Новгород оживал на глазах. На Базарной площади зашумел рынок, рыбачки из поозерских деревень торговали снетками, плотвой и окунями. Открылся Дом крестьянина, рядом притулилась будка безногого сапожника. Из открытых дверей парикмахерской пахло довоенным «Шипром». По воскресеньям на «Веселой горке» возобновились танцы под аккордеон. Молодежь снова хотела любить.
Больной проблемой оставались мины, которыми немцы густо нашпиговали город. Часто на них подрывалась любознательная ребятня. Поскольку саперов не хватало, пришлось срочно учить девушек-комсомолок на курсах, организованных в Десятинном монастыре. Случалось, что они тоже гибли по неопытности, столкнувшись с дьявольской изобретательностью немецких минеров.
Под лучами июньского солнца заиграл, заискрился Волхов. На удобренной пожарищами земле буйно разросся иван-чай. Появились первые огороды. К скудным продовольственным карточкам прибавились лук и ранняя картошка. Уличный репродуктор радовал новостями: наша армия мощно наступала в Белоруссии, американцы и англичане наконец-то открыли второй фронт!
Вместе с летним теплом в город возвращались из эвакуации новгородцы. Селились в подвалах, в прикрытых досками траншеях, в землянках, выкопанных в городском валу, в перевернутых лодках, в подцерковьях, в немецких блиндажах. Были и те, кто, ужаснувшись увиденным, решил вернуться туда, где были жилье и работа. Но таких было немного.
Возвращались из фашистской неволи и депортированные новгородцы. Этих брали на учет в «органах», заставляли заполнять подробные анкеты с вопросами: где находился, какую работу выполнял? Такие анкеты потом многим осложнили жизнь.
Санитарка Колмовской больницы Екатерина Королькова вернулась в Новгород вместе с удочеренной ею Фридой Рабинович, ставшей теперь Любой Корольковой. Больше года они прожили в Латвии у богатого хуторянина. Вечно сердитый хозяин ходил всегда с плеткой. Хозяйка была высокая, сухая и крикливая. Кормили баландой, хотя еды у них было вдоволь. Работать заставляли с утра и до позднего вечера.
Но это было бы еще все ничего. Самое страшное началось, когда хозяин заподозрил в Любе еврейку, устроив Екатерине допрос с пристрастием. К счастью, у него в эти дни приключился приступ радикулита, и Люба вызвалась массировать его дряблую поясницу. Боли прошли, и хозяин сменил гнев на милость. Зато взревновала хозяйка, стала придираться к каждому пустяку.
Когда стало ясно, что Гитлеру пришел капут, с хозяевами приключилась волшебная перемена, и они даже стали сажать «русских рабов» с собой за стол. Зла на них Екатерина не держала. Не выдали Любашу, и на том спасибо!
В Новгород добирались с такими приключениями, что вспомнить страшно. Екатерина устроилась медсестрой в только что открывшуюся городскую больницу. Жили в больничном подвале. Тут их однажды разыскал дядя Фриды, который оказался известным ленинградским ученым в профессорском звании. Своих детей у него не было, и дядя Фима хотел удочерить Фриду, забрав ее в Ленинград. Екатерина предложила нареченной дочке самой принимать решения, а та, не раздумывая, ответила, что остается с мамой Катей.
Огорченный дядя уехал, но через неделю вернулся снова. Он долго общался с Екатериной наедине, рассказывал, какие возможности откроются у его племянницы в Ленинграде по сравнению с жизнью в дотла разоренном Новгороде. И теперь уже сама Екатерина, скрепя сердце, стала уговаривать Фриду ехать с дядей. Так как девочка продолжала упорствовать, Екатерине пришлось соврать, что она не сможет ее прокормить.
На следующий день дядя с Фридой уехали. Горевать было некогда и, отплакавшись по нареченной дочке, которая за эти страшные годы успела стать для нее такой родной, Екатерина Антоновна Королькова отправилась на работу.
5 июля 1944 года Указом президиума Верховного Совета Союза ССР была организована Новгородская область, а Новгород снова становился областным центром. Возглавил новую область секретарь Ленинградского обкома Григорий Харитонович Бумагин, ставший первым секретарем Новгородского обкома партии. Вся набранная им команда прошла фронт, блокаду или партизанский отряд.
Разместившись в бывшей Колмовской больнице, «бумагинцы» сразу впряглись в работу. С помощью военных удалось наладить по временной схеме электроснабжение, в уличных колонках появилась вода. Рабочих рук катастрофически не хватало, и Бумагин договорился с Москвой о размещении в Новгороде лагеря военнопленных на 10 тысяч человек.
Вскоре по городу потянулись сумрачные колонны. Брякая котелками, шаркая рваной обувью, разномастно одетые пленные брели с опущенными головами по разбитым улицам.
– А ну как сбегут? – спрашивала женщина в черном вдовьем платке.
– Никуда не денутся, – зло проворчал стоявший рядом пожилой мужчина. – Народ на фрицев сильно обижен за все, что они тут вытворяли. Если кто от колонны отстанет, тут ему и каюк.
Немцы разбирали завалы, заготавливали лес, строили дороги и новые здания. Большинство, зная за собой страшную вину, работали старательно, но были и те, кто отлынивал. Таких жестко мордовали наши бригадиры из бывших фронтовиков и партизан, а те в свой черед вредили исподтишка. Однажды перед приездом важной комиссии кто-то из пленных подпилил строительные леса на Софийском соборе, и только по чистой случайности никто не разбился.
