Эти люди так же кривы умом, как изуродованы телом. Я видел некоторых послов из тех народов, о которых ты говоришь, и иезуиты в Париже рассказывали мне кое-что об их стране. Они делят собственность так же, как французы; и поскольку они грубее и сильнее привязаны к жажде обладания, чем французы, не удивительно, что одобрили обычаи и нравы народа, который принял их со всеми знаками дружбы и делал им подарки. Не думай, что гуроны станут брать с них мерку. И не бери в штыки то, что я доказал: я не презираю европейцев, хотя, признаюсь, не могу их не жалеть. Ты говоришь, будто я не различаю негодяя и того, кого вы называете человеком чести. Моя мысль вполне ясна; и долгое время я специально разговаривал с французами, чтобы понять, что они подразумевают под «человеком чести». Так вот, это слово нельзя приложить к гурону, который не знает серебра: по-вашему, безденежный человек не может быть человеком чести.
Легко было бы сделать моего раба «человеком чести»: отвези его в Париж и снабди сотней связок бобровых шкур, чтобы оплачивать экипаж и десять-двенадцать лакеев. Как только он появится в вышитом кафтане с такой свитой, его будут осаждать все, введут в лучшие дома и в высшее общество. И если он будет потешать господ и делать подарки дамам, его сочтут человеком ума и достоинства. Его назовут «королём гуронов», и все будут уверять, что его страна полна золотых рудников; что он самый могущественный государь в Америке; что он человек тонкий и приятнейший в обществе; что его боятся все соседи. Словом, он станет «человеком чести» не хуже большинства ваших французских лакеев, которые добираются до такой пышной оснастки, насобирав денег самым позорным и отвратительным образом.
Ах, мой дорогой брат, если бы я умел читать, я бы узнал много хорошего, чего теперь не знаю. Тогда я бы не упоминал те немногие беспорядки, которые заметил у европейцев: я мог бы насчитать тебе куда больше, и оптом, и в розницу. Я не верю, что есть хоть одно занятие или сословие людей, которое, если его рассмотреть глазами человека, умеющего читать и писать, не оказалось бы достойным порицания. По-моему, французам было бы лучше не знать грамоты: каждый день даёт нам новые примеры бесконечных ссор среди торговцев из-за писем и бумаг, которые ведут только к сутяжничеству и тяжбам. Одного клочка бумаги довольно, чтобы разорить целую семью. По одному письму женщина предаёт мужа и находит способ, чтобы «обслужили» её похоть; мать продаёт дочь; а подделыватель письма обманывает кого захочет. В ваших книгах, которые вы каждый день издаёте, вы пишете ложь и наглые истории, и при этом хочешь, чтобы я учился читать и писать, как французы? Нет, мой дорогой брат: я лучше проживу без знания, чем буду читать и писать такое, что гуроны ненавидят.
Мы можем вести все наши дела, относящиеся к охоте и войне, с помощью наших иероглифов. Ты прекрасно знаешь: знаки, которые мы вырезаем на ободранных деревьях на тропах, содержат все подробности охотничьего или военного похода, и всякий, кто видит эти метки, понимает, что они означают. Так зачем нам больше? Общность имущества у гуронов делает письмо лишним. У нас нет почт и нет лошадей в лесах, чтобы гонцы скакали в Квебек. Мы заключаем мир и начинаем войну без письма и пользуемся только послами, которые несут веру и обещание народа. Наши границы устанавливаются без письма. А науки, которые вы изучаете, нам бесполезны. Например, география: нам нет охоты ломать голову над чтением книг о путешествиях, которые противоречат друг другу; и у нас нет склонности покидать свою страну, которую, ты знаешь, мы так хорошо изучили, что даже самый маленький ручей не ускользнул от нашего расчёта.
Астрономия так же бесполезна: мы считаем годы по лунам, и столько-то зим значит столько-то лет. Навигация ещё менее нужна: у нас нет кораблей. И фортификация не даёт нам преимущества: один простой частокол для нас достаточная защита от стрел и внезапных нападений врагов, которые не знают артиллерии. Словом, при нашем образе жизни письмо нам не приносит добра.
