Уход военных стал для Тамары тяжелым ударом. Было ясно, что с обрушившейся на музей лавиной проблем ей самой не справиться. Из-за отсутствия жилья въезд в город был разрешен только по особым вызовам, поэтому возвращение из эвакуации сотрудников музея задерживалось. Юдин помогал, чем мог, но у него хватало своих забот. В городе по-прежнему не было ни воды, ни электричества, ни дров.
Временами накатывало глухое отчаяние, но, взяв себя в руки, Тамара снова искала выход из казавшейся безнадежной ситуации. До войны ей приходилось общаться с влиятельными людьми, приезжавшими посмотреть Новгород. Перебирая их в памяти, она вдруг вспомнила секретаря Ленинградского обкома партии Щербакова. Этот высокий грузный мужчина запомнился ей живым интересом к русской истории и неожиданными вопросами, порой ставившими ее в тупик.
Из газет Тамара знала, что Щербаков теперь занимает сразу несколько важнейших постов в партии и правительстве. Будучи секретарем ЦК ВКП(б) по идеологии, первым секретарем Московского горкома и обкома партии, он также являлся заместителем наркома обороны СССР, начальником Главного политуправления Красной армии, руководителем Совинформбюро и, что самое главное, входил в ближний круг Сталина.
Мелькнула шальная мысль: а что, если попросить помощи у него? Рискованно, конечно, обращаться к высшему руководству страны через голову местного начальства, но ведь другого выхода нет!
Все еще боясь передумать, Тамара села за старенькую пишущую машинку и отстукала первые строки письма:
«Секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову А.С. от директора Новгородского краеведческого музея Константиновой Т.М.
Глубокоуважаемый Александр Сергеевич! Прошу извинить за то, что обращаюсь к вам лично, но к этому меня вынуждает крайняя необходимость…»
Она писала о растерзанном фашистами Новгороде, о гибнущих памятниках мирового значения, об украденных оккупантами реликвиях. Вспомнив, с каким интересом Щербаков слушал ее рассказ о памятнике «Тысячелетие России», обрисовала и горестную судьбу этого монумента. Закончила письмо так:
«Древний Новгород и его памятники символизируют наше славное Отечество, за которое сражаются на фронте наши доблестные воины и героически трудятся в тылу советские люди. Потерять памятники истории – значит потерять нашу память. Допустить этого никак нельзя, ведь лишенный исторической памяти народ перестает быть народом. Прошу вас оказать содействие в спасении великого культурно-исторического наследия нашего города».
Подумав, сделала приписку:
«Александр Сергеевич! Вы меня помните? Это я проводила для вас экскурсию, когда вы еще до войны приезжали к нам в Новгород».
…Рабочее утро секретаря ЦК начиналось затемно. После короткого, неспокойного сна на диване в служебной комнате отдыха Александр Сергеевич Щербаков тщательно побрился, с неодобрением разгадывая в зеркале свое оплывшее от хронического недосыпа лицо, выпил стакан крепкого чая с лимоном и выкурил первую папиросу. Курил он почти постоянно и только «Беломорканал» фабрики Урицкого. Однажды, в подражание вождю, попробовал перейти на «Герцоговину Флор», но они показались ему слишком слабыми.
Нечеловеческие нагрузки военных лет начинали сказываться на здоровье, к сахарному диабету прибавилась сердечная аритмия, но Щербаков по-прежнему поражал окружающих своей невероятной работоспособностью. Ненавидевший его Никита Хрущев распускал слухи, будто бы Щербаков постоянно подхлестывает себя алкоголем, хотя прекрасно знал, что это ложь. Сталин не терпел пьяниц, а Щербаков был на постоянной связи с вождем и в любую минуту должен был быть готов к личному докладу по самому широкому кругу вопросов, будь то ситуация в Москве или на фронтах.
Уже на третий день войны Сталин поручил Щербакову возглавить Совинформбюро. Началась жестокая заочная схватка с Геббельсом, и если поначалу «гений пропаганды» брал в этой схватке верх, то теперь инициатива и на этом фронте полностью перешла к нам. Направляемый умелой рукой мощный поток информации (а также искусной дезинформации!) растекался по бесчисленным газетам, радиостанциям и мировым информационным агентствам, поддерживая боевой настрой в наших рядах и порождая уныние в стане противника.
