Не спеши: день длинный, поговорим обо всём спокойно. Ты, похоже, считаешь все эти вещи великими тяготами; и я признаю: для французов они были бы тяготами, потому что французы, как звери, любят только есть и пить и воспитаны в мягкости и изнеженности. Скажи мне: в чём разница между тем, чтобы лежать в хорошей хижине и лежать во дворце; между тем, чтобы спать под покрывалом из бобровых шкур и спать под одеялом между двумя простынями; между тем, чтобы есть варёное и жареное мясо и питаться пирогами, рагу и прочим, приготовленным вашими грязными кухонными мальчишками? Разве мы больше подвержены болезням и беспорядкам, чем французы, у которых есть дворцы, кровати и повара?
А если уж на то пошло, сколько во Франции людей, которые спят на соломе на чердаках, куда со всех сторон течёт дождь, и которым трудно добыть еду и питьё? Я был во Франции и говорю о том, что видел собственными глазами.
Ты без всякого разумного основания смеёшься над нашей одеждой из шкур, а она теплее и лучше держит дождь, чем ваше сукно; к тому же скроена она не так смешно, как ваши одежды, в которых в карманах и фалдах больше материи, чем во всём платье.
А нашу охоту на бобра ты считаешь ужасом, хотя она даёт нам удовольствие и развлечения и в то же время приносит всякие товары в обмен на шкуры. К тому же всю тяжёлую работу за нас делают рабы, если ты хочешь называть их так. Ты прекрасно знаешь, что охота — самая приятная наша забава; а охота на бобра настолько приятна, что мы предпочитаем её всем прочим.
Ты говоришь, что у нас тягостный и скучный способ вести войну; и я признаю: француз не вынес бы этого, потому что вы не привыкли к таким долгим пешим походам. Но нас эти вылазки ничуть не утомляют; и для блага Канады было бы желательнее, чтобы вы обладали тем же умением: тогда ирокезы не резали бы вам горло среди ваших собственных жилищ, как режут теперь каждый день.
Ты также приводишь в пример нашей беды риск плавания в маленьких каноэ. Верно, иногда мы не можем обойтись без каноэ, потому что не умеем строить большие суда. Но, в конце концов, и ваши большие суда тоже могут разбиться, как и наши каноэ.
Верно и то, что мы ложимся прямо на землю, когда приближаемся к деревням врагов; но столь же верно и то, что солдаты во Франции устроены не так хорошо, как ваши здесь, и что их часто заставляют лежать в болотах и канавах, под дождём и ветром.
Ты ещё упрекаешь нас в том, что мы прибегаем к быстрому бегству. А что естественнее, чем бежать, когда врагов втрое больше? Утомление, конечно, ужасно, когда бежишь днём и ночью без еды и питья; но лучше перенести это, чем стать рабами. Мне кажется, европейцам такие крайности кажутся ужасом; а мы смотрим на них как на пустяки.
Ты делаешь вывод, будто французы предотвращают нашу «бедность», жалея нас. Но подумай, как жили наши предки сто лет назад. Они жили без ваших товаров так же хорошо, как мы живём с ними. Вместо ваших кремнёвых ружей, пороха и пуль они пользовались луками и стрелами, как мы пользуемся и сегодня. Они делали сети из волокон коры деревьев, топоры — из камня, ножи, иглы и шила — из костей оленя или лося, а вместо котлов использовали глиняные горшки. Раз наши предки прожили без этих товаров столько веков, я думаю, мы легче обойдёмся без них, чем французы обойдутся без наших бобровых шкур. А за эти шкуры, под видом большой дружбы, они дают нам в обмен ружья, которые взрываются и калечат многих наших воинов; топоры, которые ломаются, едва надрежешь куст; ножи, которые тупятся и теряют остроту, разрежь хоть лимон; нитки наполовину гнилые и такие плохие, что сети изнашиваются сразу, как их сделают; и котлы настолько тонкие и хрупкие, что от одного веса воды у них вываливается дно.
Хорошо; я вижу, ты хочешь, чтобы я поверил: гуроны нечувствительны к усталости и, воспитанные в бедности и лишениях, иначе смотрят на мир, чем мы. Так бывает у тех, кто никогда не покидал своей страны и потому не имеет представления о лучшей жизни, чем их собственная; у тех, кто, не видев наших городов и селений, воображает, что мы живём так же, как они. Но ты, который видел Францию, Квебек и Новую Англию, по-моему, судишь и воспринимаешь вещи слишком «по-дикарски», предпочитая положение гуронов положению европейцев. Разве можно представить на свете жизнь более приятную и сладкую, чем жизнь бесчисленного множества богатых людей, которым ни в чём не приходится нуждаться? У них прекрасные экипажи, великолепные дома, украшенные дорогими тканями и картинами; приятные сады со всякими плодами; парки, полные животных, лошадей и гончих; и большой запас денег, позволяющий держать роскошный стол, ходить в театры, свободно играть и щедро содержать детей. Эти счастливые люди окружены почитанием слуг; и ты сам видел наших принцев, герцогов, маршалов Франции, прелатов и миллион людей всех состояний, которые ни в чём не нуждаются, живут как короли и не вспоминают о смерти до тех пор, пока она не напомнит о себе.
Если бы я не был хорошо осведомлён о положении Франции и не знал всех обстоятельств жизни этого народа благодаря моему путешествию в Париж, я мог бы ослепнуть от того внешнего вида счастья, который ты описываешь. Но я знаю, что твой принц, твой герцог, твой маршал и твой прелат очень далеки от счастья по сравнению с гуронами, которые не знают иного счастья, кроме свободы и спокойствия духа. Ваши вельможи ненавидят друг друга; лишают себя сна и забывают даже о еде и питье, выслуживаясь перед королём и подкапываясь под врагов; они так издеваются над природой, разрисовываясь, переодеваясь и наряжаясь, что мучение их души не выразить словами. Разве это для вас пустяк? Не лучше ли им бросить свои кареты, дворцы и всю мишуру в реку, чем проводить жизнь в непрерывной цепи мученичества?
Будь я на их месте, я бы предпочёл быть гуроном с нагим телом и спокойным умом. Тело — лишь жилище души; и что толку украшать «квартиру» золотыми побрякушками, разъезжать в карете или сидеть за роскошным столом, если душа тем временем терзает себя? Те великие господа, которых ты называешь счастливыми, открыты для немилости короля, для клеветы тысяч людей, для потери должностей, для презрения товарищей по двору; словом, вся их мягкая жизнь перечёркнута честолюбием, гордыней, самонадеянностью и завистью. Они рабы своих страстей и своего короля, который — единственный француз, кого можно назвать счастливым в смысле той прекрасной свободы, которой он один и пользуется.
У нас в одной деревне тысяча человек, и ты видишь, что мы любим друг друга как братья; что всё, что у кого есть, служит соседу; что наши вожди и председатели совета не имеют больше власти, чем любой другой гурон; что клеветы и ссор у нас никогда не бывало; и, наконец, что каждый сам себе хозяин и делает, что хочет, не отчитываясь перед другим и не подвергаясь осуждению соседа. Вот, мой дорогой брат, разница между нами и вашими принцами, герцогами и прочими. И если эти «великие люди» так несчастны, то, следовательно, люди низших состояний должны иметь ещё большую долю тревог и мучительных забот.