Еще при жизни Щусева областная газета «Новгородская правда» напечатала большую статью нового редактора, сменившего недавно уволенного бумагинца Патрикеева. Статья так и называлась: «Куда зовет нас архитектор Щусев?» Автор не скупился на гневные эскапады в адрес проектировщиков, которые хотели уготовить Новгороду судьбу унылого провинциального городка царских времен, но получили достойный отпор со стороны партийного актива и лично первого секретаря обкома товарища Тупицына.
Однако эффект получился обратный. По городу поползли слухи о том, что сменившие бумагинцев приезжие руководители хотят превратить древний Новгород, который всегда гордился своей историей и своими памятниками, в безликий фабричный город, ничем не отличающийся от сотен подобных городов.
По вечерам в квартире Тамары Константиновой и ее мужа Алексея Тишина собиралась городская интеллигенция: архитекторы, реставраторы, историки, музейщики. Провал щусевского проекта означал крах и их собственных творческих планов.
Все взоры были устремлены на Алексея Васильевича Тишина, который теперь возглавлял отдел строительства и архитектуры облисполкома. Увы, порадовать коллег Тишину было нечем. Новое областное и городское руководство открыто взяло курс на изменение градостроительной политики. Главный принцип: строить быстрее и дешевле, а где и как – уже не важно!
Не оправдалась надежда на то, что щусевский генплан поддержит уже предварительно одобривший его Совет министров СССР. После смерти автора генплана правительство согласилось с позицией руководства Новгородской области и передало заказ другой проектной организации.
Воцарилось гнетущее молчание, а потом последовал взрыв.
– Ну и зачем мы тут нужны? Завтра же увольняемся! Строить бараки может любой прораб!
– Приехали чужие люди, которые не знают и не любят Новгород, но решают его судьбу!
– Я понимаю, настрадавшимся людям хочется жить в человеческих условиях, но зачем уродовать древний город!
Напуганный громкими голосами, вдруг заплакал годовалый Мстислав, которого Тамара держала на руках.
– Дите и то понимает, что дело плохо! – мрачно пошутил кто-то.
Дождавшись, пока ребенок успокоится, стали говорить тише.
– У археологов та же история! Арциховский рвет и мечет. Он в следующем сезоне должен был заложить новый большой раскоп, а ему не дают ни людей, ни денег. Говорят, не до вас сейчас!
– Реставрационные работы сворачивают, людей снимают на другие объекты.
– Кириллов монастырь и Гостиный двор разбирают на кирпичи! Теперь уже к Воротной башне подбираются!
Маленькая Любовь Шуляк взъерошенным воробышком наскакивала на директора научно-реставрационных мастерских Давыдова:
– Сергей Николаевич! А вы почему молчите? Мы приехали возрождать новгородские памятники, а теперь получается, что все напрасно?
– Ну почему же напрасно? – возразил Давыдов, задумчиво пощипывая свою чеховскую бородку. – Во-первых, мы с вами создали первую в Советском Союзе научно-производственную мастерскую! Во-вторых, выработали методики, которых до нас не было. В-третьих, проделали спасательную операцию, изучив и укрепив памятники, которым грозило полное уничтожение. Но в целом я с вами согласен. Мы должны бороться!
– Я знаю, что надо делать, – решительно объявила Тамара, передавая ребенка мужу. – Завтра же еду в Москву к академику Грабарю. Игорь Эммануилович нас поддержит!
– Нельзя вам ехать, драгоценная вы наша Тамара Матвеевна, – покачал головой Чернышев. – Тупицын вас тут же уволит и поставит директором музея какого-нибудь сатрапа. Поеду я. Мне терять нечего.
Тут же составили коллективное обращение к Академии наук Советского Союза и вручили его Чернышеву со всеми подписями, после чего разошлись, договорившись держать все в тайне.
Но, увы, планы «заговорщиков» каким-то образом стали известны начальству. Грянул скандал. Чернышева вызвали к Тупицыну, и тот под угрозой немедленного увольнения запретил ему ехать в Москву. Николай Александрович спорить не стал, артистично изобразив скорбную покорность… и в тот же день тайно отбыл в столицу.