…Но понемногу ненависть горожан стала ослабевать, жалостливые русские женщины потихоньку подкармливали отощавших вояк, а мужчины делились махоркой. Ближе к осени пленные стали ходить по городу вовсе без охраны. С лопатами и ломами шли к месту работы и к пяти вечера сами возвращались в Зверин монастырь, в котором разместился лагерь.
Поскольку рабочих рук по-прежнему не хватало, в город прислали уголовных заключенных, которых поселили в гриднице на Ярославовом дворище. Толку от них было мало, зато в городе сразу ухудшилась криминальная ситуация. Милиция не справлялась, поэтому имевшие оружие горожане сами брали на себя охрану порядка. По ночам слышалась стрельба, за воровство могли убить на месте.
Перед своей первой встречей с секретарем обкома Тамара волновалась, как школьница перед экзаменом, ведь от этого человека зависела дальнейшая судьба музея. Но страхи оказались напрасными. Бумагин понравился Тамаре с первой минуты. В нем чувствовался питерский интеллигент, а сквозь круглые, «бухгалтерские» очки на нее доброжелательно смотрели умные, внимательные глаза. Тамара отметила для себя, что в разговоре Бумагин часто употреблял слово «культурно», говорил, что культура должна быть во всем: в работе, в быту, в семье, и в конечном счете все определяется ее уровнем.
Все еще волнуясь, Тамара изложила Бумагину свою главную просьбу:
– Краеведческий музей, которым всегда гордился Новгород, находится в бедственном состоянии. У нас нет своего помещения, нам негде работать, негде хранить экспонаты.
– Музей городу действительно необходим, – согласился Бумагин. – О каких помещениях идет речь?
– В перспективе мы хотели бы разместиться в здании бывших Присутственных мест, но на первое время просим передать нам Златоустовскую башню для экспозиции и Никитский корпус для проживания сотрудников.
– Ладно, забирайте. Только учтите, претендентов много, так что поторопитесь!
– Не знаю, как вас благодарить, Григорий Харитонович! – вспыхнула от радости Тамара.
– Зато я знаю, – рассмеялся Бумагин. – У меня к вам тоже будет просьба. Завтра в Новгород приезжает архитектор Щусев.
– Сам Щусев?!
– Собственной персоной! Алексей Викторович будет разрабатывать проект восстановления Новгорода. Он хочет осмотреть город, вернее, то, что от него осталось. Попрошу вас сопровождать нашего гостя и оказывать ему максимум внимания.
…Новость о том, что у музея снова появится свой дом, вызвала у его сотрудников бурю восторга. Такой же энтузиазм вызвала весть о том, что планом восстановления Новгорода будет лично заниматься дважды лауреат Сталинской премии, проектировавший Мавзолей Ленина, Казанский вокзал, московское метро, гостиницу «Москва» и здание Лубянки!
Поначалу Щусев Тамаре не понравился. Тяжелый взгляд, физиономия неулыбчивая, тон разговора начальственный. От машины академик отказался, буркнув, что предпочитает ходить пешком. В свои семьдесят четыре года передвигался он довольно резво, и только часто вытирал платком вспотевший голый череп.
Вид разрушенного города поразил Щусева. Исчез начальственный тон, разговор стал почти дружеским. Оказалось, что знаменитый архитектор великолепно знает историю Новгорода, помнит все его памятники, все перипетии городской застройки и даже пару раз поправил Тамару, когда она стала рассказывать о перепланировке города при Екатерине II, чем вогнал ее в краску.
– Алексей Викторович, ну зачем я вам нужна, если вы про Новгород и так все знаете? – взмолилась она.
– Просто хотел вас проверить, – хмыкнул Щусев. – И потом, я не настолько стар, чтобы отказаться от общества интересной молодой женщины. Ладно, не буду вас мучить. Есть пожелания к плану восстановления Новгорода?
– Хорошо бы отвести транспортные потоки из кремля, – поразмыслив, отвечала Тамара. – Вибрация разрушает памятники.
– Правильно! – оживился Щусев. – Я тоже об этом думал. Поэтому мы перенесем городской мост на пятьсот метров ниже по течению Волхова и пустим транспорт в обход кремля.
– Но там же протекает Федоровский ручей!
– Ручей мы засыплем, а на его месте проложим новую улицу, соединив ее с Московским шоссе.
– Вот бы превратить Новгород в музей под открытым небом! – помечтала Тамара.
– Да вы мои мысли читаете! – изумился Щусев. – Ну раз вы такая умница, поделюсь своими идеями. Я ведь над планом восстановления Новгорода еще в сорок третьем начал работать. Никогда не сомневался, что город снова будет наш, слишком много он для России значит. И восстанавливать его мы будем именно как музей под открытым небом.
– Это было бы здорово! – восхитилась Тамара. – Только боюсь, что не всем такая идея понравится.
– Если план одобрит Иосиф Виссарионович, а он меня обычно поддерживает, никто и пикнуть не посмеет! – усмехнулся Щусев. – Только чур, рот на замок и пока никому ни слова!
За ужином с обкомовцами Щусев много шутил, рассказывал о работе своей мастерской, вспоминал молодость, поездки по разным странам. Уезжал в приподнятом настроении, обещал немедленно взяться за работу.