Через несколько мгновений она приняла из рук Глории что-то самогонное, залпом выпила и протянула стакан обратно.

— Вот молодец, — сказала Глория. — Это всё исправит.

Губы и зубы Глории были фиолетовыми от вина, а волосы растрёпаны ещё больше обычного. Она откинулась на спинку стула и продолжала говорить. Лаки пыталась сосредоточиться на ней, но то, что было в стакане, оказалось крепким. Зрение расплывалось, пока Глория говорила.

— Я сказала ему, что он должен отвезти тебя в полицейский участок, знаешь, а когда он отказался, я ушла от него. На этом с нами было покончено. Больше его не видела — хотя иногда думала, что там дальше вышло. Надеялась хоть раз, что он решил поступить правильно. Думала, у него будет пара дней подгузников и бессонницы, и он передумает. Видно, нет. — Она продолжала говорить, а Лаки закрыла глаза. В конце концов слова Глории превратились просто в шум, смешавшийся с хором сверчков, гудением цикад и грузовиков, проносящихся по дороге. В какой-то момент она почувствовала, как Глория укрывает её колени пледом, а потом стало тихо и темно, и Лаки уснула.

Сентябрь 2008 года

БОЙСЕ, АЙДАХО

— Кэри! Где ты?

Её испуганный голос заставил Кэри сбежать вниз, гулко топая.

— Ты в порядке?

— Бетти пропала! Я выпустила её во двор пару минут назад. А теперь она… она просто пропала!

Они вдвоём часами ходили по улицам своего района, зовя Бетти по имени. Напечатали объявления и приклеили их скотчем к телефонным столбам. В конце концов Кэри пришлось вернуться в ресторан; Лаки сидела дома, ждала у телефона, глядя на бумаги, которые она достала, чтобы взять Бетти с собой в Доминику, и плакала бесконечными слезами. Точно так же, как с потерей ребёнка, это была её вина. Она была поглощена, слишком сосредоточена на деньгах, которые они переводили офшор. Она игнорировала голос, говоривший ей, что она не сделала ничего плохого, ничего отличного от того, что делала каждый день.

— Это как будто кто-то её забрал, — сказала Лаки Кэри, когда он вернулся. — Как будто кто-то её украл. Бетти никогда бы не сбежала.

— Может, она почувствовала, что мы вот-вот уедем, и не захотела ехать. Постарайся не переживать об этом, хорошо? Ты не можешь это исправить. Нам нужно двигаться дальше.

— Как я могу не переживать о ней? Она всё, что у меня… — Она чуть было не сказала: Она всё, что у меня есть . Но это было неправдой. У неё был Кэри. У них были деньги. Ей нужно было начать верить, что то, что действительно оставалось в её руках, имеет значение.

Бетти не вернулась домой. Прошли дни, и настало время им уезжать.

— А что, если кто-то найдёт Бетти? Разве мы не можем отложить отъезд? Ещё на пару дней?

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Кэри. — Нас поймают. Фондовый рынок упал ещё сильнее. Сколько клиентов сегодня звонило тебе, спрашивая про свои деньги?

— Слишком много, — признала Лаки.

— Детка, пора. Нам нужно отсюда выбираться. Мы и так слишком долго ждали.

Но это ощущалось неправильным. Казалось плохой приметой уезжать на такой ноте, будто, если они уедут вот так, любой шанс на счастливую жизнь будет потерян. И она всё ещё держалась за надежду. Кто-то позвонит насчёт Бетти.

— У меня идея, — сказала Лаки. — Что, если мы поедем в Лас-Вегас? Что может быть веселее? И там безопасно; мы знаем, как быть незаметными. — Внезапно это показалось именно тем, что им нужно сделать. Идеальным способом нажать кнопку перезапуска её жизни и выиграть ещё немного времени. — Мы столько потеряли. Нам нужно сделать что-то особенное — уйти с блеском. Разве нет? Прежде чем мы уедем навсегда?

Кэри обнял её, посмотрел вниз на неё.

— Это сделает тебя снова счастливой? Потому что мне ненавистно видеть тебя такой грустной.

— Да, сделает.

— Хорошо, — сказал Кэри. — Что такое ещё одна ночь в Америке, в конце концов? Никто не найдёт нас в Неваде.

На следующий день они сели в свой серебристый «Ауди» и поехали.

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Маргарет Джин вернулась в постель в ту ночь, когда ребёнок плакал на ступенях собора Святой Моники, а мужчина в блестящих туфлях посмотрел ей в глаза и сказал: «Это моё дитя». Но уснуть она не смогла. Когда рассвело, она пошла к сёстрам и спросила о своём послушничестве. Ей сказали, что действительно решили принять её в орден, и она почувствовала нечто неожиданное: облегчение настолько глубокое, что оно граничило с восторгом. Внезапно именно этого она и хотела. Искупить себя — и искупить других.