Из всего круга ваших наук я ценю одну арифметику: не могу не признать, она мне очень нравится, хотя я понимаю, что и те, кто в ней искусен, не свободны от больших ошибок. Из всех французских занятий мне по душе только торговля: я считаю её законным делом и самым нужным для нашего благополучия. Купцы нам полезны: иногда они привозят хорошие товары; и некоторые из них, будучи людьми справедливости и честности, довольствуются умеренной прибылью. Они идут на большие риски, дают вперёд, дают взаймы, ждут своего. Я знаю многих торговцев с честной и разумной душой, которые очень обязали наш народ. Но есть и другие, у которых одна цель: брать грабительскую прибыль на товарах, которые выглядят хорошо, а стоят мало, особенно на топорах, котлах, порохе, ружьях и прочем, в чём мы не разбираемся. Это показывает: во всех рангах и степенях европейцев есть что-то, что следует презирать. Истина такова: если у купца нет прямого сердца и достаточного запаса добродетели, чтобы устоять против разных искушений, к которым его дело делает его открытым, он на каждом шагу нарушает меру справедливости, равенства, милосердия, искренности и истинной веры. Разве они не виновны в вопиющей порочности, когда дают нам дрянные товары в обмен на наши бобровые шкуры, которые слепой мог бы обменять так, чтобы его не обманули?
Я должен, мой дорогой брат, теперь вернуться в деревню; завтра я буду ждать тебя после обеда.
Ещё некоторое время спустя.
Я пришёл, Адарио, в твоё жилище, чтобы выразить почтение твоему деду, который, как я слышу, сильно болен. Боюсь, добрый старик ещё долго будет мучиться тем беспокойством, на которое теперь жалуется. Можно подумать, что человек его лет, которому, как ты считаешь, семьдесят, мог бы воздержаться от охоты. Я давно замечаю, что ваши старики всегда в движении и действии, а это вернейший способ истощить ту малую силу, которая у них остаётся. Скажу тебе, Адарио: пошли одного из твоих рабов за моим хирургом, который достаточно понимает во врачевании; я почти уверен, что он скоро облегчит его состояние. Эта лихорадка так невелика, что не может угрожать жизни, если не усилится.
Ты прекрасно знаешь, мой дорогой брат, что я заклятый враг ваших врачей с тех пор, как видел, как десять или двенадцать человек умерли у них на руках от тирании их «лечений». Моему деду, которого ты считаешь семидесятилетним, полных девяносто восемь. Он женился в тридцать; мой отец — в тридцать два; а мне сейчас тридцать пять. Верно, он крепкого сложения, и такого возраста нельзя было бы достигнуть в Европе, где люди умирают раньше. Однажды я покажу тебе четырнадцать или пятнадцать стариков, которым больше ста; одному из них даже сто двадцать четыре. Я знал другого, который умер шесть лет назад, говорят, в возрасте ста сорока.
Что до «беспокойной» жизни, которую ты ставишь в вину нашим старикам, уверяю тебя: всё наоборот. Если бы они валялись на циновках в хижинах и не делали ничего, кроме того, что ели, пили и спали, они стали бы тяжёлыми, тупыми и неспособными к действию. И так как постоянный покой мешал бы незаметному потоотделению, соки, задерживаясь, снова смешались бы с кровью; и по естественной причине их конечности и почки ослабли бы и истощились так, что началась бы смертельная чахотка. Это давнее наблюдение, верное для всех народов Канады.
Скоро сюда придут «знахари», чтобы испытать своё искусство и узнать, какое мясо или какая рыба нужны для лечения этой болезни. Мои рабы уже готовы идти на охоту или на рыбалку; и если ты побудешь со мной час-другой, то увидишь отвратительные штуки этих шарлатанов: когда мы здоровы, мы смеёмся над ними, но всё равно нетерпеливо зовём их, когда нас схватывает опасная хворь.