Ты ошибаешься, мой дорогой брат, во всём, что сказал: я не составил себе ложного представления ни о вашей религии, ни о ваших законах. Дело не во французах как таковых. Я всегда буду смотреть на те поступки, о которых мы говорили, как на недостойные человека. Поэтому мои представления справедливы; предубеждение, о котором ты говоришь, имеет основания, и я готов доказать всё, что утверждаю. Мы говорили о религии и о законах, а я не сказал тебе и четверти того, что мог бы сказать на эту тему. Ты главным образом нападаешь на наш образ жизни и считаешь его порочным. Французы вообще считают нас зверями; иезуиты клеймят нас как нечестивых, глупых и невежественных бродяг. Мы думаем о вас то же самое, но с той разницей, что жалеем вас и не бросаемся ругательствами. Выслушай меня: я говорю спокойно и без страсти. Чем больше я размышляю о жизни европейцев, тем меньше нахожу среди них мудрости и счастья. Вот уже шесть лет я раздумываю о состоянии европейцев и не нахожу в их действиях ничего, что не было бы ниже человека. И, по правде, я думаю, что иначе и быть не может, пока вы держитесь мер «моего» и «твоего». Я утверждаю, что то, что вы называете серебром, — это дьявол из дьяволов, тиран французов, источник всякого зла, погибель душ и бойня живых людей. Притворяться, будто можно жить в стране денег и при этом спасти свою душу, — такая же несообразность, как человеку идти на дно озера, чтобы сохранить жизнь. Деньги — отец роскоши, распутства, интриг, уловок, лжи, предательства, неверности; словом, всех бед в мире. Отец продаёт детей, мужья выставляют жён на продажу, жёны изменяют мужьям, братья убивают друг друга, друзья лживы, и всё это из-за денег. Подумай об этом и скажи, не правы ли мы, отказываясь даже прикасаться к этому проклятому металлу и даже смотреть на него.
Что? Неужели ты всегда будешь рассуждать так грубо? Прошу тебя, хоть раз в жизни послушай, что я скажу. Разве ты не видишь, мой дорогой друг, что народы Европы не могли бы жить без золота и серебра или чего-то столь же ценного? Без этого знака дворяне, священники, купцы и бесчисленное множество других людей, у которых нет сил обрабатывать землю, умерли бы с голоду. Тогда наши короли перестали бы быть королями; а какие солдаты были бы у нас? Кто стал бы работать на королей или на кого-то ещё? Кто решился бы на опасности моря? Кто делал бы оружие, если не для себя? Поверь мне: это привело бы нас к неизбежной гибели, превратило бы Европу в хаос и породило бы самую мрачную неразбериху, какую только может представить воображение.
Ловко ты меня «отшиваешь», честное слово, когда начинаешь приплетать ваших дворян, купцов и священников. Если бы вы не знали ни «моего», ни «твоего», эти различия между людьми исчезли бы; у вас установилось бы выравнивающее равенство, как сейчас у гуронов. Первые тридцать лет, правда, после изгнания тяги к обогащению вы бы увидели странную пустынность: те, кто годен только есть, пить, спать и развлекаться, зачахли бы и умерли; зато их потомство стало бы годно для нашего образа жизни. Я снова и снова перечислял качества, которые делают человека внутренне таким, каким он должен быть, особенно мудрость, разум, справедливость и прочее, что ценится у гуронов. Я показал, что мысль о раздельных интересах выбивает все эти качества из головы и что человек, ведомый интересом, не может быть человеком разума.
Что до внешних качеств, человек должен уметь ходить в походы, охотиться, рыбачить, воевать, прочёсывать леса, строить хижины и каноэ, стрелять из ружья, пускать стрелы, управляться с лодкой. Он должен быть неутомим и уметь при случае жить на скудном пайке. Одним словом, он должен уметь всё, что умеют гуроны. Вот такого человека я и называю человеком. Подумай, сколько в Европе миллионов, которые, если бы их оставили в лесу за тридцать льё от жилья и дали им ружьё и стрелы, одинаково не сумели бы ни прокормиться охотой, ни найти дорогу обратно. А мы, как видишь, проходим сотню льё через леса, не сбиваясь с пути; добываем птицу и зверя стрелами; ловим рыбу везде, где её можно взять; выслеживаем людей и диких зверей по следу, и в лесу, и в открытом поле, летом и зимой; питаемся кореньями, лёжа у самых ворот ирокезов; бегаем, как зайцы; умеем пользоваться и топором, и ножом и делать множество полезных вещей.
Раз мы способны на всё это, что мешает вам делать то же самое, когда тяга к богатству устранена? Разве ваши тела не такие же большие, сильные и крепкие, как наши? Разве ваши ремесленники не заняты трудом более тяжёлым и сложным, чем наш? Если бы вы жили по-нашему, все вы были бы одинаково «хозяевами»; ваши богатства были бы, как у нас, и состояли бы в приобретении славы военными подвигами и взятием пленных: чем больше пленных вы бы брали, тем меньше вам пришлось бы работать. Словом, вы жили бы так же счастливо, как мы.
Ты считаешь счастливой жизнь, когда человек вынужден жить в жалкой хижине, спать под четырьмя грязными одеялами из бобровых шкур, есть только то, что сам сварит или зажарит, ходить одетым в шкуры, охотиться на бобра в самое суровое время года, бегать пешком сотню льё в погоне за ирокезами через болота и густые леса, где деревья нарочно валят так, чтобы пройти было невозможно? Ты чувствуешь себя счастливым, когда пускаешься в маленьких каноэ и каждую минуту рискуешь утонуть в путешествиях по Великим озёрам; когда лежишь на земле под открытым небом, подбираясь к деревням врагов; когда бежишь изо всех сил и днём и ночью без еды и питья, спасаясь от преследования; когда уверен, что тебя доведут до последней крайности, если только те самые промысловики из дружбы, милосердия и сострадания не снабдят вас огнестрельным оружием, порохом, свинцом, нитками для сетей, топорами, ножами, иглами, шильями, рыболовными крючками, котлами и разными другими товарами?