Вернулся Чернышев через неделю. По его загадочно-оживленному лицу Тамара поняла, что поездка была успешной. Видя ее нетерпеливое ожидание, Николай Александрович не стал долго держать интригу и сразу приступил к рассказу.
Честно признался, что шел на прием к Грабарю без особых надежд. Шансов на то, что отягощенный множеством дел академик двух академий примет незнакомого человека, было немного, однако Грабарь Чернышева принял сразу, напоил чаем, долго расспрашивал о Новгороде, причем оказался блестящим знатоком новгородского исторического наследия. Вместе погоревали о кончине Щусева, с которым Игоря Эммануиловича связывала многолетняя дружба. По его просьбе Щусев написал великолепные главы о новгородской архитектуре для многотомной «Истории русского искусства».
История о том, как обошлись с генпланом Щусева местные власти, повергла Грабаря в крайнее негодование. Он тут же позвонил президенту Академии наук СССР Сергею Ивановичу Вавилову и, не выбирая выражений, высказал все, что он думает о местных чиновниках, которые не дорожат великим культурным наследием древнего Новгорода.
– И тут такое началось! – жмурясь от удовольствия, продолжал Чернышев. – Вавилов созвал экстренное заседание Президиума Академии наук. Академики страшно вознегодовали и обратились в Совет министров СССР с официальным запросом…
На этом месте Чернышев сделал мхатовскую паузу.
– Да не томите же, Николай Александрович, родненький! – взмолилась Тамара.
– И Совмин отменил собственное решение! – победоносно объявил Чернышев. – Новой проектной организации поручено использовать основные положения генплана Щусева, сохранив общую историческую архитектурно-пространственную композицию Новгорода! Все памятники берутся под государственную охрану, вокруг них создаются зеленые рекреационные зоны. Этажность в исторической зоне ограничивается. Кремль становится музеем под открытым небом, с его территории выводятся все сторонние организации и транспортные потоки. Городской мост переносится ниже по течению Волхова.
– Потрясающе! – ахнула Тамара.
– Погодите, это еще не все! Реставрационные работы будут возобновлены. Археологические раскопки, кстати, тоже.
– А что с Гостиным двором?
– Гостиный двор, увы, восстановить уже не удастся. Зато останется белая аркада, напоминающая акведуки Древнего Рима.
– Николай Александрович! Золотой вы наш человек! Дайте я вас расцелую. Значит, жизнь продолжается?
– Разумеется, продолжается! Только имейте в виду: даром нам это не пройдет. Будут мстить и ставить палки в колеса! – предупредил Чернышев.
И оказался прав.
Первый секретарь обкома Михаил Тупицын воспринял все случившееся как личное оскорбление. Хотя щусевский план он по-прежнему считал вредной блажью безнадежно отставшей от жизни знаменитости, он понимал, что распоряжение Совмина теперь придется как-то выполнять. Что же касается кучки интриганов, обратившихся в столичные инстанции через голову местного руководства, то они за это ответят!
Ситуация для карательных мер складывалась самая подходящая. В стране стремительно раскручивался зловещий маховик «ленинградского дела», а большинство подписантов были выходцами из Северной столицы.
15 февраля 1949 года Политбюро ЦК приняло постановление «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) товарища Кузнецова и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) т. Родионова М.И. и Попкова П.С». Руководителей Ленинградского обкома обвинили в том, что они намеревались создать Российскую коммунистическую партию в противовес ЦК. Поводом для возбуждения дела послужило несанкционированное центром проведение в Ленинграде Всероссийской оптовой ярмарки. Вскрылись также факты многочисленных злоупотреблений, нарушений финансовой дисциплины руководящими работниками Ленинградского горсовета.
