Неужели ты правда веришь в такие пустые сказки? Скорее ты нарочно их рассказываешь, чтобы посмотреть, что я отвечу. Эти истории похожи на басни Эзопа и книжки про говорящих животных. Некоторые из ваших промысловиков читают эти выдумки каждый день, и я сильно ошибусь, если то, что ты сейчас говоришь, не взято из таких книг. Надо быть глупцом, чтобы верить, будто злой дух наделён властью выходить на землю, тем более если он таков, каким его изображают иезуиты. Ни одно существо не может жить вне своей стихии: рыба гибнет на суше, человек умирает под водой. Как ты можешь вообразить, что дьявол может жить вне своей стихии, которая есть огонь? Кроме того, если бы он мог выходить на землю, он натворил бы достаточно зла сам, без помощи этих «колдунов»; и если бы он беседовал с одним человеком, он беседовал бы и со многими другими. А раз в вашей стране злых больше, чем добрых, каждый стал бы колдуном, и вы все вместе пошли бы к погибели: мир перевернулся бы вверх дном, и начался бы беспорядок, которому нет лекарства.
Разве ты не понимаешь, мой брат, что верить таким нелепостям — значит оскорблять Великого Духа? Этим ты как бы приписываешь Ему попущение зла и делаешь Его прямым виновником всех перечисленных безобразий, раз Он допускает, чтобы злой дух выходил из ада. Раз Великий Дух так благ, как мы с тобой знаем, куда правдоподобнее, что Он послал бы добрые души в приятном облике, чтобы удерживать людей от беззаконных поступков и дружески побуждать к добродетели, показывая блаженство душ, которые уже владеют благой страной. А что до душ, которые пребывают в чистилище, если такое место вообще существует, я думаю, Великому Духу нет нужды, чтобы о них упрашивали те, у кого и так хватает забот молиться за себя; к тому же, если Он позволяет им спускаться на землю, Он мог бы так же позволить им подняться на небо.
В целом, мой дорогой брат, если бы я думал, что ты говоришь всерьёз, я бы опасался, что ты бредишь или лишился рассудка. Должно быть, есть какие-то ещё сильные основания против тех двух «знахарей», иначе и ваши законы, и ваши судьи одинаково неразумны. Если бы действительно были совершены такие злодеяния, вывод был бы таков: раз среди народов Канады о подобном даже не слышали, значит, злой дух имеет власть над вами, которой не имеет над нами. Тогда выходит, что мы народ хороший, а вы, напротив, извращённы, злобны и преданы всем степеням порока. Но довольно об этом; ответа на сказанное я уже не жду.
Вернёмся к вашим законам. Скажи мне: как выходит, что они допускают продажу женщин за деньги тем, кому вздумается ими пользоваться? Почему они терпят те публичные дома, где проститутки и сводники готовы услужить всякому в любой час? Почему одним дозволено носить шпаги, чтобы убивать других, которым не дозволено носить их? Почему они не запрещают продавать вино сверх определённой меры или подмешивать в него неизвестно сколько примесей, которые губят здоровье? Разве ты не видишь беспорядков, которые в Квебеке творят пьяницы? Ты, вероятно, ответишь, как и другие до тебя, что виноторговцу позволено продать сколько сможет ради содержания себя и семьи, а пьющий должен сам регулировать своё поведение и быть умеренным, как во всём прочем. Но я докажу, что это невозможно: пьяный теряет разум, прежде чем сам это заметит, или, по крайней мере, разум у него так «утоплен», что он не способен отличить, что должен делать.
Почему ваши законы не сдерживают чрезмерную азартную игру, источник тысячи зол? Отцы разоряют семьи; дети либо грабят отцов, либо вгоняют их в долги; жёны и дочери продают себя за деньги, когда их доводят до крайности и они проиграли свою одежду и домашнюю утварь. Отсюда споры, убийства, вражда и непримиримая ненависть. Эти запреты, мой брат, не нужны были бы среди гуронов; но они крайне нужны среди французов. Если бы такими средствами вы постепенно исправили беспорядки, которые у вас породила страсть к обладанию, я надеялся бы, что однажды вы смогли бы жить без законов, как живём мы.
Я уже говорил тебе, что наши законы назначают наказания игрокам и предусматривают кары для проституток и сводников, а прежде всего для содержателей публичных домов, когда в их домах случается беспорядок. Разница лишь в том, что наши города так велики и многолюдны, что судьям нелегко разыскать всех преступников; но преступления запрещены законом, и принимаются все возможные меры, чтобы их предотвращать. Одним словом, наши судьи с такой заботой и усердием стараются подавлять дурные обычаи, устанавливать хороший порядок во всех частях общества, карать порок и награждать добродетель, что, если бы ты только сбросил свои ошибочные предубеждения и внимательно взвесил достоинства наших законов, ты был бы вынужден признать, что французы — народ справедливый, рассудительный и знающий и что они следуют истинной мере справедливости и разума больше, чем вы.
Я охотно воспользовался бы любой возможностью убедить себя в этом, потому что у меня есть естественная привязанность к французам; но боюсь, такого утешения я не дождусь. Вашим судьям следует прежде всего самим начать соблюдать законы, чтобы их пример влиял на других; им следует прекратить притеснение вдов, сирот и бедных людей; быстро разбирать дела тех, кто приходит за сотню льё на слушание; словом, выносить такие решения, какие вынес бы Великий Дух. Я не смогу думать хорошо о ваших законах, пока они не уменьшат налоги и повинности, которые бедные вынуждены платить, тогда как богатые всех состояний не платят ничего соразмерного своим имуществам; пока вы не остановите пьянство, которое распространяется по нашим деревням, запретив промысловикам привозить к нам бренди. Тогда я надеялся бы, что вы постепенно доведёте исправление до конца: что у вас мало-помалу появится справедливость и что, наконец, вы возненавидите то, что называете страстью к обладанию, ибо она порождает все беды, от которых стонет Европа. Достигнув этого, вы не будете знать ни «моего», ни «твоего» и станете жить так же счастливо, как гуроны.
На сегодня довольно. Я вижу, что мой раб идёт сказать мне, что меня ждут в деревне. Прощай, мой дорогой брат, до завтра.
Некоторое время спустя.
Я думаю, мой дорогой друг, что ты бы не пришёл ко мне так скоро, если бы не хотел продолжить наш последний спор. Со своей стороны заявляю: я больше не стану вступать с тобой в словесное состязание, потому что ты не способен понять мои доводы. Ты слишком предубеждён в пользу своего народа, слишком склонён к «дикарским» обычаям и слишком мало расположен добросовестно рассматривать наши, чтобы я снова пытался убедить тебя в невежестве и бедственном состоянии, в котором гуроны всегда жили. Ты знаешь, что я тебе друг, и потому у меня нет иной цели, кроме как показать тебе счастье, которое сопутствует французам, чтобы ты и весь твой народ могли жить так же. Не знаю, сколько раз я говорил тебе, что ты цепляешься за беседы с какими-то французскими развратниками и меришь по ним остальных. Я объяснял тебе, что их наказывали за преступления; но эти доводы тебе не заходят: ты упрямо сохраняешь свою неприязнь, бросая оскорбительные ответы, будто французы не люди. В целом мне попросту надоело слышать такую слабую речь из уст человека, которого все французы считают человеком отличного ума. Люди твоего народа уважают тебя не только за разум и дух, но и за опыт и храбрость. Ты глава воинов и председатель совета; и, говорю без лести, я редко встречал человека с более быстрым пониманием, чем у тебя. Именно поэтому мне искренне жаль, что ты не сбрасываешь своих предубеждений.