На рабочем столе Щербакова уже ожидали своей очереди папки с корреспонденцией и свежими сводками Совинформбюро. Письмо из новгородского музея поначалу не привлекло внимание секретаря ЦК, и он уже хотел отложить его в сторону, но, дочитав до конца, призадумался. Мысли автора были удивительно созвучны его собственным мыслям. Покопавшись в своей бездонной памяти, Александр Сергеевич вспомнил молоденькую сотрудницу музея в розовом берете, которая так вдохновенно рассказывала о древнем Новгороде.
Чутье опытного аппаратчика подсказывало Щербакову, что на идеологическом фронте, за который он нес ответственность перед Политбюро и лично Сталиным, назревают важные перемены. Нечто подобное уже происходило в первые дни войны, когда вероломное нападение Гитлера заставило партию и государство стремительно поменять всю официальную идеологию, пересмотреть исторические оценки, налаживать разорванные отношения с Русской православной церковью, восстановить патриаршество.
Взамен «Интернационала», считавшегося неофициальным гимном Советского Союза, Сталин поручил Щербакову заняться созданием нового, патриотического гимна. Дело это оказалось не только ответственным, но и невероятно трудоемким. Ни один из множества вариантов, представленных соблазненными обещанными высокими наградами советскими поэтами и композиторами, не нравился Щербакову, пока на глаза ему не попался текст, сочиненный фронтовыми корреспондентами Михалковым и Эль-Регистаном, на который идеально легла исполненная державной мощи музыка Александрова. Сталину текст тоже понравился, и он лично занимался его редактированием.
На банкете в честь авторов гимна Сергей Михалков так лихо опрокидывал рюмку за рюмкой, что Сталин посоветовал ему не налегать на спиртное, сказав, что иначе с ним будет неинтересно разговаривать. При этом Михалков нисколько не терялся в присутствии вождя и с воодушевлением читал ему свои стихи. Щербаков с усмешкой вспомнил ходившую тогда байку о том, как кто-то из отчаянно завидовавших Михалкову поэтов ехидно сказал ему: «Ну и говно ты сочинил, Серега!» На что тот, слегка заикаясь, невозмутимо ответил: «Говно не говно, а слушать будете стоя».
Ох уж эта мне писательская братия! Щербаков хорошо изучил эту публику еще в 30-е годы, когда он фактически управлял писательским Союзом, заменив больного Горького. И все же он испытывал к литераторам дружескую симпатию. Лучшие из них обладали не только талантом, но и чутким сердцем, в котором жила любовь к матери-Родине. Михаил Шолохов, Александр Фадеев, Илья Эренбург, Евгений Петров, Михаил Матусовский, Александр Твардовский за годы войны, отложив писательское перо, стали блестящими военными корреспондентами.
…Настенные часы пробили шесть. Из ожившего радиоприемника грянул гимн. Хотя Щербаков был в кабинете один, он слушал его стоя и, только когда стихли могучие аккорды, снова вернулся к письму новгородской музейщицы.
Сам не чуждый аппаратной интриги, Щербаков догадывался, что его враги станут упрекать его в отступлении от коммунистических идеалов, «патриархальщине» и даже русском национализме. Стоило ему однажды намекнуть главному редактору «Красной звезды» Давиду Ортенбергу на то, что в редакции главного печатного органа Красной армии работает непропорционально много евреев, как к нему тотчас приклеили ярлык антисемита. И это при том, что в ближний круг секретаря ЦК входило немало евреев, начиная с диктора Юрия Левитана, с которым у Александра Сергеевича за годы войны сложились почти товарищеские отношения.
Чтобы преодолеть сопротивление партийных начетчиков и доктринеров, понадобится поддержка видных историков, которые могли бы подсказать, что из прошлого надо взять с собой, а от чего отречься. Впрочем, особых иллюзий насчет историков питать не следовало. Многие из них утратили способность мыслить самостоятельно. О таких говорят: чем зарядишь, тем и выстрелят. Сказывалось наследие недоброй памяти академика Михаила Покровского, которому приписывали фразу: «История – это политика, опрокинутая в прошлое».
…В памяти Щербакова всплыли далекие воспоминания. Актовый зал Института Красной профессуры, где он тогда учился, был набит до отказа. Все с нетерпением ждут выступления академика Покровского. Еще бы! Основатель новой исторической школы, совершивший переворот в советской науке, автор пятитомной истории России, заместитель наркома просвещения, придумавший рабфаки, отменивший дипломы и ученые степени как буржуазный пережиток, яростный полемист, громивший Троцкого, разоблачитель контрреволюционного «заговора академиков».
Вместо грозного трибуна с львиной гривой волос, каким Щербаков представлял академика, на сцене появился маленький человечек в круглых очочках, похожий на тихонького и смирненького счетовода. Мелко семеня короткими ножками, он поднялся на трибуну и заговорил тонким писклявым голоском.