Кузнецов, Попков, Капустин, Родионов, Вознесенский и другие ленинградские руководители будут вскоре арестованы. С первого дня начались их зверские избиения. Особенно доставалось Алексею Кузнецову. Следователям доставляло изощренное удовольствие истязать и всячески унижать своего бывшего начальника, перед которым они еще вчера тянулись в струнку. Доведенные до животного состояния, арестованные покорно подписывали самые нелепые обвинения, сознавались в заговорах и шпионаже. Но это им не поможет. Все главные фигуранты «ленинградского дела» будут приговорены к расстрелу, для чего властям пришлось отменить мораторий на смертную казнь.
Тем временем по стране, подобно мутным волнам, широкими кругами расходящимися от брошенных в воду камней, началась кампания против выходцев из Ленинграда. Вскоре эта волна докатилась и до Новгорода.
11 ноября 1949 года собрался чрезвычайный пленум Новгородского обкома партии. Исподлобья окинув присутствующих суровым взором, Михаил Тупицын объявил:
– Бывший секретарь обкома Бумагин и председатель облисполкома Еремеев, погрязнув в целом ряде дел, встали на антипартийный путь обмана ЦК ВКП(б), на путь разложения кадров. Предлагаю осудить порочный стиль их работы!
Ответом ему было тягостное молчание.
Тогда встал начальник областного управления МГБ полковник Речкалов, работавший в Ленинграде при Кузнецове и теперь всячески старавшийся загладить эту свою «вину». Разразившись угрозами в адрес тех, кто «занял линию молчания или ведет разговор о повторении 1937–1938 годов», Речкалов обвинил Бумагина в том, что тот «поощрял строительство личных домов и приобретение коров, что привело к разложению части актива». В завершении сообщил об арестах нескольких новгородских коммунистов «за антисоветскую агитацию» и призвал к усилению бдительности.
После таких неприкрытых угроз в зале воцарилась гробовая тишина. Первым сдался второй секретарь обкома Федоров.
– Мы знали об этих безобразиях, творившихся при Бумагине, но мирились с ними, – повинился он, пряча глаза от коллег. – Хотя лично я давал правильную оценку действий старого руководства, но ко мне не прислушались.
В конце концов пленум принял предложенную бюро резолюцию. Началась лихорадочная перетряска кадров. Вместо Петра Еремеева председателем облисполкома назначили Михаила Сафонова, тоже бывшего ленинградца, который впоследствии будет арестован и расстрелян. На пост секретаря по идеологии прислали какого-то бывшего морячка, ничего не понимавшего в пропаганде и агитации, но зато виртуозно игравшего на гармошке и плясавшего «яблочко».
Попал под общий замес и Михаил Васильевич Юдин, возглавлявший к этому времени областную плановую комиссию. Выступая перед комсомольцами, он выразил недоумение по поводу того, что история ВКП(б) остается без поправок и изменений, хотя жизнь идет вперед. Бдительные комсомольцы стукнули куда надо, и героя-партизана, поднимавшего Новгород в самые трудные послевоенные годы, сняли с должности и исключили из партии.
Самого Григория Харитоновича Бумагина к этому времени уже отчислили с партийных курсов. За ним велась открытая слежка, он перестал спать и на нервной почве заболел фурункулезом. Ожидание стало невыносимым, и, когда за ним пришли, Григорий Харитонович почти что испытал облегчение. Свой 25-летний срок он будет отбывать в Таганской тюрьме вместе с нацистскими преступниками, с которыми тюремщики обращались лучше, чем с «врагами народа».
Трагические испытания выявляют мужество и человеческое благородство. Но они же способны вызвать самые низменные чувства, развязать темные инстинкты. Началась эпидемия доносительства. Неосторожные слова, сказанные вроде бы среди своих, странным образом мгновенно передавались «куда следует». С доноса был снят моральный запрет, и этим воспользовались ущербные, завистливые, чем-то недовольные люди.
Пришла пора поквитаться с новгородскими «заговорщиками». Первым уволили Чернышева. Николай Александрович воспринял это невозмутимо и пошел на стройку рядовым прорабом. Лишились должностей главный городской архитектор Поздняков, архитекторы-реставраторы Баранов, Арский.
