Сезон 1950 года стал для Новгородской археологической экспедиции «мертвым». Не было ни денег, ни рабочей силы, ни разрешения на проведение раскопок. Напрасно Арциховский просил средства у Академии наук, напрасно обивал пороги новгородского начальства. С уходом Бумагина изменилось и отношение к экспедиции, от настырных «гробокопателей» отмахивались как от назойливых мух.
А город тем временем строился. На месте развалин вставали новые дома. Заросшие бузиной и лопухами пустыри обретали очертания будущих улиц. Наблюдая за бодрой работой строителей, Артемий Владимирович испытывал двойственные чувства. Радовало, что ставший для него родным город оживал на глазах. Но эту радость отравляло ощущение безвозвратных потерь. Глядя, как экскаватор раскапывает котлованы и траншеи на самых лакомых для археологов городских территориях, Арциховский испытывал почти физическую боль. Сколько бесценных артефактов и несовершенных открытий навсегда исчезнут вместе с этими тоннами грунта!
Устав стучаться в закрытые двери, Артемий Владимирович стал уже задумываться над тем, чтобы перебраться с экспедицией в Псков. Как вдруг все волшебно изменилось! Словно повинуясь мановению чьей-то невидимой руки, Академия наук СССР выделила Новгородской экспедиции солидное финансирование и предоставила «открытый лист» на проведение раскопок. Новгородские власти теперь выражали готовность оказывать археологам всяческое содействие. Проблему рабочей силы тоже удалось решить за счет студентов-практикантов и найма местных жителей.
Теперь предстояло выбрать самое перспективное место для нового раскопа. После длительных раздумий и бурных прений выбор пал на Неревский конец. Этот городской квартал с севера на юг перерезала одна из крупнейших улиц великого Новгорода – Великая, а с востока на запад ее пересекали две средневековые улицы – Холопья и Козьмодемьянская, на которых проживали торговцы и ремесленники. Здесь же, согласно летописям, располагались жилища богатой неревской знати. При прокладке канализационных и водопроводных магистралей в этом квартале обнаружились шесть ярусов прекрасно сохранившихся настилов древней мостовой, что также было хорошим признаком.
Задачу для экспедиции Арциховский сформулировал предельно просто: исследование типичного для средневекового Новгорода жилого района. Размечая колышками контуры будущего раскопа, ни он сам, ни его сотрудники не могли и представить, что с этим местом будут связаны двенадцать лет их жизни и работы, что этот небольшой (размером 18×18 метров) участок впоследствии займет целый городской квартал, а те великие открытия, которые подарит миру заросший бузиной и лопухами, истыканный ржавой арматурой пустырь, не грезились им даже в самых смелых мечтах.
Команда на Неревском раскопе подобралась дружная. Арциховский полностью доверял своим помощникам и почти не вмешивался в их зоны ответственности, оставив за собой только общее руководство экспедицией. Начальниками смежных раскопов он назначил спокойную, рассудительную Гайду Авдусину и живого, энергичного Валентина Янина. За реставрацию и сохранность находок отвечал вдумчивый и изобретательный Алексей Кирьянов.
Всю административную, производственную и финансово-хозяйственную часть взял на себя невозмутимый Борис Колчин, соединивший в себе глубокие исторические познания и практическую инженерную хватку. Его соломенная шляпа мелькала то тут, то там, он всюду успевал, умело разруливал сложные ситуации, легко находил общий язык с учеными и рабочими.
С первых же дней Колчин постарался сломать кустарный характер раскопок, широко применяя технические усовершенствования. Пригодился его лагерный опыт работы на воркутинских шахтах. Отработанную землю отвозили на вагонетках и ленточных транспортерах, для откачки грунтовых вод использовали насос-«лягушку». Радостным событием стало появление нивелиров, облегчивших всевозможные замеры. Чтобы избежать падений и травм были сделаны надежные трапы и ограждения.
С каждым днем раскоп уходил вглубь, открывая все новые подземные «этажи». Обнажались многоярусные настилы мостовых, срубы жилищ и хозяйственных построек, амбаров, кладовых, мастерских, бань. Находки сыпались как из рога изобилия, одна другой краше! Были тут железные серпы и лопаты, плотницкий и слесарный инструмент: сверла, стамески, скобели, гвоздодеры, напильники, топоры с искусно наваренными лезвиями. Разложи их в витрине современного хозмага, не сразу и отличишь от современных! А находки все прибывали: нательные крестики, лошадиная сбруя, бубенчики, фибулы, браслеты, амулеты, перстни, шахматные фигурки, детские игрушки, коньки, тряпичные мячики.
