты должен учитывать, мой дорогой Адарио, что в таких случаях болеет не только тело, но и ум. В Европе мы делаем то же самое, обращаясь к врачам. Пока человек здоров, он ненавидит и избегает врачей; но когда чувствует, что «не в порядке», хотя и знает неопределённость их искусства, он зовёт на совет десяток. Некоторые, у кого нет иных болезней, кроме тех, что внушает фантазия, доводят тела лечением до состояния, которое убило бы лошадь. Признаю, у вас нет таких безумцев; но, чтобы провести параллель, скажу: вы тоже не заботитесь о здоровье. Вы бегаете на охоте голыми с утра до ночи; пляшете по три-четыре часа подряд, пока снова не вспотеете; а игра в мяч, когда шесть-семь сотен человек с каждой стороны гонят его то в одну, то в другую сторону на пол-льё, — это бесконечная усталость для тела: она ослабляет части, расстраивает дух, портит смешение крови и соков и разрушает единство ваших «начал». При таком порядке человек, который мог бы прожить сто лет, сходит на нет к восьмидесяти.
Допустим, всё, что ты говоришь, правда: что толку человеку жить так долго, если его жизнь после этого возраста почти разновидность смерти? Возможно, твои доводы годятся для французов, большинство которых ленивы и изнежены и имеют отвращение ко всяким сильным упражнениям. Они по складу похожи на тех наших редких стариков, которые живут тупо и нечувствительно и никогда не выходят из хижин, кроме как когда их подожгут. Наши темпераменты и телосложения так же далеки от ваших, как ночь от дня. И та заметная разница, которую я вижу между европейцами и людьми Канады вообще, служит мне доводом, что мы не происходили от твоего «Адама». У нас ты не услышишь о горбатом, хромом, карлике, глухом, немом или слепом с рождения и почти не встретишь даже одноглазого. Когда среди нас рождается одноглазый, мы считаем это предвестием бедствия для народа и часто убеждаемся в истинности такого предсказания. Одноглазый одинаково лишён здравого смысла и прямого сердца: он злобен, мерзок и ленив до последней степени; он трусливее зайца и не ходит на охоту, боясь повредить единственный глаз о ветку дерева.
Что до ваших водянок, астм, бледности, подагры и оспы, мы не знаем таких вещей. Проказа, летаргия, наружные опухоли, подавление мочи, камень и гравий — то, что мы этим не болеем, вызывает величайшее изумление у французов, которые так им подвержены. Лихорадки, правда, бывают у нас, особенно по возвращении из походов; они происходят от ночёвок под открытым небом, от переходов болот, бродов через реки, от постов по два-три дня, от холодной пищи и прочего. Иногда плевриты бывают смертельны, когда мы разогреваемся бегом на войне или на охоте и затем пьём такую воду, к которой не привыкли. Иногда на нас нападают колики по той же причине. Мы подвержены кори и оспе по одной из двух причин: либо мы едим слишком много рыбы, и кровь от неё другого свойства, чем от мяса, и потому сильнее «кипит» в сосудах и выталкивает густые и грубые частицы через незаметные поры кожи; либо дурной воздух, запертый в наших деревнях из-за отсутствия окон в хижинах, даёт столько огня и дыма, что несоразмерность между частицами запертого воздуха и нашей кровью и соками порождает такие недуги. Вот и все болезни, которые нас посещают.
Это, мой дорогой Адарио, первый раз с начала наших бесед, когда я слышу от тебя действительно разумное объяснение. Я признаю: вы свободны от множества бед, которые тяготеют над нами. Причину этого счастья можно вывести из того, что ты сказал на днях: покой духа — главный залог здоровья.
Гуроны, довольствуясь простым знанием охоты, не изнуряют себя и не губят здоровье, гоняясь за бесконечными «науками», ночными бдениями и тяжёлым трудом учёного. У нас же человек, воспитанный для меча, считает своим делом читать и знать историю войн, происходивших в мире, и изучать искусство укреплять, осаждать и оборонять города. Это поглощает всё его время, которого и так мало, чтобы достичь желаемых совершенств.
Человек, идущий путём священника, день и ночь занимается богословием; пишет книги, чтобы наставлять людей в деле спасения; посвящает Богу часы, дни, месяцы и годы жизни и ожидает за это вечного наследия после смерти. Судьи день и ночь изучают законы: разбирают бумаги и процессы; у них бесконечные слушания, так что у них почти нет досуга даже поесть и попить. Врачи гонятся за «наукой делать людей бессмертными»: носятся от больного к больному, из госпиталя в госпиталь, чтобы изучить природу и причины разных болезней; ломают головы над свойствами лекарств, трав и снадобий, проводя тысячу редких и любопытных опытов.
Космографы и астрономы направляют все мысли на выяснение формы, величины и состава неба и земли. Одни умеют «проложить» путь самой далёкой звезды, измерять её движение, удаление от эклиптики, восхождение и склонение. Другие различают климаты и положения земного шара; знают моря, озёра, реки, острова, заливы; вычисляют расстояния между странами. Словом, им известны все народы мира, а также их религии, законы, языки, обычаи и формы правления.
Но все люди науки хорошо понимают: они занимаются с таким напряжением, что губят здоровье. Ибо мысли не образуются в мозге без конца; они зависят от притока хорошей крови, и сердце не может разогнать кровь по всему телу, если тратит её на мысли. Когда душа спокойна и полна ровности, как у тебя, мозг снабжает части тела тем, что им нужно, и они выполняют свои природные обязанности. Но при глубоком и непрерывном умственном напряжении душа затравлена и сбита с толку толпой мыслей; нервы истощены бдениями и напряжением воображения. Тогда их едва хватает на «внезапные движения», которые требуются; и так как запас сил в нервах мал, волокна, ведущие к пищеварению, становятся вялыми. В итоге действия тела совершаются плохо: пищеварение несовершенно; сыворотка отделяется от крови и, поражая голову, конечности, нервы, дыхание и прочие части, даёт начало водянке, подагре, параличу и всем прочим болезням, о которых ты только что говорил.