С директором научно-реставрационных мастерских Давыдовым возникли затруднения, уж слишком высок был его авторитет. Пришлось запрашивать из Москвы специальную комиссию, которая выявила недочеты в организации реставрационных работ, после чего первая в стране Новгородская научно-производственная реставрационная мастерская была закрыта. Сам Давыдов уехал в Ярославль.
Из всей блестящей когорты реставраторов в Новгороде осталась только Любовь Митрофановна Шуляк. Перебиваясь случайными заработками, она оставалась все такой же неуступчивой воительницей, когда дело касалось исторических памятников. Когда власти решили снести часть городского вала, Любовь Митрофановна упала на землю перед бульдозером, преграждая ему дорогу. Обалдевший бульдозерист пробовал уговорить чокнутую старушку сначала по-хорошему, потом по-плохому, поднимал ее, отводил в сторонку. Но как только бульдозер трогался с места, Любовь Митрофановна снова как подкошенная ложилась на его пути. Собралась целая толпа, и в конце концов властям пришлось отказаться от своего намерения.
…Карающая десница настигла и семью Тамары Константиновой. Однажды, придя с работы, она увидела мужа, сидевшего за столом с полупустой бутылкой водки, и сразу все поняла.
– Уволили?
Муж молча кивнул.
– И что теперь?
– Пойду на стройку каменщиком.
– С твоим-то радикулитом? – ахнула Тамара.
– На шее у жены сидеть не собираюсь! – буркнул супруг.
Тамара чувствовала, что скоро придет и ее черед. Сначала по неуклюже состряпанному делу о финансовых нарушениях внезапно арестовали ее заместителя Никифорова. Затем в музее появилась обкомовская комиссия, которую лично возглавил первый секретарь обкома.
Осмотр только что открытой исторической экспозиции, составлявшей предмет особой гордости музейщиков, происходил в зловещем молчании.
– Это что же, все? – осведомился Тупицын. – А где достижения социализма? Где успехи в индустриализации и колхозном строительстве?
– Но позвольте! – ошеломленно попыталась возразить Тамара. – Это историческая экспозиция. Современным достижениям будет посвящена специальная выставка!
– Нет, не позволю! – отрубил Тупицын. – Экспозицию мы закрываем. Ее нужно полностью переделать!
– Предлагаю в центре зала поставить трактор «Фордзон» со снопами пшеницы, а на стенах разместить диаграммы экономического роста, – поддакнул бывший морячок.
– Слышали? Вот и принимайте к исполнению! Не справитесь, пеняйте на себя!
По результатам работы комиссии в отношении директора музея намечались оргвыводы, но тут некстати всплыла большая статья в «Известиях», в которой красочно описывалась героическая история спасения новгородских музейных ценностей в первые месяцы войны, и часто упоминалась Тамара Константинова. Высоко отозвался о ней в статье президент Академии художеств Игорь Грабарь, и даже сам Николай Рерих из далеких Гималаев посвятил ей прочувствованные слова. Во избежание лишнего шума незрелого руководителя музея пришлось оставить на занимаемой должности до подходящего случая.
Вот только случай бывает разный…
Порожденная «ленинградским делом» кадровая лихорадка вскоре накрыла и центральный аппарат ВКП(б). Появился запрос на новых сотрудников взамен уволенных или арестованных, причем упор делался на выдвижение перспективных партработников с мест, на чем всегда настаивал Сталин.
В список кадрового резерва был включен и первый секретарь Новгородского обкома Тупицын, поэтому вызов в Москву породил у Михаила Васильевича самые радужные надежды. Сбывалась его заветная мечта перебраться в столицу, открывалось широкое поле для карьерного роста.
В вестибюле бывшего доходного дома на Старой площади, в котором размещался аппарат ЦК, Тупицын предъявил дежурному милиционеру паспорт и партийный билет и в приподнятом настроении зашагал по узкому, застеленному ковровой дорожкой коридору.