Но, о чудо, прошло только пять минут, и зал уже с напряженным вниманием ловил каждое слово лектора. А тот разил своих оппонентов устрашающей эрудицией и едким остроумием, недаром Бухарин прозвал его «большевиком с пикой»!
– Русская история есть контрреволюционный термин, – вдохновенно вещал Покровский. – Русские цари, полководцы, монахи – это сборище жестоких, ограниченных и невежественных эгоистов. Субъективный фактор – буржуазный миф. Все определяется законами классовой борьбы и логикой развития общественно-экономических фармаций!
Досталось от лектора и русскому народу: Великороссия построена на костях инородцев, утверждал он. Россия веками угнетала национальные окраины, проводя колониальную политику в ее худшем варианте.
Чем дальше длилась та знаменитая лекция, тем больше вопросов роилось в голове Щербакова. Что же получается? Ничего хорошего в нашей тысячелетней истории не было, и русским людям вообще нечем гордиться? А как же Невский, Донской, Минин, Пожарский, Петр Первый, Суворов, Кутузов, Ломоносов? А как же Пушкин, Лермонтов, Толстой? Было заметно, что такие вопросы возникали не только у Щербакова. Но кто бы посмел возразить всесильному академику?
В стране тогда развернулась мощная кампания по пересмотру дореволюционного прошлого. Катился шквал переименований городов, сел, улиц, заводов и пароходов, порой уж вовсе абсурдных. Перекраивались школьные программы, из библиотек изымались книги великих русских историков.
На субботниках сбрасывали с постаментов статуи царей и императоров, а заодно с ними памятники Минину и Пожарскому, Скобелеву, Ивану Сусанину, Суворову, Багратиону, Платову, Лазареву. В Новгороде отправили на переплавку памятник ополченцам 1812 года и уже подбирались к памятнику «Тысячелетие России». Уцелел он тогда просто чудом.
Много шума тогда наделало знаменитое «дело академиков», к которому тоже приложил руку Покровский. Были арестованы Тарле, Платонов, Готье, Бахрушин, Лихачев и другие видные ученые. Следом за ним прокатилась волна арестов краеведов, музейных работников. Всего этого было довольно, чтобы при одном упоминании имени Покровского у историков пропадала охота спорить с ним.
Пролетели годы. Рак горла давно свел в могилу яростного «большевика с пикой», прах его упокоился в кремлевской стене, а имя было присвоено Московскому университету. Казалось, что наследию Покровского ничто не угрожает, как вдруг, словно по чьей-то команде, в стране началась кампания по развенчанию «красного академика».
Сначала в «Правде» появилась разгромная статья, в которой покойного обвинили в очернительстве российской истории и антипатриотизме, а «школа Покровского» была объявлена «базой вредителей, шпионов и террористов». Испуганные ученики тотчас отреклись от учителя и принялись клеймить и опровергать своего вчерашнего кумира. Завершающим ударом стала рецензия на школьный учебник истории, написанный в традициях «школы Покровского» за подписью Сталина, Жданова и Кирова. Могущественные рецензенты констатировали «глубокое отставание исторического фронта»: «Преподавание конкретной истории выхолащивалось, подменялось голым схематизированием и абстрактным изучением общественно-экономических формаций. Вместо преподавания истории в живой, занимательной форме, с изложением важнейших событий и фактов в их исторической последовательности с характеристикой исторических деятелей учащимся преподносятся абстрактные определения, подменяя связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами».
И тотчас прекратились преследования историков и краеведов, перестали сносить «старорежимные» памятники. В вузы вернулись привычные дипломы и ученые степени. Школьные уроки истории снова стали увлекательными, расцветившись яркими событиями и действующими лицами. Увеличилось финансирование гуманитарных вузов, музеев, научных учреждений, истомившиеся в простое археологи смогли возобновить раскопки.
Это был настоящий переворот в общественном сознании! Щербаков тогда долго размышлял над тем, что же заставило Сталина фактически вернуть стране ее тысячелетнюю историю? Он догадывался, что у вождя были субъективные причины на столь радикальные меры, ведь Покровский в пылу полемики фактически отрицал роль личности в истории, в то время как роль личности самого Сталина к этому времени неизмеримо возросла. Любая газетная передовица, любая научная статья начиналась с цитаты вождя, его портреты украшали школы и кабинеты, а его имя носили города, улицы, колхозы, заводы и шахты.