Главной мечтой Артемия Владимировича оставались берестяные грамоты, но хотя береста попадалась довольно часто, будь то рыбацкие поплавки, ремесленные поделки или строительный мусор, никаких следов письма обнаружить не удалось.
Помощники Арциховского только пожимали плечами. Простая логика подсказывала: почвенная влага должна была давно и безвозвратно размыть чернила, которыми были написаны древние письмена. Отсюда следовал вывод: найти бересту, сохранившую свой текст, можно только в условиях ее полной изоляции от влаги. Значит, нужно в самом раскопе искать каких-то невероятных почвенных ситуаций, подобно тому, как были найдены все древние чернильные тексты – от египетских папирусов, сохранившихся в гробницах, до рукописей Мертвого моря, два тысячелетия пролежавшие в пещерах. Увы, ничего подобного в новгородском слое не встречалось. Оставалось разве что надеяться на чудо.
И однажды чудо случилось!
День 26 июля 1951 года выдался жарким. На дне Неревского раскопа копошились студенты и наемные рабочие и среди них тридцатилетняя женщина с круглым, улыбчивым русским лицом и заметным животиком. Работница мебельного комбината Нина Акулова, находясь в отпуске по беременности, решила подзаработать на раскопках на коляску для будущего дитяти.
Яркое солнце освещало обнажившуюся мостовую древней Холопьей улицы. Заметив застрявший в щели между почерневших плах берестяной свиток, Нина вытащила его и бросила в кучу отходов, но потом вспомнила, что руководитель экспедиции, огромный симпатичный дядечка с бородкой, наказывал внимательно рассматривать всю попадающуюся бересту.
Подобрав свиток, Акулова развернула его и вдруг увидела проступавшие сквозь слой грязи буквы. Свою находку она тут же показала начальнице раскопа Гайде Андреевне Авдусиной, а та, изменившись в лице, кинулась к руководителю экспедиции Арциховскому. Зная, что в состоянии крайнего возбуждения Артемий Владимирович может повредить находку, Авдусина в руки ему бересту не дала, показав с безопасного расстояния.
Дальше разыгралась гоголевская немая сцена, которую опишет впоследствии свидетель тех событий Валентин Лаврентьевич Янин в своей замечательной книге «Я послал тебе бересту»:
«Воздев к небу указательный перст и задыхаясь от волнения, Арциховский с минуту не мог ничего выговорить, издавая лишь нечленораздельные звуки, а потом выкрикнул не своим голосом: „Премия 100 рублей!“ И, отдышавшись, добавил: „Я ждал этой находки двадцать лет!“»
«Тут такое началось, будто человек родился!» – вспоминала потом Нина Акулова. Сама она радовалась вдвойне. Премия была равна ее месячной зарплате, и этих денег хватало на полную экипировку для новорожденного.
Когда схлынула первая буря восторгов, грамота была передана в умные руки Алексея Кирьянова. Он промыл ее теплой водой с содой, осторожно развернул и зажал между двумя стеклами. Текст был сильно фрагментирован, но общий смысл уловим: перечень платежей с десятка сел, причитавшихся некоему Фоме.
Сразу стала понятной причина сохранности текста. Его не писали чернилами, а выдавливали на поверхности бересты с помощью острого стерженька! Со временем было обнаружено много таких инструментов – костяных, металлических и даже деревянных стержней с острием на одном конце, с лопаточкой на другом и с отверстием для подвешивания к поясу. Не зная об их истинном предназначении, археологи называли эти стерженьки булавками, инструментами для обработки кожи и даже ложечками для причастия. Многочисленность находок этих древних «авторучек», названных «писалами», дала ответ еще на один вопрос, давно волновавший ученых. Грамотность в Новгороде не была уделом духовного сословия, она была массовой!
Так совершилась одна из величайших археологических сенсаций двадцатого века, которая произвела настоящий переворот в отечественной археологии. Средневековый Новгород вдруг заговорил после многовекового молчания. Да как! Бояре и монахи, купцы и ремесленники, мужчины и женщины, старики и дети стали делиться с далекими потомками своими заботами и хлопотами, радостями и болями, обидами и надеждами.
С того великого дня археологи обнаружат берестяные грамоты в Смоленске, Старой Руссе, Пскове, Витебске, Твери и Москве, но главным поставщиком берестяных писем из прошлого был и остается Великий Новгород, что объясняется целым рядом причинно-следственных связей.