Прошли недели, когда Сестра Маргарет Джин — так её теперь звали — услышала, что в приходе появилась молодая женщина, спрашивающая о ребёнке, оставленном на ступенях.

— Ты ведь ничего не слышала в ту ночь, когда дежурила, правда? — спросили её сёстры.

— Нет, конечно нет, — сказала Сестра Маргарет Джин, и они ей поверили, потому что кто бы стал лгать о таком? Бедная девушка, говорили все монахини. Бедняжка, наверное, не в своём уме.

Сестра Маргарет Джин сразу поняла, что это правда: молодая женщина действительно была не в своём уме от горя. И в этом новом воплощении себя — как помощница, как искупительница, как кто-то совсем иной, чем та женщина, какой она была раньше, — та, что выманивала у людей деньги, а потом прятала себя, чтобы не платить за свои преступления, — она собиралась ей помочь.

Когда она подошла к ступеням, молодая женщина была внизу, шла медленно, плечи опущены — портрет уныния. Волосы у неё были рыжие, как пламя, так что её было легко проследить. Сестра Маргарет Джин шла за ней, пытаясь придумать, что сказать. Наконец она оказалась достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться плеча молодой женщины.

— Убери свои ру—

— Нет, нет, я не хочу тебя обидеть, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Я хочу помочь. Пожалуйста, пойдём со мной.

В глазах молодой женщины была надежда — глазах необычного зелёного цвета, как изумруды или как лаймовые леденцы, которые Маргарет Джин в детстве покупала за гроши.

— Вы знаете, где мой ребёнок? — сказала девушка.

— Позволь мне угостить тебя завтраком. Давай поговорим.

Они пошли в кафе, которое Сестра Маргарет Джин помнила по своей прежней жизни, когда проводила время, сближаясь с больными или пожилыми людьми, живущими одиноко. Она пробиралась в их жизни, а потом в их завещания. Это было систематично и стало зависимостью. Она получала больше денег, чем знала, что с ними делать. Она говорила себе, что причиняемый ею вред не настоящий, что на самом деле она делает последние дни людей счастливыми. Но если и было что-то, чему она научилась в приходе, читая всю эту Библию, так это то, что воровство есть воровство есть воровство.

Молодая женщина молчала, глаза широко раскрыты, преследуемы, поэтому Сестра Маргарет Джин заказала за обеих: блины, яйца, картофель, фрукты, кофе, апельсиновый сок. Молодая женщина явно была голодна. Сестра Маргарет Джин наблюдала, как та ест, потом наконец спросила её имя.

— Валери Манн.

Сестра Маргарет Джин заметила, что перёд рубашки девушки мокрый, и сняла свой кардиган, чтобы дать ей прикрыть протекающее молоко. Ей хотелось спросить, кто она, откуда, почему оставила своего ребёнка на ступенях прихода — но задать этот вопрос значило бы себя выдать; девушка бы поняла, что она видела ребёнка и позволила незнакомцу унести её. Она хотела искупления — но не хотела быть пойманной. Поэтому сделала то, в чём была хороша: придумала историю.

— Я… — Сестра Маргарет Джин помолчала, потом начала снова. — Я известна своими святыми видениями. И у меня было одно о твоём ребёнке. Я видела её в долгом и ярком сне. Она красивая малышка, с волосами как у тебя, и решительным, крепким криком.

Валери отложила вилку.

— Вы видели её, — сказала она, теперь её зелёные глаза были лазерно-пронзительными.

— В своём разуме, — поправила Сестра Маргарет Джин. — Во сне.

— Так вы верите мне, что я принесла своего ребёнка в ваш приход?

— Верю. Я знаю, что она была там.

— Так что ещё? Вы знаете, где она теперь?

— Она в безопасности, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Она любима. — Она закрыла глаза, будто видя ребёнка. Единственный способ заставить людей поверить в то, что ты говоришь, — по-настоящему верить в это самой. — Она с семьёй. Они нашли её на ступенях, и, поскольку молились о ребёнке, решили, что она чудо. Поэтому забрали домой. Тебе не нужно за неё беспокоиться. Она в безопасности, о ней заботятся. Я знаю это наверняка.

Валери сидела неподвижно, вилка теперь заброшена.

— Так кто-то её просто забрал?

— Семья. Она в безопасности.

— Они живут в хорошем доме? Родители выгнали меня, когда узнали, что я беременна. Мой парень переехал в Техас.

— Она здорова, благополучна и любима, обещаю.

— Может, обратиться в полицию? Может, попробовать найти их?