Но дело тут было не только в личном тщеславии. Надвигалась война, и вождь понимал, что в этой войне люди будут сражаться и умирать не за абстрактные идеи, а за родную страну. Теперь война идет к концу, но впереди новые испытания. Надо добивать фашизм, надо восстанавливать лежащие в руинах города и села. Чтобы возродить изувеченную, пережившую горечь чудовищных потерь и страданий страну, снова потребуется небывалый патриотический подъем. К тому же еще неизвестно, как поведут себя нынешние союзники, и не придется ли воевать теперь уже с ними?
Поэтому, безусловно, права та девчонка в розовом берете, похоже, ставшая зрелой, умной женщиной. Нельзя отрекаться от великого прошлого великой страны, нельзя сбрасывать с постамента истории ее героев, вдохновляющих потомков на новые подвиги!
Нажав кнопку пульта внутренней связи, Щербаков приказал помощнику:
– Срочно соедини меня с секретарем Новгородского горкома.
– Так рано же еще, Александр Сергеевич! – удивился помощник.
– А вот заодно и посмотрим, когда у него рабочий день начинается, – буркнул Щербаков.
…Телефон звонил резко и требовательно. Москва, понял Павлов. Сон как рукой сняло.
– Михаил Ефимович? Приемная секретаря ЦК. Сейчас с вами будет говорить Александр Сергеевич Щербаков. Ждите! – произнес строгий голос.
Потянулось тревожное ожидание, чем-то напомнившее Павлову те минуты, когда они вместе с Юдиным таились у железнодорожной насыпи в ожидании вражеского эшелона, который предстояло пустить под откос.
За Щербаковым утвердилась репутация жесткого руководителя. Все помнили, как страшной осенью сорок первого года он железной рукой наводил порядок в охваченной паникой Москве, когда мародеров и распространителей вражеских слухов ставили к стенке без суда и следствия, а драпающих из города руководителей с позором лишали должностей и партбилетов.
– Здравствуй, Павлов! – раздался в трубке хрипловатый голос секретаря ЦК. – Как дела?
– Нормально, товарищ Щербаков! Работаем!
– Ко мне обратилась с письмом директор вашего музея Константинова. Просит помощи в восстановлении Новгорода и его памятников. Что она за человек? Твое мнение?
– Мнение неоднозначное, товарищ секретарь Центрального Комитета, – осторожно ответил Павлов. – А что? Нужно искать замену?
– Ты погоди с заменой. У меня сложилось впечатление, что эта твоя Константинова болеет душой за нашу славную историю. Ты помогай ей, а я буду помогать вам отсюда. Кстати, у меня для тебя хорошая новость. Иосиф Виссарионович поручил нам подготовить список городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Мы решили включить в этот список и ваш Новгород.
– Спасибо за заботу, Александр Сергеевич! – дрогнувшим голосом произнес Павлов. – И будьте уверены, новгородцы не подведут!
– И еще. Константинова пишет, что мы можем потерять памятник «Тысячелетие России». Этого нельзя допустить! Это ведь не просто памятник, это символ нашего Отечества. Немедленно займитесь его реставрацией, и чтоб к ноябрьским праздникам памятник стоял как новый!
– Будет сделано, товарищ Щербаков!
– Ну вот и славно! Передавай Константиновой от меня привет. Скажи, что я ее помню.
Телефон замолчал.
Павлов облегченно перевел дыхание и крикнул секретарше:
– Константинову ко мне! Мигом!
– Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! – с порога напустился на Тамару Павлов. – Если к ноябрьским праздникам мы не восстановим памятник, с меня башку снимут! С тебя, кстати, тоже!
Чуть успокоившись, проворчал:
– Ладно, давай вместе думать, как быть. Что нужно в первую очередь?
– Прежде всего, нужен реставратор по работе с металлоизделиями, причем специалист высочайшей квалификации, – не задумываясь, отвечала Тамара. – Другой тут просто не справится.
– И где я тебе найду такого кудесника?
– Помнится, работал еще до войны в ленинградском Эрмитаже замечательный реставратор Николай Александрович Чернышев. Мы к нему обращались в самых трудных случаях. Так он спасал экспонаты, с которыми все уже распрощались. Умница, интеллигент, эрудит, и, кстати сказать, потомок знаменитого графского рода Чернышевых. Вот только… – замялась Тамара.
– Что только? – насторожился Павлов.
– Его арестовали по политической статье. Выслали куда-то за Урал. Что с ним дальше случилось, мне неизвестно. Может быть, спросить у чекистов? Они должны знать, куда его сослали.
– Ладно, попробую.