Первым звеном в этой цепочке была потребность в контактах между людьми, проживавшими на громадной территории Новгородской вечевой республики и связанными между собой экономически, политически или чисто человечески. Боярин, постоянно живший в Новгороде, должен был знать, что происходит в его далеких вотчинах, купец интересовался ценами, жена беспокоилась о муже, воевода ждал нападения и нуждался в подкреплении, словом, активная жизнедеятельность вечевой республики требовала такого же активного обмена информацией. Вторая причина заключалась в массовой грамотности новгородцев, начало которой было положено Ярославом Мудрым, открывшим здесь первую школу уже в 1030 году. И наконец, третьей причиной стала переувлажненная новгородская почва, веками сохраняющая всю органику, включая бересту.
Остро встал вопрос обработки бересты, ее консервации и копирования текстов. Такого опыта у археологов еще не было, поэтому главному реставратору экспедиции Алексею Васильевичу Кирьянову пришлось действовать интуитивно. И он не оплошал, на ходу изобретя методику, которой российские археологи пользуются до сих пор.
Мы никогда не узнаем имени далекого предка, который первым догадался использовать березовую кору в качестве писчего материала. Бумага еще не была изобретена, пергамент стоил огромных денег. Следовательно, требовался какой-то другой материал, доступный и практичный. Такой материал в изобилии давала береза – самое распространенное на Руси дерево. Из березовой коры плели туеса, корзины, игрушки, украшая изделия узорами. Ну а где узор, там и буквы.
Достаточно было содрать лоскут с березового чурбака, обрезать ножом неровные края, взять в руки острый стержень, процарапать на внутренней стороне бересты текст – и письмо готово! Прочитав послание, адресат мог тут же написать ответ, воспользовавшись ближайшей поленницей или купить на Торгу специально обработанную для письма бересту, как мы покупаем бумагу.
Для письма бересту специально готовили, ее варили в воде, делая кору эластичнее, потом расслаивали, убирая грубые слои. Подготовленный для письма лист обычно обрезали со всех сторон. Такими берестяными тетрадками торговали в новгородских лавках так, как сегодня торгуют тетрадями в писчебумажных магазинах.
По содержанию большинство берестяных грамот – это частные письма самого разного содержания: хозяйственные распоряжения и политические донесения, судебные казусы и бытовые просьбы, крестьянские жалобы и заказы ремесленникам, школьные упражнения детей и просьбы художнику об изготовлении иконы, любовные записки и сообщения о смерти близкого человека, ростовщические записки и списки недоимщиков, молитвы и заговоры против болезней. После прочтения грамота за редким исключением уничтожалась или выбрасывалась.
Почти все берестяные грамоты написаны по-древнерусски и только небольшое число по церковно-славянски. Они гораздо ближе в живой древнерусской речи, чем любые другие письменные источники. То есть, читая грамоту, ученые получали представление о том, как говорили наши далекие предки.
Отличие берестяных грамот от летописи заключается в том, что внимание летописца привлекали только необычные и особо важные события: смерть князя, выборы церковного владыки, война, эпидемия, появление кометы. Его не привлекало то, что было также хорошо известно отцам, дедам и прадедам, как и ему самому. Напротив, авторы берестяных грамот писали о самом насущном, о том, что касалось их лично.
Избирателен и круг лиц, интересных летописцу. Это князья и церковные иерархи, посадники и тысяцкие, полководцы и дипломаты. Гораздо шире круг лиц, упоминаемых в берестяных грамотах. Благодаря им ученые смогли заочно познакомиться с целыми сотнями далеких предков, людей разных возрастов и профессий. Грамоты стали как бы мостиками, ведущими из глубины раскопа в летописный рассказ.
«Поклон от Ефрема к брату моему Исихию. Не расспросив, ты разгневался. Меня игумен не пустил, а я отпрашивался. Но он послал меня с Асафом к посаднику за медом. А вернулись мы, когда звонили. Зачем же ты гневаешься? Я ведь всегда твой. Для меня оскорбительно, что ты так плохо сказал: И кланяюсь тебе, братец мой! Ты бы хотя бы сказал: Ты – мой, а я – твой!»
«Поклонение от попа к Гречине. Напиши мне двух шестикрылых ангелов на две иконки на верх деисуса. И целую (приветствую) тебя. А Бог (не постоит) за наградой, или же уговоримся между собой».
«От Никиты к Ульянице. Иди за меня замуж. Я тебя хочу, а ты меня. А на то свидетель Игнат Моисеев».
«Поклон от Григория к матери. Дай 30 гривен. Воита и сына подвергли пытке после суда о воровстве».