— Ты этого хочешь? Найти её? — Сестра Маргарет Джин наблюдала за девушкой, наблюдала, как та отводит взгляд, испуганно.

— Оставление ребёнка — преступление. Если я попытаюсь её найти, придётся признаться, что я сделала. — Одна из слёз молодой женщины упала на столик из формайки.

Сестра Маргарет Джин презирала себя. Но теперь она зашла слишком далеко.

— Где ты живёшь, девочка?

Валери подняла взгляд.

— Я живу в приюте, — сказала она, потом вздохнула. — Я хотела для себя намного большего, понимаете? Я была решительно настроена оставить ребёнка, поступить с ней правильно — но потом, когда она родилась, и я осталась одна, без единого человека, без денег, вообще без ничего, я просто — сломалась. Увидела свою жизнь и то, какой она станет. Увидела других женщин с детьми, живущих в приюте, и как беспросветно у них всё. Внезапно я решила, что у моей дочери — я назвала её Джулией — должен быть шанс на что-то лучшее. — Она закрыла лицо руками, и плечи её тряслись какое-то время. Плач был тихим, но интенсивным, будто внутренний крик. Он не привлекал внимания. — Я так испугалась. Я совершила ошибку. Думала, может — у меня была такая идея, что я могу оставить её с кем-то, кто найдёт ей хорошую жизнь, а я всё ещё смогу закончить школу, поступить в колледж и кем-то стать — что мы обе можем кем-то стать, даже если для этого придётся разойтись. Я решила, что если она останется со мной, мы обе останемся никем. Что мы, может, даже будем голодать. Я решила, что приношу жертву, и что это ради её же блага. Я в это верила — но как я могла? Я проснулась сегодня утром и поняла, что никогда не стану кем-то без неё. Поэтому я вернулась — а её уже нет.

Сестра Маргарет Джин сказала:

— Я собираюсь тебе помочь. — Она думала быстро, говорила тоже быстро, чтобы не передумать. Думала о деньгах на счету в банке, о котором никогда никому не рассказывала, о деньгах, которые должна была отдать церкви, но не отдала. Так было даже лучше. — Найди квартиру, приходи обратно в приход, покажи мне её, и я оплачу аренду. Закончи школу. Мы будем встречаться каждую неделю, пока ты не закончишь, а потом придумаем дальнейший план.

Зелёные глаза Валери широко распахнулись.

— Но почему? Почему вы мне помогаете?

— Мои видения всегда для меня — призыв что-то сделать. Я буду тебя поддерживать. Убеждусь, что, отказавшись от ребёнка, ты не пожертвовала собственной жизнью. Что ты действительно кем-то станешь.

На мгновение Валери прищурила эти яркие зелёные глаза. Сестра Маргарет Джин подумала, что та может начать сомневаться в её мотивах, но нет. Она просто кивнула и вернулась к завтраку.

— Кем бы тебе больше всего хотелось стать? — наконец спросила Сестра Маргарет Джин у Валери.

— Я всегда хотела быть юристом, — ответила Валери, всё ещё глядя в тарелку. — Может, даже судьёй, или окружным прокурором, или, не знаю. Чем-то значимым.

— Не отпускай эту мечту, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Займись квартирой. Будем встречаться здесь первого числа каждого месяца. Договорились?

Валери кивнула.

— Да, — сказала она.

Так всё и началось.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Кто-то светил ярким светом в лицо Лаки. Она с трудом открыла глаза. Голова была такой, будто по ней ударили молотком. Яркий свет, поняла она, был солнцем. Она заснула в одном из шезлонгов на террасе Глории. Посмотрела вниз и увидела, что уронила кошелёк. Всё высыпалось по всей террасе. Она подняла визитку Рейес, пятёрки от кассирши из магазина, несколько своих удостоверений. Потом опустилась на четвереньки, вдруг охваченная паникой, и начала торопливо всё перебирать. Её лотерейный билет. Его не было.

— Глория? — крикнула она, встав. Она проверила внутри лифчика, вывернула карманы, но билета не было.

— Есть кто-нибудь? — Она постучала в дверь Глории, но ответа не последовало. Попробовала ручку; дверь была не заперта. Внутри было тускло и тихо. Пахло персиковым освежителем воздуха. Кровать Глории была неубрана и пуста. В раковине стояла грязная посуда и бокалы из-под вина. На столешнице стояла бутылка ликёра с надписью «100 proof» на этикетке.

Лаки побежала к офисному трейлеру, но он тоже был пуст. Она взяла трубку и попробовала позвонить на мобильный Глории, но сразу сработал автоответчик.

Дрожащей рукой она набрала номер Рейес.

— Алло?