Когда он покидал Старую площадь, его била нервная дрожь, а в ушах звучал простонародно «окающий» голос секретаря ЦК Суслова. Поначалу все шло хорошо. Бегло посмотрев личное дело Тупицына, Суслов задал ему несколько обычных вопросов и уже собирался сказать новому сотруднику аппарата напутственные слова, но тут на глаза ему попалось отпечатанное на бланке Академии художеств письмо за подписью Грабаря, прочитав которое секретарь ЦК призадумался, а затем произнес целый монолог.
Идет «холодная война», размеренно говорил он. Империалисты пытаются расколоть монолитное советское общество изнутри, сделав ставку на неустойчивые элементы среди интеллигенции. Ими всячески принижаются наши достижения. В исторической науке поднял голову пресловутый «норманизм», суть которого заключается в том, что русский народ не способен к государственному строительству и нуждается в постоянной опеке западных стран.
Большую угрозу нашей стране несет бацилла «космополитизма», все более накаляясь, продолжал Суслов. Его приверженцы готовы служить любой стране, где им создадут более выгодные условия, чем на родине. Патриотизм для них – пустой звук! Среди этих людей немало лиц еврейской национальности, и это отнюдь не случайное совпадение.
Сионисты переметнулись на сторону наших заклятых врагов, черной неблагодарностью отплатив Советскому Союзу, спасшему евреев от полного уничтожения и сыгравшему решающую роль в создании Государства Израиль. И теперь мы вынуждены бороться с их агентурой, запустившей свои отравленные щупальца в наши научные и культурные учреждения.
Слушая этот монолог, Тупицын согласно кивал, не понимая, впрочем, какое отношение имеют зловредные сионисты к его будущей работе.
– Вы согласны со мной? – вдруг спросил Суслов.
– Абсолютно согласен, товарищ секретарь ЦК! – с готовностью откликнулся Тупицын.
– А если согласны, то почему лично вы проводите враждебную политику по отношению к нашему историческому наследию? – нахмурился Суслов. – Вот академик Грабарь пишет нам, что в Новгороде прекращены реставрационные работы и археологические раскопки. Выдающиеся памятники зодчества разбирают на кирпичи, а патриотически настроенная интеллигенция подвергается увольнениям и преследованиям. Так, может быть, вам ближе безродные космополиты, которые поют с чужого голоса? Напомнить вам слова товарища Сталина о русском народе, которые он произнес на приеме в Кремле?
– Товарищ Сталин сказал: я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение! – поспешно ответил Тупицын.
– Хорошо, что вы помните эти слова нашего вождя. Тем не менее я считаю, что вы еще не созрели для работы в центральном аппарате.
– Товарищ Суслов! Вся моя жизнь принадлежит партии, – пресекшимся от волнения голосом произнес Тупицын. – Да, возможно, я совершил ошибку. Обещаю немедленно все исправить!
Холодный блеск в глазах Суслова погас. Распрямившись во весь свой высоченный рост, он извлек из битком набитого книжного шкафа том Карамзина и стал вслух читать строчки, посвященные Великому Новгороду. Вспомнил Ярослава Мудрого, даровавшего новгородцам первый свод законов «Русскую правду», вспомнил князя Александра Невского, громившего немецких псов-рыцарей, вспомнил новгородское вече, которым вдохновлялись декабристы.
Завершил аудиенцию Суслов словами вескими и многозначительными:
– Если хотите работать в Москве, делайте срочные выводы и не повторяйте ошибок!
…Вернувшись в Новгород, Тупицын первым делом затребовал к себе директора музея Константинову. Тамара не верила своим ушам. Грозный секретарь обкома попросил провести для него экскурсию по городу. Слушал внимательно, а по завершении экскурсии пообещал музею полную поддержку. Алексея Тишина и еще нескольких уволенных специалистов восстановили на работе. Все исторические памятники были взяты под надежную охрану.
Жизнь снова налаживалась…