«Во имя отца и сына и святого духа. Се аз, раб божий Михаль, отходя живота сего, пишю рукописание…»
«Поклон от Петра к Марье. Покосил есмь пожню, и Озерици у меня сено отъели. Спиши список с купной грамоты да пришли семо, куды грамота поводе. Дать ми розумно». (Петр просит Марью прислать копию купчей грамоты для подтверждения его прав на сенокосный участок перед местными жителями.)
«От Бориса ко Ностасии. Како придет сия грамота, тако пришли ми цоловек на жерепце, зане ми здесе дел много. Да пришли сороцицю, сороцице забыло». (Борис просит прислать одного из слуг с жеребцом и сорочку, которую он забыл.)
Авторами многих писем были женщины. Если мужские тексты обычно носят деловой характер, то женские берестяные письма часто вызваны чувствами и переживаниями.
Вот письмо влюбленной женщины:
«Почему ты всю неделю, я трижды к тебе посылала, а ты ко мне не пришел? Может быть, я тебе не угодна? Наверное, если бы я была тебе угодна, ты бы, скрывшись от людских глаз, прибежал бы ко мне бегом. Если я тебя чем-то обидела, и ты будешь надо мной насмехаться, то пусть тебе будет судьей Бог и моя женская слабость. Отпиши мне».
И краткий ответ мужчины:
«Будь в субботу ко ржи или весть дай».
Или вот настоящий крик души. Женщина по имени Анна пеняет брату на то, что его неправедное обвинение грозит ее сестре расправой от мужа: «После того как ты назвал сестру мою курвой, а ее дочь ее блядью, то теперь Федор …выгнал сестру мою и хотел ее убить».
Грамотой владели не только взрослые. В Новгороде со времен Ярослава Мудрого существовали школы, в которых обучалось до трехсот учеников. Настоящей сенсацией стала ученическая тетрадка на бересте, принадлежавшая жившему в тринадцатом веке мальчику Онфиму.
В начале ученья Онфим писал буквы на дощечке, залитой воском: Аз, Буки, Веди, Глаголь. Если ошибешься – не страшно, – можно затереть букву плоским концом писала и писать снова. А когда Онфим обучился буквам, учитель дал ему тетрадку из бересты.
Писать на бересте дело непростое. Надо сильно нажимать концом железной палочки. Вскоре Онфиму наскучило писать одни и те же буквы, и он стал рисовать страшного зверя с торчащими ушами и высунутым языком, с закрученным хвостом. А чтобы никто не усомнился в предмете изображения, подписал: «я звере».
Как все новгородские мальчишки, Онфим мечтал о том, каким храбрым воином станет, когда вырастет. Ведь он был современником славных подвигов Александра Невского. И вот Онфим изобразил себя на лошади поражающим врага копьем. И чтоб никто не сомневался, что это именно он, подписал внизу: «Онфиме». Но, помечтав о будущем, он вспомнил о настоящем и поупражнялся в азбуке: «абвгджззк».
Потом он вспомнил, как отец сажал его позади себя на лошадь, и изобразил эту сцену. Увлекшись, стал рисовать войну. Вот скачут три храбрых новгородца. Летят стрелы. Под копытами коней валяются поверженные враги. А вот еще два человечка, один со страшной физиономией и вытаращенными глазами.
Берестяные грамоты не только познакомили ученых с множеством новгородцев, но и позволили восстановить историю целых боярских родов. Арциховского давно волновала фигура знаменитого новгородского посадника Онцифора Лукинича, поэтому обнаруженные на Неревском раскопе берестяные письма, написанные его рукой, станут еще одной сенсацией.
Отец будущего посадника, боярин Лука Варфоломеевич, завоевал богатые Заволоцкие земли на Двине, основал там крепость Орлец, но затем был убит при невыясненных обстоятельствах. Онцифор обвинил в убийстве городские власти, его поддержала беднота, начались волнения, после подавления которых Онцифору пришлось бежать из Новгорода.
Весной 1348 году в новгородские владения вторглось шведское войско во главе с королем Магнуссом Эрикссоном. Вторжение было обставлено как католический крестовый поход против «неправильной» веры новгородцев. Сила у короля была немалая: закованные в броню шведские бароны, немецкие и датские наемники, а также финские племена. Получив отказ русских людей принять католичество, Магнусс обманом захватил новгородскую крепость Орешек в устье Невы, отрезав Новгород от торговли с Западной Европой. Всем русским мужчинам, оказавшимся на захваченной территории, Магнус велел насильно сбривать бороду, так что царь Петр в этом смысле не был оригинален.
