Давно ли отгремели залпы победных салютов, а по стране снова поползли тревожные слухи о ночных арестах, о «черных воронках», об эшелонах, увозивших наших военнопленных из немецких лагерей прямиком в Гулаг. Верить в это людям не хотелось. Как же так? Советский народ выстоял в самой страшной войне, теперь надо радоваться жизни, трудиться, растить детей, а не искать врагов!
Но слухи все нагнетались. Арестовали «за вредительство» руководителей авиационной промышленности. По «трофейному делу» расстреляли нескольких крупных военачальников, и даже сам маршал Победы Жуков попал в опалу. Досталось и советским ученым. Под огонь критики попали историки, философы, языковеды, экономисты. Генетику, кибернетику, квантовую механику объявили «оккультными науками» и «служанками империализма». Снова взошла мрачная звезда «народного академика» Трофима Лысенко, загубившего многих выдающихся ученых.
После выхода постановления ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» начались гонения на творческую интеллигенцию. Анну Ахматову заклеймили «блудницей и взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и молельной». Руководителя Союза писателей Фадеева раскритиковали за первоначальный вариант романа «Молодая гвардия». За «неправильную трактовку образов Ивана Грозного и опричников» легла на полку вторая серия фильма «Иван Грозный» великого Эйзенштейна. Разгромной критики подверглись композиторы Шостакович, Хачатурян, Прокофьев, Мурадели.
– Стало страшно читать газеты! – однажды призналась Тамара мужу. – Не понимаю, что происходит!
– А чему тут удивляться, – пожал плечами Алексей Васильевич. – История повторяется. Нечто подобное было после войны с Наполеоном. Народ осмелел, воины-освободители посмотрели, как живут люди в Европе, и сравнение оказалось не в нашу пользу. Да и международная обстановка накалилась. Власть забеспокоилась, вот и нагоняет страху по принципу: «бей своих, чтобы чужие боялись»!
– Но мы же безоговорочно верим Сталину!
– Мы-то ему верим, да только верит ли он нам? – вздохнул муж.
4 февраля 1948 года выстрелом из наградного «маузера» покончил с собой второй секретарь новгородского обкома партии Иван Иванович Баскаков. При обыске возле трупа были обнаружены две записки: «Дорогие товарищи! Я ухожу из жизни честным патриотом своей Родины, верным делу Ленина – Сталина. Прошу не забыть семью». И вторая: «Дорогая, любимая Вера, милые ребята, прощайте, желаю вам счастья. Иван».
В заключении экспертной комиссии причиной самоубийства называлось «врожденное заболевание, которое выразилось в увеличении вилочковой железы и отсутствие ее обратного развития. Указанное отклонение сопровождается большой чувствительностью организма к заболеваниям, легкой утомляемостью, неспособностью противостоять даже незначительным раздражениям». Особо подчеркивалось, что «возможность самоубийства на политической почве полностью исключается».
В объяснение насчет «вилочковой железы, сверхчувствительности и легкой утомляемости» никто не поверил. Переживший ленинградскую блокаду, Баскаков славился феноменальной работоспособностью и после трудового дня находил силы серьезно заниматься философией и экономикой. Никого не убедила и новая версия о «половом расстройстве».
Коллеги вспомнили, что в тот роковой день Баскаков говорил по телефону с первым секретарем обкома Бумагиным, который тогда находился в Москве, и, возможно, услышал от него что-то тревожное. Шептались, что таким ужасным способом Иван Иванович решил защитить семью от преследований, а себя от повторения того кошмара, который ему довелось пережить в 37-м году, когда его уже арестовывали по ложному обвинению.
31 августа 1948 года по тропинке, ведущей от Валдайского озера, медленно поднимался невысокий полный мужчина в полосатой пижаме. Это был Андрей Александрович Жданов, секретарь ЦК ВКП(б), второй после Сталина человек в партии и ее главный идеолог. В его распоряжение перешла и валдайская «сталинская» дача после того, как от нее отказался прежний хозяин. Здесь секретарь ЦК проводил свои отпуска и восстанавливал пошатнувшееся за годы войны здоровье.