…– Вы хоть соображаете, о чем просите?! – возмутился начальник городского отдела НКГБ. – Да кто вам позволит привлечь к государственному объекту осужденного по политической статье?
– Нет так нет, – не стал спорить Павлов. – Только учти, майор, вопрос на контроле в ЦК. Если мы не восстановим памятник, то Москва спросит не только с меня, но и с тебя тоже.
Аргумент, похоже, подействовал.
– Ладно, – проворчал чекист. – Попробуем поискать вашего графа.
Через пару дней Тамару снова вызвал к себе Павлов.
– Нашелся твой Чернышев! – весело объявил он. – Причем совсем рядом нашелся. Воевал рядовым-топографом на Волховском фронте, сейчас находится на переформировании.
– А как нам его заполучить? – с замиранием сердца спросила Тамара.
– Это уж моя забота.
Через три дня перед Тамарой предстал высокий сутуловатый мужчина в поношенной солдатской шинели. На породистом лице с внушительным носом светились умные веселые глаза.
– Рядовой Чернышев прибыл в ваше распоряжение! – симпатично картавя, представился он.
Вопрос о восстановлении памятника «Тысячелетие России» был вынесен на заседание городского совета. Сделав короткое вступление, Юдин представил собравшимся реставратора Николая Александровича Чернышева.
– Памятник находится в критическом состоянии, поэтому для его спасения потребуется большая и сложная работа, – начал тот. – Многие детали утрачены, чтобы предотвратить новые утраты, нужно срочно собрать все фрагменты, обнести монумент колючей проволокой и обеспечить охрану. После этого можно будет приступить к реставрации.
– Что вам для этого понадобится? – спросил Павлов.
– Прежде всего, бригада опытных строителей, подъемный кран и…
– Людей не дам! – перебил его присутствовавший на совещании начальник стройучастка, стукнув по столу протезом в черной перчатке. – У меня каждый рабочий на счету. Город в руинах, воды нет, электричества нет, народ в землянках ютится. Не до памятников сейчас!
– Понимаю тебя, Семен Петрович, но и ты нас пойми, – примирительно сказал Юдин. – Это ведь не просто памятник, это Россия в бронзе! Не можем мы оставить ее в таком виде!
Юдина неожиданно поддержал начальник горотдела НКВД.
– Мне вчера был звонок из Москвы. Восстановление памятника – это вопрос политический, – внушительно произнес чекист. – Вопрос берет под личный контроль Северо-Западное управление Аэродромного строительства НКВД СССР.
– Ну хорошо, рабочих я дам, – смирился начальник стройучастка. – Но крана у меня нет, хоть убейте. Могу дать лебедку. Что еще?
– Еще крепежные болты, свинец для чеканки швов, доски и гвозди для лесов, – перечислял Чернышев.
– А луну с неба тебе не нужно? – буркнул начальник стройучастка. – Ладно, будем искать.
Восемь работяг в заношенных телогрейках молча слушали Чернышева. Выслушав, отправились собирать разбросанные по всей площади фигуры царей, князей и полководцев. Кряхтя от натуги, грузили бронзовых истуканов на тачки и везли к подножию монумента, уже обнесенного колючей проволокой.
Теперь надо было придумать, как затаскивать фигуры огромной тяжести на десятиметровую высоту. Слово взял пожилой бригадир Зеленков. Его идея была проста и остроумна: вкруговую обнести памятник лесами, потом положить наклонный настил из досок, а на него – рельсы от уцелевшей немецкой узкоколейки. На рельсы поставить вагонетку, наверху закрепить треногу и обычную лебедку. Дальше уже просто: кладем железных мужиков на вагонетку и тащим по настилу к своему законному месту.
– Голубчик, да ты гений! – вскричал Чернышев. – Дай я тебя обниму!
– Я тебе не девка, – отмахнулся бригадир. – Ты лучше потом проставиться не забудь!
– Когда закончим, устроим пир на весь мир, – засмеялся Чернышев.
Прежде чем подымать фигуры памятника, с ними пришлось много повозиться. При падении с высоты они деформировались, особенно трудно пришлось с восстановлением державы. Секторные плиты огромного шара погнулись, приходилось по многу раз поднимать и опускать их вниз, чтобы исправить и подогнать. И так с каждой из 350 частей и деталей! Одних только крепежных болтов понадобилось полторы тысячи, свинцом зачеканили 150 метров шов. С огромным трудом выправили искореженный православный крест.
…Пробегая по несколько раз в день мимо памятника, Тамара уже твердо знала, что он будет восстановлен.