Новгородским боярам пришлось, смирив гордыню, как когда-то с Александром Невским, звать на помощь опального Онцифора Лукинича. С небольшим отрядом в четыреста молодцов-ушкуйников тот наголову разгромил шведов в коротком сражении на Жабьем поле, восстановив торговый путь в Европу. Причем Онцифор потерял только трех своих воинов, а «немцев», то есть шведов, побили около пятисот человек!
Новгородцы встречали Онцифора Лукинича как героя и избрали его своим посадником. В этой должности он оставался четыре года, проявив себя мудрым государственным мужем. Понимая, что многие беды Новгорода происходят из-за боярских распрей, Онцифор провел реформу городского управления, учредив должности шести пожизненных или старых посадников от разных концов города, из которых ежегодно избирался старший, или степенный, посадник. Такая ротация существенно ослабила, хотя и не устранила борьбу соперничающих боярских группировок, представляющих разные городские концы. А чтобы доказать, что он затеял реформу не ради собственных интересов, Онцифор Лукинич отказался стать степенным посадником, добровольно отойдя от власти. И этот его поступок впечатлял не меньше, чем военные подвиги. Много ли найдется правителей, способных на пике популярности добровольно, только из чувства справедливости отказаться от власти?
За письмами Онцифора Лукинича вставал живой беспокойный человек, привыкший вникать в каждую мелочь, все предусмотреть и распорядиться так, чтобы не осталось малейшей неясности. Свои грамоты, адресованные матери, Онцифор начинал словами: «Поклон госпоже матери!» Это было еще одним свидетельством высокого уважения, которым пользовалась в Новгороде женщина-мать. Новгородские боярыни, символом которых станет Марфа-посадница, владели огромными землями, не уступающими по размерам целым европейским государствам, а сами новгородские женщины ничем не напоминали своих восточных сестер, не смевших поднять глаза в присутствии мужчин.
Когда сезон раскопок завершался, наступало время изучения и осмысления громадного массива находок. Ученик Арциховского Валентин Янин, уже став маститым ученым, на их основе заново переосмыслит традиционный образ Господина Великого Новгорода.
На первый план, потеснив воспетого в былинах купца, выдвинется фигура боярина-землевладельца, которому принадлежали села и пашни, рыбные ловы и промысловые леса. Боярские усадьбы были ячейками огромного улья, а сам город представал пасекой, соты которой непрерывно наполнялись медом, собранным с бескрайних полей и лугов Новгородской земли.
В новом свете представала теперь и фигура искусного ремесленника, владевшего всеми тайнами обработки дерева, камня и металла, умевшего не только построить дом, но и наполнить его тысячами великолепно сделанных вещей.
Изобилие находок обострило проблему их датировки. Традиционные способы уже не давали ответы на все новые вопросы ученых. Решение предложил Борис Колчин, произнеся заветное слово – дендрохронология! Метод этот изобрели американские археологи, которые изучали изменения толщины годичных колец у секвойи и получили возможность точно ответить на вопрос: когда эта секвойя срублена. Такую точность им обеспечила долговечность секвойи, живущей иногда до 4 тысяч лет.
– Вот только в России секвойи, увы, не растут, – ехидно напоминали Колчину оппоненты.
– Не беда, – спокойно отвечал тот, – зато на Неревском раскопе есть двадцать слоев деревянных мостовых. И это не какие-то полусгнившие остатки, а отлично сохранившиеся сосновые бревна! Если привязать их годичные кольца к датам бревен, лежащих в фундаментах церквей, время построек которых известно, мы получим точную хронологическую шкалу. Эта шкала, охватывающая 900 лет, станет самой протяженной не только в России, но и во всем Старом Свете!
Сомнения все же оставались, в затею Колчина поначалу не поверил даже Арциховский, и это был первый случай, когда ученик не согласился с учителем. Много времени и сил у него ушло на составление сложных графиков для бревен новгородских мостовых, срубов, частоколов. Но зато точность датировки постоянно увеличивалась. Убедившись в этом, Арциховский первым поздравит своего настырного ученика.
Благодаря методике Колчина новгородские археологи смогут точно, с погрешностью в два-три года, датировать практически любую находку, а каждая берестяная грамота получала своего рода почтовый штемпель с указанием даты ее отправления.
Ныне дендрохронология признана основным и наиболее точным методом датировки массового материала там, где сохранилась деревянная архитектура, а многовековая хронологическая шкала Новгорода с ее феноменально богатой коллекцией дерева мостовых считается наиболее надежной во всем мире древностей.