После обеда Жданов лег отдохнуть. О чем он размышлял, лежа на постели, затерявшейся среди обшитого дубовыми панелями люкса, напоминающего громадный деревянный сундук? Мог ли он не думать о жестокой подковерной борьбе, которая вот уже третий год длилась между ним и его ленинградскими соратниками с одной стороны и старым окружением Сталина – с другой. Борьба шла с переменным успехом, и поначалу ленинградская группировка уверенно брала верх.
Пользуясь поддержкой вождя, Жданов сумел поставить своих людей на ключевые посты в партии и государстве. Молодой Алексей Кузнецов стал секретарем ЦК по кадрам вместо попавшего в немилость Маленкова. Одновременно Кузнецов стал курировать карательные органы, потеснив Берию. Другой ленинградец, Николай Вознесенский возглавил Госплан. Первым замом предсовмина стал Басов. Многие ленинградцы возглавили соседние регионы.
Авторитет Жданова рос как на дрожжах, и вот однажды, почувствовав себя плохо, Сталин прямо назвал его своим преемником по партии, а Вознесенского – по государству. Мог ли не знать искушенный в дворцовых интригах Жданов, что его противники не будут сидеть, сложа руки, а ответят ударом на удар? И они ответили, навязав Жданову войну на его территории, то есть в сфере идеологии, науки и культуры. Чтобы отразить нападки, Андрею Александровичу пришлось самому возглавить кампанию против творческой интеллигенции, принеся в жертву свою репутацию покровителя искусств.
Но не все потеряно. Интуиция подсказывала Жданову, что Хозяин, верный своей тактике «разделяй и властвуй», теперь поддержит его, чтобы тем самым ослабить маленковско-бериевскую группировку. Нужно только все хорошо продумать, прежде чем нанести ответный удар.
Большие напольные часы показывали 15.55. Жданов закрыл глаза, и в ту же секунду острая боль пронзила сердце. Последним движением он еще успел нажать на кнопку вызова врача, но было поздно. Медицинское заключение констатировало «паралич болезненно измененного сердца при явлениях острого отека легких».
Таких похорон, которых был удостоен Жданов, страна не видела после смерти Ленина и Кирова. За гробом шли сотни тысяч людей, объединенных в порыве хорошо организованной скорби. Именем Жданова называли города, улицы, заводы, университеты. И никто тогда не мог подумать, что над его соратниками уже нависла мрачная грозовая туча под названием «ленинградское дело».
24 ноября 1948 года пленум Новгородского обкома ВКП(б) освободил от занимаемой должности Григория Харитоновича Бумагина. Официально в связи с направлением на учебу в Москву. Товарищи тепло простились с Григорием Харитоновичем, добрым словом отзывались о нем и простые новгородцы.
Присланный ему на смену Михаил Николаевич Тупицын казался полной противоположностью своему демократичному предшественнику. Слухи о нем ходили разные, и в основном недобрые. Рассказывали, что он сильно покуролесил на посту начальника НКВД Полесской области, а уже будучи первым секретарем Брестского обкома партии, бежал из города в первые дни войны, оставив в сейфе секретные документы и списки партактива, завладев которыми немцы будут отлавливать коммунистов.
Всю войну Тупицын провел в глубоком тылу, на посту сначала второго, а затем первого секретаря Кировского обкома партии. Назначение в Новгород было для него промежуточной ступенькой в карьерной лестнице. Тупицын мечтал о работе в Москве, в центральном партийном аппарате, но сначала надо было проявить себя на новом месте.
С первых дней Тупицын дал понять, что будет твердой рукой наводить порядок. На своих новых подчиненных смотрел исподлобья, разговаривал с командным нажимом, возражения пресекал. Первым делом началась кадровая чистка. Бывшие бумагинцы постепенно выдавливались, на смену им пришли новые люди, часто совсем случайные.
Как-то сам собой стал затухать теплый огонек партийного товарищества, которым была так сильна бумагинская команда. Дело теперь все чаще уступало форме. Навязанный Тупицыным в подражание вождю ночной режим работы превратился в нелепое и бесцельное пересиживание друг друга. Дисциплина стала хуже, чем при «либерале» Бумагине, зато появилось доносительство. Снежным комом росло количество персональных дел.
Но как вскоре выяснилось, это были еще цветочки.