Ты должен знать: как ваши гуроны, воспитанные в усталости и нужде, не желают от них избавляться, так и эти великие господа, с детства привыкшие к честолюбию, заботам и прочему, не могут жить без этого. Счастье живёт в воображении: поэтому они питаются тщеславием и в сердце считают себя не хуже короля. То спокойствие духа, которым наслаждаются гуроны, никогда бы не решилось переселиться во Францию, опасаясь быть запертым в маленьких монастырских домах. Во Франции спокойствие духа считают признаком дурака, бесчувственного и беспечного человека. Чтобы быть счастливым, нужно всегда иметь перед глазами что-то, что питает желания. Кто ограничивает желания тем, что имеет, тот должен быть гуроном; а им никто быть не хочет, если учесть, что жизнь была бы тоскливой, если бы ум каждую минуту не побуждал нас желать чего-то, чего мы ещё не имеем. Именно это и делает жизнь счастливой, если средства достижения желаний законны и допустимы.
Разве это не значит заживо хоронить человека: без передышки ломать его ум в добывании богатства и почестей, которые надоедают, как только получены; ослаблять и подтачивать его тело; подвергать жизнь предприятиям, которые чаще всего оказываются бесплодными? А насчёт твоего утверждения, что эти великие господа с детства приучены к честолюбию и заботам так же, как мы к труду и усталости, скажу: хорошее сравнение для человека, который умеет читать и писать. Скажи: разве покой ума и упражнение тела не необходимые средства здоровья, а надрыв ума и неподвижность тела не средства его разрушить? Что для нас на свете дороже жизни, и не должны ли мы принимать лучшие меры, чтобы её сохранить? Французы губят своё здоровье тысячей способов, а мы бережём своё, пока тела не износятся, а души у нас настолько свободны от страстей, что не могут вредить телу и тревожить его.
И потом, ты намекаешь, будто французы приближают смерть «законными средствами». Очень красивый вывод, достойный внимания. Поверь, мой дорогой брат: тебе выгодно стать гуроном, чтобы продлить жизнь. Ты будешь пить, есть, спать и охотиться с полной лёгкостью; освободишься от страстей, которые тиранят французов; тебе не понадобится ни золото, ни серебро, чтобы быть счастливым; ты не будешь бояться грабителей, убийц и лжесвидетелей; а если тебе вздумается быть королём всего света, тебе будет достаточно только думать, что ты им и являешься.
Ты не можешь ожидать, что я выполню твоё требование, не совершив во Франции таких преступлений, что не смогу вернуться, не рискуя быть сожжённым. В конце концов, я не могу вообразить более нелепого превращения, чем превращение француза в гурона. Как ты думаешь, смог бы я переносить те тяготы, о которых мы только что говорили? Думаешь, я сумел бы терпеливо слушать ребяческие предложения ваших стариков и молодых людей, не вспыхнув? Разве возможно, чтобы я жил на похлёбке, хлебе, индейской кукурузе, варёном и жареном мясе без перца и соли? Смог бы я вынести, чтобы мне размалёвывали лицо двадцатью красками, как дураку? Каким должен быть мой дух, если я буду пить только кленовую воду, ходить совсем нагим всё лето и есть только из деревянной посуды? Мне не переварить вашу еду, особенно если придётся, как и другим, двести или триста человек плясать по два-три часа до и после. Я не могу жить с нецивилизованным народом, который не знает иных приветствий, кроме «я тебя уважаю». Нет, нет, мой дорогой Адарио: французу невозможно стать гуроном, а гурон легко может стать французом.